Лачек Варвара - Слеза виноградной лозы

1.
ЯР СМОЛЕНЩИНЫ

И пришла беда в деревенский тыл,
Скособочилась липа жёлтая,
За окном пустырь, да по жилам — стынь,
Под ногами хруст мёртвых жёлудей.

Шумный мир затих, зоркий Бог ослеп,
Задымился яр Монастырщины,
Растеклись огнём по живой земле
Боль всеобщая, горе личное.

Чернорёберность опустелых хат,
Словно впадины душ потерянных,
Им бы жить в сердцах, не на облаках,
Где с небес звучат песнопения.

Им бы свет нести в каждый божий день,
Да добро творить, сколь отмерено.
"Я успею, мам, пусть и тяжко мне,
До своих дойти сквозь безвременье" —

Тихий голос-плач шёл из самых недр,
Харкал кровью ров, бился при смерти.
Там тела лежат на замёрзшем дне,
Но любовь сильней мёртвых выстрелов.

В то мгновенье мать, заслонив собой,
Превратилась в щит — песнь неистову:
"Мальчик мой родной, вот он - главный бой,
В нём за нас двоих нужно выстоять!"

Он стонал и полз по полям седым,
След от ног босых цвета алого,
За спиной горел мир его святынь,
Да и детства вкус стал отравою.

А мальчишка, верь, не замёрз в снегах,
Глубоко, как вдох, слово матери,
И дошёл за тех, кто тогда не встал —
Сквозь горячий лёд вечной памяти.

Я стою сейчас, дочь времён иных,
У надгробных плит, липы сгорбленной,
Подо мной земля навсегда живых
И застывший крик дикой горлицы.

2.
ДЕВЯТАЯ ПЛАНЕТА

Сжимая пространство чужого плеча,
срывая завесу с предчувствий,
я вижу безрадостной жизни причал,
и Бога завет вездесущий.
Что поводом будет для шага наверх –
Мидáсова вера, безместье?
Безвольно бегущий по лезвию век
давно уже слеп и невесел.

Мосты догнивают под рокот грехов,
Хельхéйм обнимает всё крепче,
Незыблемость душ не вмещается в гроб,
сколоченный правом на вечность.

Громоздкая вязь неподатливых слов
ложится на белые стены,
А вороны кру́жат, встречая орлов,
над точкой незримого «Nemo».
По лестнице в небо дорога трудна,
планета девятая, где ты?
То быль или нéбыль, то рай или ад, –
ищу я Единственность в этом.

Как Маленький принц, сквозь седой звездопад
вторгаясь в глубины Вселенной, –
хочу отыскать нераспроданный сад,
но вижу тиранов и пленных.
Фонарщик упрямо бредёт вдоль орбит,
в мешок собирая осколки,
Пусть путь и не прям, и фонарь был разбит,
но тот, в ком светило, – не сломлен.

Спасая горящий в грудине огонь,
цепляясь за корни Пангéи,
В погоне за счастьем, что выше всего,
мир станет немного добрее...
Расширив пространство родного плеча,
измерив спокойствие ветра,
Ты знаешь, мой странник,
последний причал –
искомая всеми планета.

3.
ПОЛНОЧЬ ТРУДНОГО ДНЯ

Духота сушит век, так похожий на вырванный стебель,
соль небес слишком едка и жжёт многословный язык,
На расхожей земле нет ни зёрен, ни всходов, ни плевел,
но я верю в рассвет и слезу виноградной лозы.

В очертаньях деревьев ни проблеска прежней свободы,
хрупкость кости миров да насмешливый дятловый стук,
В небиблейской игре очень важен любой из Исходов,
чтобы судном Харона измерить его пустоту,

Время, /холод огня/, остывая с годами, сжигает
свет, как меру длины и избыток себя самого,
Очень сложно понять в исступлённом разрозненном грае,
на каком круге ты и кого предпочёл из богов.

Вот эпоха свершений – ты видишь её тяготенье
к повторимости дней, к упрощению мыслей и форм...
Наши души – мишени, а вера – лишь сходство стремлений,
и алеет под ней всепрощающий нас эшафот.

Но есть миг возвращенья – в устойчивость трепетной ивы,
в молчаливую мудрость неспящих ночных фонарей,
Путь к себе бесконечен, как пуля, летящая мимо,
как прозрачность слезы у ещё не грешивших детей.