Чубченко Вера - Январские розы

– Давайте вот эти, беленькие, пять штук, пожалуйста. Да-да, в упаковку и в бумагу сверху, мне в театр. Чтобы достояли до конца спектакля, – с какой-то оправдывающейся интонацией говорила она.
Анечка Сазонова расплатилась за букет и выскочила из подземного перехода на перекрестке «Чеховской», «Тверской» и «Пушкинской», где обычно покупала цветы. До многих театров отсюда было рукой подать или ногой дотопать, кому как нравится.
Сегодня она торопилась. Прохожие спешили в церковь в рождественский сочельник, а она – в театр. Театр был ее храмом. Обычно в выходные и праздничные дни удавалось спокойно пройтись по центру, выпить капучино или карамельный раф, откушать десерт. Ей нравилось это устаревшее слово «откушать», от которого веяло дореволюционными временами, иным укладом и скоростью жизни. Анечка трудилась в библиотеке и слыла любительницей классической литературы.
Но сегодня в доме были гости, две супружеские пары родительских друзей, которые всенепременно просили Анечку «что-нибудь сыграть», и отделаться от них было не так-то просто. Нет-нет, она с уважением относилась и к кругленьким и румяным Петру Аркадьевичу и Анастасии Владимировне, и к сухощавым Вениамину Андреевичу и Лидии Карловне, которые высоко ценили ее музицирование. Но театр… Самым страшным кошмаром, изматывающим несчастную девушку, был тот, в котором она опаздывала на спектакль или вовсе пропускала театральный выход по забывчивости. В реальности Анечка опоздала однажды, перепутав время начала спектакля в выходной день. В тот самый театр, куда сердце и ноги неумолимо влекли ее сегодня.
Еще одной страстью Анечки была музыка. Она играла на фортепиано и сочиняла мелодии. Но кому об этом расскажешь? Прагматичные родители не разделяли ее интереса, подружки помышляли о кавалерах, и иные мысли у них считались «старомодными» и «непрактичными». «Если бы ты хоть деньги на этом зарабатывала», – уныло тянула эффектная брюнетка Лина, соседка по лестничной площадке. Анечка же любила сам процесс творения и авторских терзаний. В глубине души ей хотелось и славы, и известности, но в первую очередь – интереса к ее музыке, а не денег, вернее, не только денег. Писать на заказ не получалось, связей у нее не было, так и работала – в стол. Музыка требовала вдохновения, за вдохновением Анечка ходила в театр.
Больше всего она любила приходить в театр с цветами. Это создавало дополнительное ощущение праздника – возможность подарить радость актеру или актрисе, которые произвели на нее наиболее сильное впечатление в спектакле или «по совокупности заслуг». Благодарность переполняла, хотелось протягивать цветы на сцену во время поклонов, рассказывать актерам лично о пережитых эмоциях. Чаще всего признательность во второй или третий поход на спектакль находила выражение в розах и хризантемах, реже – в иных цветочках. Иногда она не выдерживала и ждала кого-то на служебном входе, торопливо и восторженно говорила в течение минуты или двух, затем раскланивалась с актерами и в приподнятом настроении возвращалась домой. Это случалось редко, потому что подойти Анечка решалась только к тем представителям актерской профессии, за кем наблюдала на сцене не один год, неоднократно пересматривая все доступные спектакли. Насмотренность роднила ее с объектами восторга. Они уже не казались жителями другой планеты, чужими и далекими существами. Ее всегда удивляло, как по окончании спектакля актеры спешили к машинам и метро, обгоняя ее, в джинсах и бейсболках, в теплых шапках и кожаных куртках, в футболках и кроссовках. Заканчивалась театральная магия, и все возвращались к будничной жизни.
Анечка ходила в разные театры, знакомилась с репертуаром, узнавала актеров и режиссеров, неоднократно замечая, что в новое место никогда не тянет так сильно, как туда, где уже есть любимые постановки, где служат люди, чье мироощущение она разделяет.
Лина долгое время думала, что Анечка млела от любви к какому-то актеру, спешила на спектакли с его участием и исключительно его одаривала цветами. Попытки Анечки объяснить подруге, поправляющей десять раз на дню макияж, что она посещает не единственный театр, цветы дарит разным людям, и что именно театр служит для нее источником вдохновения, необходимым для создания музыки, не увенчались успехом.
Вдобавок коллега Аглая во время совместных обедов постоянно рассказывала про подругу своей матери, которая впала в депрессию от любви к известному и давно женатому артисту, предрекая Анечке подобную судьбу. После выхода очередного фильма или «культурного похода» подруги и коллеги периодически плотоядно рассказывали о фигуре или смазливой мордашке того или иного актера, «он такой красавчик», «с таким парнем я бы сходила на свидание», что претило Анечке. Наполненность, освещавшая любые внешние данные, всегда привлекала больше. Но подобное мнение тоже стоило держать при себе, поэтому она чаще благоразумно отмалчивалась.
Сегодня букет предназначался Игорю Антокольскому, которого девушка помнила с детства по сериальным ролям, но «рассмотрела» только в театре. Анечка была убеждена, что современное кино не дает объективного представления об актерском таланте. Режиссеры эксплуатировали определенную внешность или типаж сначала доброго/злого героя, золушки или стервы, со временем актеры переходили в возраст родителей и начальников главных героев, чиновников, соседей и т.п. В театре Антокольский поразил ее очаровательной естественностью существования в любой роли. Эта непринужденность выглядела настолько убедительно, что созданные им образы заставляли задуматься и долго не отпускали.
В их театре премьера. Новый год, новый спектакль. Символично. А она безбожно опаздывает. На высокой скорости Анечка пролетела нужный поворот, свернула во дворы. Пришлось замедлиться, осторожно ступая по заледенелому участку дороги. По обеим сторонам чернели корпуса машин, и еще один джип светил фарами прямо в лицо. И некуда было деться с этой обледенелой дороги. Но водитель джипа не поехал дальше. Можно спокойно выдохнуть и продолжать путь, пытаясь поспешать медленно. Она вывернула за театром. Встречная женщина в норковой шубе с отчаянием в голосе спрашивала, «Где же тут выход?». Анечка, не останавливаясь, махнула рукой в ту сторону, откуда пришла. В горле пересохло от быстрой ходьбы. Нос обжигал холод.
Она успела ко второму звонку. Скидывая второпях пуховик, услышала доброжелательный вопрос гардеробщицы: «Цветочки оставите до антракта?».
– Да-да, – быстро ответила Анечка, запихивая шарф в рукав пуховика.

***

На поклонах его внимание привлекла девушка в черной водолазке. К груди она прижимала букет белых роз, будто в кромешной ночи горела свечечка. Длинные каштановые волосы окутывали плечи. Она чем-то напоминала девушек из его юности: то ли выражением искреннего удовольствия от искусства на простом лице, не похожем на хищнический оскал современных столичных акул, то ли незатейливой одеждой, то ли стремлением делиться и дарить.
Поклоны закончились слишком быстро. Кроме белой свечечки-букета иных цветов в зале не оказалось, но девушка так и осталась стоять в проходе с вопросительным выражением на лице. Видимо, думала, что они выйдут еще раз. Да, в премьерном спектакле поклоны получились скомканными. Но это не столь существенно, отрепетируется.
Тяжело рухнул занавес, разделив мир актеров и мир зрителей. Антокольский устало улыбнулся коллегам и быстрыми шагами направился в гримерную. Премьерные спектакли выматывали до донышка. Хотелось поскорее выйти в сумрак и свежесть январской ночи. Но не вышло. Зашел режиссер, он имел обычай нескольких первых показов «разбирать полеты», указывать на то, что нуждалось в доработке, но и хвалить тоже. Антокольский любил Витю, который был немногим старше по возрасту и никогда не держался начальственно. Виктору удавалось сочетать строгость и простоту. Он делал скрупулезные замечания, после которых хотелось доработать, оправдать доверие. После ухода режиссера, Игорь взглянул на телефон, высветилось несколько пропущенных звонков и сообщение от Лены с просьбой купить хлеба.

***
Анечка выходила из зала в растерянности. Никогда еще ей не приходилось видеть таких коротких и скомканных поклонов. Все произошло слишком быстро, и драгоценный букет продолжал оставаться у нее в руках, расточая запах летнего сада.
Застегнув ярко-желтый пуховик и накинув капюшон на голову, Анечка выскочила на освещенную площадку перед театром, закутала букет в шарф и побежала направо. Она пыталась найти служебный вход. Безуспешно. С той стороны его не оказалось. Девушка вернулась, с трудом открыла тяжелую деревянную дверь театра. Неподалеку маячил бесстрастный охранник. «А где у вас служебный вход?» – выпалила она. «Налево и за угол» – безучастно отозвался страж порядка.
Инструкция оказалась точной, и Анечка застыла перед вратами святая святых. Раз в две-три минуты железные двери открывались, выпуская актера или сотрудника. Но Игоря среди них не было. Некоторые уходящие бросали быстрый взгляд на девушку и продолжали движение. Никто не курил и не останавливался поболтать. Около входа чернела пасть мусорки. Анечка поднимала глаза в небо, которое зимами смотрелось совершенно удивительно, будто тоже припорошенное снегом, сизоватое или белесо-желтовато-коричневатое. Такое никакими словами не опишешь. Было так холодно, что у Анечки даже глаза замерзли. Мороз схватил ее за икры, поднялся по коленям и опустился к ступням. Ледяной воздух выстудил всё внутри. Определенно, погода и легкая для такой зимы одежда не располагали к долгому ожиданию у «служебки». Когда Анечка взглянула на часы, оказалось, что прошло уже тридцать минут. Дальше начали стучать зубы. С желанием передать цветы Антокольскому и сказать пару теплых слов пришлось окончательно распрощаться. И домой цветы не возьмешь: родители будут расспрашивать о поклоннике. Не расскажешь же им о театре и букете для актера – засмеют…
С тяжелым сердцем Анечка распаковала букет, закрутила в шарф озябший нос, и через силу поставила розы в урну на квадрат подтаявшего снега. Пройдя пару шагов, она обернулась напоследок на пустую «служебку», оставленные цветы, и зашагала быстрее.

***

Антокольский вырвался в черный прямоугольник ночи. Под ногой неярко белел притоптанный снег. Из мусорной урны около входа маячили белые розы. Прозрачная упаковка уже начала запотевать. Жить цветам оставалось недолго.
Игорь остановился, внутри сработал стоп-сигнал. Почему эта свечечка букета так рано угасает, не успев никого обогреть? Наверное, девушка в черной водолазке ждала Славика или Тёму и не дождалась. А жаль, право. Славик недавно развелся и переживал непростые времена, а Тёму за три дня ввели в спектакль, и он очень нервничал. Любому из них этот букет немного поднял бы настроение. Были еще Юля и Клавдия Арнольдовна, но Юле цветов еще не дарили ввиду молодости и второго спектакля в карьере, а Клавдии Арнольдовне уже не дарили по прямо противоположной причине.
Игорь торопился, но цветы из урны смотрели на него с невыразимым упреком. И почему его задела эта история? Нерасторопная девушка не успела подарить цветы кому-то из юношей, пусть даже Юле или Клавдии Арнольдовне. И что с того? «Но она мерзла при температуре минус двадцать пять, – неприятно затянул другой внутренний голос, – это было важно». Важно для кого? Для девушки, для юношей? Не для тебя же? – едкий первый голос подтрунивал над Антокольским. Несмотря на справедливость внутренних замечаний, Игорь не мог пройти мимо, а стоял в растерянности. Белые цветы на фоне черной урны.
Антокольский схватил озябший букет из пустой мусорки, обтер кончики цветов и упаковки салфеткой и решительно двинулся на второй этаж.
– Клавдия Арнольдовна, – тихонько постучал в дверь Антокольский.
– Входи-входи, Игорек, – ласково отозвалась старейшая актриса театра, восьмидесятилетняя Бессонова. Она сидела у гримерного столика, поправляя седые букольки волос. Ее лучшие годы и роли уже прошли. Звезда трех советских фильмов семидесятых годов после перестройки снималась мало и преимущественно в эпизодах, да и то последний сериал с ее участием прошагал по телеэкранам не меньше десяти лет назад. В театре у Клавдии Арнольдовны дела складывались лучше. Она выходила на сцену в трех спектаклях, в том числе и в сегодняшней премьере.
– Это вам, – протянул опаленные морозом цветы Антокольский, – девушка на служебке передала.
– Ой, врешь ты все! – кокетливо рассмеялась Бессонова, – Наверное, поклонница какая принесла, а ты решил старухе передарить, чтобы твоя Леночка не ревновала. Но букет взяла с явным удовольствием, поднесла к сухонькому лицу и, зажмурившись, вдохнула тонкий аромат. Гримерную наполнил запах цветущего сада, почти как в родительском доме в Туле, подумал Игорь.
– Клавдия Арнольдовна, – Антокольский посмотрел на старшую коллегу с укоризной, – ну, какие поклонницы? Мне пятьдесят лет, через месяц стану дедом, дедом, представляете! А вы говорите, поклонницы… Посмотрите, седой уж почти, – он склонил голову в ее сторону, – скоро только Фирса играть и останется…
Бессонова беззвучно рассмеялась.
– Ох, Игорек, мне бы твои годы!
– Да, девушка хотела взять автограф для мамы. Сказала, что ее мама очень любит два фильма с вами, «Дорога» и «Куда глаза глядят». Но не дождалась, потому что замерзла. И очень просила меня передать. Я надеялся, что вы еще не ушли.
– А что за девушка? – почему-то поинтересовалась Бессонова.
Отыграв первое действие как по нотам, на втором Антокольский не дал себя подловить.
– Девушка как девушка, в коричневой дубленке. Я недолго ее видел.
– Ох, уж эти мужчины! – расхохоталась Клавдия Арнольдовна.
Сначала Антокольский хотел описать девушку ровно так, как она ему запомнилась, но вовремя спохватился, – как при минус двадцати пяти он мог видеть водолазку и юбку?
Он чмокнул старушку в морщинистую щеку и развернулся к двери. «Не засиживайтесь», – сказал Клавдии Арнольдовне на прощание. Игорь успел заметить радость Бессоновой, это искреннее, почти детское счастье от нескольких замерзающих цветочков и утвердился в верности принятого решения. Он передал затухающую свечку девушки в черной водолазке тому, кому она была нужнее всего в этот вечер.
Клавдия Арнольдовна жила одна и не торопилась домой, обычно уходя из театра последней. Ее единственный сын работал на севере и редко навещал мать. Стены театра и люди вокруг давали эффект присутствия в «большой жизни», который заканчивался по возвращении в пустую квартиру. А благодаря этим цветам Клавдия Арнольдовна будет держаться, зная, что она еще нужна молодым девушкам и их мамам.
Антокольский с удовольствием прогулялся до машины. «Не забыть купить хлеба» – напомнил себе, разогревая двигатель.

***
И взметнулась от клавиш, и разлетелась по комнате мелодия, пронзительная, как январская морозная ночь, как игра Игоря Антокольского в премьерном спектакле, как белые розы у «служебки» театра в мусорной урне.