Лашкова Вера - Мастер и «Маргарита»

Сегодня у Петровича был прекрасный день. Он отработал свою смену без происшествий и теперь шел по залитой весенними лучами солнца улице, размышляя о вечном. Воздух потеплел и кокетливо предлагал сбросить зимние вещи и предаться всеобщей природной радости, но потом обдавал ледяным порывом ветром и ёрничал птичьими голосами оттого, что так ловко всех обманул.
«Вот тебе и Слоненок! Напугался я, конечно. И зачем только полез без разрешения? Еще и кааак заорет — я думал, конями двинусь. Все, думаю, разметелит пацана в станке, а мне перед верхами отчитывайся. Скажут, что же ты, Петрович, за студентом не уследил? А я что? Не скажу же я, что в это время у Панпаныча в подсобке был? На торжественной дегустации. Дегустация-то несанкционированная. Но нет, пронесло — это он мышь заметил. Мышь! Да у нас в армейке этих мышей за здрасти, как родных принимали, подкармливали даже. А этот — вот, дурачок! Молодежь пошла — пальцем не тронь. Хотя, че с него взять: пацан хиленький, очкастый, еще даже пэтэушку не закончил. И старается Слоненок. И говорит в нос, как Слоненок из мультика: “Прииииивееееет тебе от уууууудааава…” Так ему кликуху и прилепили».
Тротуары заметало пылью провинции, которая осталась от пережитой зимы, и пока ее верный дружок-снежок растаял и позорно сбежал под жаром лучей, пыль, рожденная из пескосолянки, осталась валяться неприкаянной. Вскоре ее должны были смести дворники и убрать подметальные машины, но пока ветер раздувал ее в разные стороны, и люди откашливались и терли глаза.
«Кха-кха… Хоть бы убрали этот песок. Ну невозможно! Хоть самому собирай и на дом вези. Как раз хотел баньку заложить, но цены-то, цены на материалы! Ну и ну… Так, наверное, с миру по нитки, че-то и наберу. Тут — песка, там вот, с развалюхи около Ваничкиных, и кирпича можно того… подтырить. А цемент — и на работе, с базы, по ложечке — раз-раз, пока Панпаныч не видит — и туда его! И на баньку!»
Петрович мечтательно улыбнулся и потер глаза кулаком. Ветер трепал его залихватски расстегнутую спецовку и кончик смешно натянутой на затылок, как у гнома, шапки. Пыль скрипела под тяжелыми рабочими ботинками и взвивалась в воздух от каждого шага.
«Кха-кха… Что это в руках у этой бабы? В руках у нее были отвратительные желтые цветы. Кха-кха... Чтоб их! У меня же аллергия! Так… Скоро снова, чую, траты — женский день, как-никак. Ольке тюльпанов куплю. Она у меня любит их. Да только цены-то, цены на эти тюльпаны! Ну и ну... Ладно, Ольке-то и не жалко — любимая жена, все-таки. Эх, мне бы с клумб, и с миру по нитке… Но как-то не по-мужски это. Ольке только лучшие тюльпаны. Жалко, что Петруха еще скидываться не может. На подарок мамке. А то пошел бы к нам в цех — ух какой работник! Придет, скажет: “Че, маман, вот те с получки подарок”. Вот Олька-то удивиться!»
Петрович тихонько захихикал. Он прошел мимо торговок с поддонами благоухающих мимоз, которые тоже порошило пылью, отчего они становились цвета бледного яичного желтка от фабричных кур-несушек. Но солнце светило так, что даже унылые желтые соцветия казались творениями глобального замысла.
«Гляди-ка, прям как у бабушки в деревне цыплята-курята. Я мальчишкой так тискать их любил, что однажды чуть до смерти не залюбил. Дааа… А вот интересно, если бы я мелкий себя сейчас увидел, что бы я себе сказал? Похвалил бы я себя, гордился бы? Да не… Точно бы пятюню отбил! Вырос вон какой большой, жена есть, дом соорудил, яблонь понасажал, сын имеется и даже свою “ладу” недавно на нового “китайца” поменял. И чипсы меня ждут в любое время. Ну и чем я не молодец? Туууда его, красава! Себе мелкому так бы и сказал: “Петрович, не парься — после армейки и пту жизнь еще как хороша, еще и мастером станешь!” Так-то».
Петрович довольный собой цокнул языком. Он свернул в обычном месте, и чтобы не переходить несколько раз дорогу, приготовился перебежать трамвайные пути наискось. Уже привычно он покрутил головой, и уши его, которые топорщились из-под шапки в разные стороны, словно засветились от проходящих сквозь сеть капилляров солнечных лучей.
Петрович сделал было шаг, но вдруг его кто-то дернул за рукав. В недоумении он повернулся назад и поднял брови, приготовив во рту весь свой боевой лексикон, но остановился, увидев перед собой пожилого мужчину. Росту тот был не маленького и не громадного, на высоком облысевшем лбу были прорезаны глубокие морщины, правый глаз был черный, а левый зеленый. Петрович на секунду замер. Во рту замер и его боевой запас, на место которому пришел более нейтральный лексикон.
— Тьфу ты, черт!
— Верно.
— Вам че надо?
Мужчина загадочно посмотрел на Петровича и сказал:
— Бабушка уже разлила масло. А вы так и пойдете домой? Даже не свернете? Там наливайка открылась за углом. Зайдите, вы же хотите. Там такая продавщица — ух. Какой соблазн. Но масло бабушка уже пролила. Слышишь, Петрович?
— Ну и че? Ты кто ваще? Мало ли бабушек масло разливают? Ало! Мужик, ты бухой либо? Отцепись от меня! Иди ты…
Незнакомец продолжал странно улыбаться, не реагируя на агрессию. Петрович немного растерялся и суеверно схватился за пуговицу, внутри себя приговаривая: “Чур меня, чур!” Было что-то в этом мужчине неприятное и словно потустороннее, и неясным оставалось, откуда он знает его отчество. За несколько секунд Петрович решил, что не хочет искушать судьбу, отдернул руку, которую все еще придерживал за спецовку незнакомец, и круто развернулся в сторону пешеходного перехода.
«Черт его знает, что за наркоманы тут ходят и о каком масле речь? Так нарвешься и без кошелька, и без штанов, и с ножом в бочине окажешься. И реально, а если там и правда какое-то масло? Значит, скользко? И грязно, раз пыль в ней слиплась. И это сколько там масла вылилось? Какие убытки — на масло цены-то, цены! Ну и ну… Масло, масло… Олька говорила, в магазин зайти.... Так… Че мужик-то этот так пялится?»
Мужчина действительно продолжал с улыбкой смотреть на Петровича. Его фигура в черном пальто удалялась и все больше скрывалась за пылевой вуалью по мере удаления Петровича. Солнце, словно сомневаясь в том, что в его обязанность входит освещение незнакомца, спрятало свои лучи в большую тучу, но потом все таки решило вернуть их земле. Мужчина раскинул руки и выкрикнул:
— Как выглядела бы наша планета, если бы с нее исчезли тени! Стоит ли идти привычным маршрутом? Может, стоит попробовать новое или хорошо забытое старое? Соблазны не всегда плохо, ты представь момент удовольствия — здорово же? А, Петрович?
Слова, которые Петрович ранее деликатно заменил на более нейтральные, вырвались наружу под хохот незнакомца. Петрович плюнул себе под ноги, сунул руки в карманы и пошел быстрее. Он хмурился из-за того, что какой-то непонятный субъект нарушил весь ход его мыслей и изменил траекторию движения, и теперь пришлось переходить дорогу в положенном месте аж два раза, потеряв при этом целые три минуты драгоценного послерабочего времени.
«И че только эти… неприкаянные… вот какое слово знаю! Да, неприкаянные по городу шатаются. Вот какой от них толк? Я вот мастер, я на заводе работаю и молодняк учу. И семьянин, вроде, неплохой. От меня-то точно толк есть. Мож, их пожалеть надо? Ну не пойдет человек от хорошей жизни к людям приставать. У нас на заводе был один такой. Полюшка. Да, помню, точно, Полюшка. Вроде, и нормальный мужик, а как помутнение найдет, ну, по понятному делу, — все, ко всем приставать начинает. А потом начинает завывать песню “полюшко-поле”. Несчастный мужик — никого у него. И где сейчас — непонятно. А этот вот? А если бы на моем месте Олька была? Еще привяжется такой… Тьфу ты, черт!»
Петрович больше не оглядывался. Постепенно к нему начало возвращаться хорошее настроение. Солнце, тоже уставшее после своей смены, спряталось за городскими крышами и лениво подбирало на ночь оставшиеся лучи, как станочник собирает после работы стружку. Воздух больше не кокетничал, стал серьезным и холодным, как зимой. Пешеходы, в основном одетые в темные, немаркие пуховики, среди которых иногда появлялись отчаянные и бесстрашные перед пылью провинции светлые пятна, стали двигаться быстрее. Лица, которые при прикосновении подбадривающих солнечных лучей и в предвкушении весны, пропускали иногда улыбку, снова нахмурились. Пыль же тем временем, казалось, тоже решила прикорнуть в ожидании суженого-дворника, который вернет ее к истокам — к клумбе, газону или просто к земле.
Петрович застегнул спецовку, натянул шапку и опять засунул руки в карманы. Он ежился, но грелся о мысль о том, что ждет его дома. Он уже словно вдыхал аромат жаренной картошечки и жирненьких котлет, чувствовал на зубах хруст соленых огурчиков и квашеной капустки. Ощущал, как крепко вцепляется в него маленький Петруха, который ждал отца весь день, и как легко прикасается Олька, от которой вкусно пахнет шампунем. И пусть дьявол мутит воду, пусть проходит время, пусть все остается неясным — эти чувства для Петровича были реальнее всего и важнее всех важных тайн мироздания…
Наконец Петрович подошел к магазину, зашел внутрь, взял тележку и начал перебирать в голове список, который вчера диктовала ему Олька. Подробностей он не помнил, но узнавая на полках уже виданные на кухне упаковки, скидывал их в тележку и ставил в голове галочку около воображаемой номенклатуры. Вспомнив ворчание Ольки, Петрович на всякий случай бросил в тележку шоколадку. Петруху он решил порадовать какими-то печенюгами, с упаковки которых улыбалось детское лицо. Именно по нему Петрович понял, что содержимое пачки точно должно быть для ребенка. Себя он тоже не обделил и посетил один из отделов, после которого тележка стала задорно позвякивать.
— Че-то еще надо. Вот хочу не могу! А вот чего?
Петрович очутился возле хлебной витрины. На ней красовались пышные и румяные, как девки в русском народном танце, булки. Петрович вздохнул. И девки, и булки — темы всегда приятные. Но касаемо булок, врач на медосмотре сказал, что с такими удовольствиями нужно завязывать. А касаемо девок — в голове всплывало Олькино лицо, которое также таило вред для здоровья, как и злосчастные булки.
Петрович снова вздохнул и пробежался взглядом по витрине. На постаменте отдельно красовались пиццы. Особенно манила с красно-зелено-белым центром и толстыми краями «Маргарита». Петрович словно снова стал юным, едва вернувшимся из армии пацаном, который бежал на свиданку к своей любимой Ольке. Он вспоминал, как с первой зарплаты купил им двоим по куску «Маргариты». Мелочь после покупки гремела в кармане, пицца по нынешним меркам была скверная, но тогда для них это было лучшее блюдо. Присутствовало в ее поглощении что-то сокровенное, касающееся их обоих: его дар возлюбленной среди малоденежья и ее принятие среди дефицита, что-то для них только общее и что-то многообещающее…
Петрович в третий раз вздохнул и взял «Маргариту». Целиком. Ведь теперь делить ее будут на троих. Петрович гордо водрузил коробку с пиццей на вершину покупок в тележке и повез ее на кассу.
— И че… Цены-то, цены… Ну и ну… Но туда его! Это разок можно.
Петрович бормотал себе это под нос, не отрывая взгляда от покупок. Внезапно он поднял глаза, словно почувствовав неладное, и увидел перед собой того самого странного незнакомца с улицы.
— Ну как, Петрович, мастер обрабатывающего цеха, соблазнился на Маргариту?
Петрович раздосадованно дернул тележку. Не будь он в людном месте и с драгоценной поклажой, которую ждут дома чуть ли не больше, чем самого Петровича, он бы ему показал!
— Ты че пристал?! Отвали, ну!
И словно обижаясь на то, что незнакомец назвал соблазном его драгоценную пиццу, с которой его связывали такие трепетные воспоминания и которую он с любовью вез жене и сыну, и только в последнем случае — самому себе, Петрович неожиданно для себя выпалил:
— Мне ваще нельзя, я Ольке ее купил!
И сам удивился, с чего бы ему отчитываться перед незнакомцем. Но тот расхохотался, раскинул руки, чуть не сбив стенд с акционными консервами, и громко проговорил:
— Молодец, Петрович! Вот, вроде, много грешков за тобой водится, а что-то в тебе есть. Молодец. Хорошего тебе вечера. Как про одного Мастера сказали: «Он не заслужил света, он заслужил покой». Вот и про тебя также говорю. Ну давай, пока!
И незнакомец растворился в воздухе. Упала и стукнула одна акционная консерва. Петрович, разинув рот, смотрел на место, где только что стоял незнакомец. Продавщица в фирменном жилете спросила о его самочувствие. Завибрировал телефон. Звонила Олька. Среди зала стояли

Мастер и «Маргарита».

*в тексте содержатся отсылки и цитаты из произведения М. Булакова “Мастер и Маргарита”