Грушихина Екатерина - Где каждый шорох с Богом говорит

***
«В деревне Бог живёт не по углам»
/И. Бродский/

Как хорошо, когда тебе пятнадцать,
И у тебя есть дедушка и ба,
И ты еще способна восторгаться
Тем, что у неба кромка голуба.

До подмосковной дачи в Востряково*
Летишь электропоездом мечты,
Подумаешь – сидения дубовы,
Зато воздушна и пластична ты!

От станции – три километра полем,
Ступаешь в колокольчиковый рай,
В котором воздух росами намолен,
А травушка потворствует ветрам.

Идёшь себе, не то – дитя природы,
Не то – подросток в де́вичьих страстях,
Не метеозависим от погоды,
Не ищешь катастрофы в новостях.

Идёшь себе. Как прежде – пруд болотист,
Всё мшистее и лиственнее лес.
А солнышка полуденного оттиск
Лисичками рассыпан по земле.

Скрипучее визжание калитки,
Мурлыканье соседского кота.
Ты чувствуешь любовь в переизбытке
И та любовь не может перестать.

Она ночует в глади васильковой,
А по утрам над крышами парит,
На подмосковной даче в Востряково,
Где каждый шорох с Богом говорит.

Востряково* — остановочный пункт Павелецкого направления Московской железной дороги в городе Домодедово городского округа Домодедово Московской области

***

«— Где тут погост? Вы не видели?
Сам я найти не могу. –
Тихо ответили жители:
— Это на том берегу.»
/Николай Рубцов/

Запоро́шило, завьюжило,
Как полсотни лет назад.
Снег кокосовыми стружками
Устилает «город - сад».
И не плачется, не воется –
День заботами увит,
А судьба моя – раскольница,
Оморочить норовит.

А судьба моя – Путятишна,
Позабавилась сполна,
С языка снимаясь ятями,
Истончаясь как струна.
Нараспев привольно стонется,
Как шарманку ни крути.
А судьбина вражьей конницей,
Басурмановой, летит.

Начищаю тело бренное,
Навостряю два крыла,
В мир, где море по колено мне,
В дом, где маленькой была.
Ниспадают перламутрово
Серьги старенькой ольхи,
Тополя с глазами мудрыми –
Как святые из стихир.

Ясноокая провинция,
Детства нежная душа,
Там и булка круглолицая,
Будто радости ушат.
Пролечу вечерней зорюшкой
Мимо булочной, в кино.
Далеко́-далёко горюшко
Для меня припасено.

Обогнув речушки старицу,
Окажусь на мостовой –
Самоцветами хрусталится,
Городок вовек живой.
По ссутуленному мостику
Вдоль по радуге сбежать
В край, где папе двадцать
с хвостиком,
Ну, а маме – срок рожать.

Перелётными апрелями,
Январями из слюды,
Папа катится на велике,
Оставаясь молодым.
И не ведает, хороший мой,
В небе делая круги,
Что метелью запорошенный,
Он – трагически погиб.
—
Начищаю тело бренное,
Навостряю два крыла,
В мир, где море по колено мне,
В дом, где маленькой была.

К столетию со дня гибели Сергея Есенина

Где-то там, в Англетере, в свечении модных люстр,
В сердцевине страны и в её пропито́м подбрюшье,
Был ли полон стакан, в то мгновение, был ли пуст?
Исаа́кий* крови́т – богоборческим злом разрушен.

Над твоими березками – Родины едок дым,
У речушки твоей – поросло камышами устье.
Ты один в Англетере и смертной тоской томим,
Отдохни, Серёжа, даст Бог, поутру́ отпустит.

Исцели же, Господи, «люди Твоя» больных!
«Человеком чёрным» рассвет ползёт неизменно,
Петроград, Ленинград — его площади так тесны,
Его реки вспороты, синькой бурлят по венам.

Примелькался Эрлих**. На кой он пришёл в тот час?
И не друг, и не враг. Ни краю́шка, ни серединка.
«До свидания, друг мой...». Вот только не надо в пляс,
Балагурьте не слишком – де пьяница и паяц.
Отчего же народец отплясывал на поминках?

Да прозри же, Господи, «люди Твоя» слепых.
Потолок в Англетере высок, отчего же упало небо?
На чужой стороне не случилось святой тропы,
«Гой ты, Русь...» – молельня от це́рковки до избы,
Где поют тропарь и заздравные служат требы.

Отдохни, Серёжа. Как просто навек уснуть,
В ленинградскую стужу шагнув из рязанского лета,
Чтоб черёмуху белую словом облечь в весну,
Воспевая Россию – единственную, одну.
—
И родиться – поэтом. И умереть – поэтом.

** Эрлих — Вольф Эрлих. Друг Сергея Есенина в последние два года жизни поэта. По одной из версий причастен к убийству Есенина.