Ханова Елена - "Само совершенство..."

Само совершенство

Говорит мне: "Подвинься…" и мой занимает стул,
принимает серьёзный вид, деловито пишет…
Я смотрю удивлённо: растрёпан, небрит, сутул,
не мальчишка давно и веса чуток излишек…
Как он только летает? Пропеллеры? Парашют?
Ничего не заметив, роняю: "Ты правда…Ангел?".
Он обиженно хмыкнув, сверяет с два-Гис маршрут,
улыбается нагло,
мол, примите под роспись, любите таким, как есть.
"Чаю будешь, Хранитель?". На время бросает гаджет.
(Неудачная шутка? Коварная чья-то месть?…
Ворошу варианты…). Он блинчик вареньем мажет.
Произносит: "Ты это, жалуйся, если что,
подсоблю, чем умею, приставлен к тебе за этим".
Умиляет донельзя его благосклонный тон –
снисходительное терпение к малолетним.

Не ругаться же с ним. Всё меньше гора конфет,
рядом ворох обёрток. Повторно наполнен чайник.
И чему удивляться, привыкшей к заботам мне,
"чудо в перьях" доверено небом едва ль случайно.
И теперь мы с ним рядом. И кто из нас кем храним?
Но когда мне дождливо, он молча умеет слушать.
Раскрывая с поломанной спицей узорный нимб,
бережёт, как зеницу и следом бредёт по лужам…

Смотри, ныряют синие стрижи

Смотри, ныряют синие стрижи
в малиновые сумерки заката…
а знаешь что, давай с тобой сбежим,
не пользуясь ни компасом, ни картой.
Маршрут пройдёт вдали от шумных трасс,
по улочкам приморских городишек,
где каждый двор, едва завидев нас,
в кулёк насыплет семечек и вишен.
На великах, попутками, пешком,
туда, где не видал никто Макара,
где речка серебристым ремешком
луга перехватила, где отары
несметные звенящих комаров
и хор лягушек круче чем Карузо,
кормить пятнистых бархатных коров
початками молочной кукурузы.
В посёлочке, заросшем лопухом
и маками по самую макушку,
за полцены во дворике глухом
на летней кухне снимем комнатушку.
Нас навестит с утра хозяйский кот,
презрительно прищурясь: «городские»?
И мы застрянем здесь на целый год,
и за него десяток добрый скинем.
Ромашково-люпиновый настой
вдыхать легко, любить светло и тихо,
ходить в простом и речью быть простой,
смотреть как солнца алая шутиха
с шипением касается воды,
и в домиках захлопывают ставни…
И хор цикад поёт алаверды
тебе и мне, и лету неустанно.

Сад небрежен

Сад небрежен как щёголь, слетевший с катушек,
от трёхдневной щетины травы у крыльца
до напившихся хмеля лимонниц и мушек,
и раздувшейся жабы в тени мокреца.
Он не помнит, что давеча стало причиной
для разгула стихии в безветренном дне,
кто оставил зарубку ножом перочинным
в сердцевине ракиты. Но радуясь мне,
улыбается сонно и смотрит украдкой,
как бреду, отводя паутины зрачок,
и воды зачерпнув из разваленной кадки,
наклоняюсь устало над грядкой. О чём
вспоминается саду в сентябрьской дымке,
когда лета ещё не простыл влажный след
и в высокой космее сверчки-невидимки
разливают по струнам немеркнущий свет?
И звучат, бередя до изнанки, озноба,
эти скрипки печали, печаль высоты.
Мы свидетели и соучастники оба
уходящей натуры – его красоты.