Шушеньков Александр - Петр и Маня

Пенсионер Петр Хук жил в однокомнатной квартире старого четырехэтажного дома.
Чем хороша жизнь пенсионера?
Денег мало, зато свободного времени полно, и мозги пребывают в состоянии необходимой творческой расслабленности.
Чувствовал Хук зов сверху, и к старости не утратил юношесткого горения, а продолжал работать для души над нетленками – потому важным было для него сохранять состояние свободного парения.
Ведь, что нужно истинному поэту?
Компьютер и вдохновение.
Да еще – душевный покой и свобода от житейских коллизий.
Жизненный опыт и склонность к созерцанию вели Петра к главнейшим вопросам: кто мы, зачем мы, откуда пришли, куда идем?
Писать в стиле поэтов-песенников было противно; хотелось выдать нетленку в духе Гете, Мильтона или Данте. Но как этого достичь? Искал подсказку у классиков: перечитал всех исполинов от Гомера до Бродского, ознакомился с рассуждениями гигантов философской мысли, попытался постичь каноны иудаизма, христианства, буддизма, но…
Великие поэты сами блуждали в поисках, философы опровергали друг друга, а у отцов-основателей религий было столько противоречий!
Ной собрал на свой Ковчег всех зверей, да еще и «каждой твари – по паре»… Для чего? От доброты душевной? Как бы не так – едим их мясо за милую душу! И если уж на то пошло, зачем спрашивается, было ему спасать от грядущего Потопа малярийных комаров и энцефалитных клещей?
А Будда вообще заповедал не есть животных, но...
«Я же сам, подлец этакий, не могу без колбасы или селедочки, – сокрушался Петр. – Тушеный кролик, или запеченный гусь – это же пальчики оближешь! Подлец, истинный подлец!»
Да, конечно: Бог есть Любовь, уверяли еще классики христианства. Только вот странная она: все сотворенное должно поедать друг друга. Даже растения занимают лучшее место под солнцем, затеняя и уничтожая конкурентов. Только камни никому не вредят!
Вот и надо все замкнуть и выдать нечто обобщенное, чтобы в качестве основы – буддийский подход, но в сочетании с идеями Христа и ветхозаветным осмыслением!
Так думал Петр, мучаясь над поэмой «Камень Всемогущего». Трудно она шла, ох, как тяжело!
***
Маня весила пятнадцать граммов, от носа до кончика хвоста имела длину семь сантиметров, и была – по мнению местных кавалеров – весьма привлекательной девицей. Она обладала классической красотой: блестящие глазки, аккуратные ушки, ровные зубки, шкурка-шубка с белым брюшком, элегантный хвостик... А характер – легкий и незлобивый: всех любила, всех готова была поддержать. Единственное, чего хотела от жизни – чтоб к ней относились так же.
Но окружающий мир был далек от совершенства, потому что строили всем козни злые духи.
Когда стала чуть-чуть соображать, мать пояснила, что следует опасаться холодов, дождей, крыс, ворон, мышей из враждующих кланов, и – особенно! – кошек.
– Но, почему? – удивилась Маня. – Мне, например, от них ничего не надо, я не желаю им никакого зла, наоборот…
– Так устроен мир, – ответила мать. – Все кого-то едят. Ты пока питаешься моим молоком, но пройдет немного времени – перейдешь на твердую пищу. Мы же – грызуны. Знаешь, как полезны насекомые? Стрескаешь паука, и сразу энергии добавляется, так что хочется размножаться!
– А паук не возражает, чтобы его… Трескали?
– Да кто ж его спрашивать будет?
В начале осени мать собрала выводок и объявила, что пришла пора готовиться к холодам и переселяться на зимнюю квартиру поближе к Кормильцам.
– Место это обретено еще предками, – пояснила она. – Они передали его вместе с обычаями и традициями. Там в жилищах Кормильцев ждут корки хлеба, пауки, тараканы, и прочая бродячая, ползающая и летающая тварь! Огромные двуногие Кормильцы готовят пищу, но они своенравны и непредсказуемы. Заботятся о питании, и при этом норовят нас же убить! Учтите: Сотворивший мир повелел нам плодиться и размножаться. Он сказал: «Берите в рот столько, сколько он вместит, и да будут у вас крепкие зубы, и быстрые лапы, и чуткий слух, и острое зрение, и да распространится род ваш по всей Вселенной от края до края! И будут служить вам все твари земные, но будьте осторожны, ибо все подвержены влиянию нечистых духов тьмы и подземного царства, и будут стараться нарушить мой Закон! Будьте праведны, не поддавайся соблазнам злых духов, соблюдайте мои установления, и тогда души ваши после временного телесного пребывания в тленном мире попадут в мир небесный, где вечное блаженство, где на хлебных колосьях растут сырные головы, а бездонные амбары полны животворящего солнечного зерна! Я заповедаю вам любить ближних, как самих себя, так как я есть истинная и безграничная Любовь ко всему, мной сотворенному!»
– Мама, – спросила Маня, – но почему Творец, любя всех, сделал так, что я должна есть паука?
– Опять ты – за старое, – смущенно ответила мать. – Мудрецы говорят, что Всемогущий в своей неизреченной любви всем предоставил право выбора. Все могут выбирать, и лишь мертвые камни лишены потребностей. А мы можем бегать или лежать, размышляя о смысле бытия. Пауку дано право жить, а нам дано право его есть! Это высшая справедливость! Ты, кстати, можешь питаться сухарями и крупой, а не обязательно чьей-то плотью!
Вот так и уяснилось в голове у Мани, что надо жить праведным вегетарианством, а не губить на корню чужие жизни.
Заселение жилища началось ночью: от Большой Песочницы перебирались стремительными короткими перебежками. Маня удачно проскочила перед самым носом трехцветной кошки и юркнула вслед за матерью в крохотную и неприметную на первый взгляд дырочку в стене.
Уцелевшие собрались в полостях надподвального перекрытия. Они тяжело дышали, стараясь унять бившиеся в бешеном темпе сердца.
– Главное: не суетиться, – пояснила мать. – Времени много, каждый сможет оборудовать гнездышко. Важно выполнить основной завет – плодиться и размножаться!
День за днем Маня с родичами обследовала перекрытия. Клан, поднимаясь по этажам к чердаку, постепенно осваивал подпольные пространства. Обустраивая зимние квартиры, мыши использовали все, что попадалось: обрывки газет и другие бумаги, тряпки, куски пластмассы и полиэтиленовых пакетов, и даже клочья шерсти смертельных врагов – кошек.
К концу осени первый этап закончился, и наступил момент истины: искать проходы к Кормильцам.
– У них, – объяснила мать, – есть даже деликатесы вроде копченого сала. Но существа они нервные и всегда стараются оградиться от нас. Некоторые – когда нас видят, поднимают истошные вопли, и начинают бросаться разными тяжелыми предметами. Это нехорошо и крайне опасно. Кроме того, они еще устраивают на нас засады-ловушки, и – верх низости! – содержат иногда при себе кошек. Поэтому: работать бесшумно, не скребстись!
Легко сказать: «не скребстись!».
А если хочется?
Если зубы и когти чешутся?
Маня сдерживалась, как могла и, памятуя о заповедях всеобщей любви, попадающихся в перекрытиях насекомых не трогала, а питалась, чем придется. Плодиться и размножаться, а остальное приложится!
Она добралась до подпольных перекрытий четвертого этажа и принялась искать выход из них наверх к Кормильцам…
***
– Что это ты, Семеныч, перегородил вход в биллиардную комнату доской? – поинтересовался Петр у семидесятилетнего соседа со второго этажа.
Они сидели на кухне и предавались беседе обо всем за рюмкой крепкого сорокоградусного чайку.
Сосед ответил с сокрушенной гримасой:
– Мышонок у меня в ней завелся. Так и юркает, а поймать не могу. Вот, хоть отгородился. Это их Галя с третьего этажа притащила. Ходит по помойкам, вот и притащила. Будь проклят Ной!
– Ной? – изумился Петр.
– А кто же еще? Сам же говорил, что он зверей на Ковчег притащил! А потом они везде и расселились.
– Ну, ладно, – пробормотал Петр. – Будда учит, что надо всех тварей любить. Я вот, между прочим, думаю ему подражать. Ну, за Будду!
Он наполнил рюмки и влил жидкость в рот.
– А что ж ты, буддист, мясо животных ешь? – ядовито спросил сосед. – Салом закусываешь.
– Да, неправильно, – согласился Петр. – Борюсь, но пока не могу. Организм, подлец, требует. Но ты же знаешь: прежде, чем стать святым, надо как следует погрешить! Мне вот поэму тысячелетия закончить, и – в потерянный Рай можно, как Данте к Беатриче.
***
Маня уже несколько ночей подбиралась по пустотному ходу в перекрытии к дырке, что прямиком вела в жилище Кормильца. Она вслушивалась в новые звуки, внюхивалась в новые запахи, и пыталась понять, что ждет ее там.
Понять было трудно, поскольку пахло сверху по-разному и обычно очень аппетитно, свет же, то пробивался, то исчезал, а звуки настораживали: бывала и тишина, бывало и негромкое бормотание, а иной раз проникала в отверстие оглушающая музыка и к ней – дребезжащее пение…
Однако, надо было рисковать.
Дождавшись, когда в ночной тишине все наверху смолкло, Маня полезла в дырку. Естественно, делала она это максимально бесшумно, хотя, следует признать, пару раз все же раздалось в квартире легкое шебуршание.
Вылезла, перевела дух, осмотрелась.
Необычно все, ничего не скажешь! Она находилась между стеной и отошедшим от нее плинтусом, к которому примыкало нечто деревянное, уходящее вверх параллельно стене. Сверху и сбоку раздавалось приглушенное сопение, но пока для беспокойства причин не было.
Осторожно и бесшумно пробралась на свободное пространство и очутилась на мягкой приятной поверхности. Это был палас, купленный Петром лет десять назад. Сам он храпел на продавленном диване и смотрел беспокойный сон о том, как в образе поющей китайской мыши скребется на кухне у соседа…
Маня медленно обошла комнату, а потом, ощущая приятные запахи, направилась на кухню. Там на полу обнаружила много просыпанных хлебных крошек, полиэтиленовый мешок с картофелем и морковью, полусгнившую головку лука, а также лужицу жидкости резкого неприятного цвета, что натекла из лежащей на боку раскрытой бутылки.
Попробовав хлебные крошки, пришла к выводу, что есть смысл обустроиться тут надолго. Надо найти лишь надежное убежище, чтоб не показываться на глаза Кормильцам; и чтобы было оно рядом с дыркой в полу: мало ли что, и вдруг придется убегать!
***
Сон оборвался внезапно, и Петр некоторое время приходил в себя.
Слава Богу, что это не наяву! И почему постоянно идут такие нелепые сны?
Он ощутил жажду.
Да, чаек дает о себе знать!
В темноте послышался легкий шорох.
Что это?
Показалось спросонья?
Прислушался.
Снова шорох.
Еще.
А потом – легкое поскребывание.
Неужели мышь черт принес? Как к Семенычу?
Опять шорох.
«Все, теперь покоя не будет, – понял Петр. – Теперь тварь не даст творить, будет шебуршать по ночам, в самое рабочее время. Какая поэма тысячелетия, когда все внимание на нее будет уходить!»
Кашлянул и громко заворочался, надеясь запугать и изгнать мышь, чтобы хоть сегодня поспать без проблем. Сон – лучшее из того, что дал нам Творец…
Поскребывание прекратилось, и Петр мысленно воздал просьбу к Всемогущему, чтобы тварь навсегда покинула квартиру. Иначе надо будет перестановлять мебель и искать дыру-щель, а это – при его нынешней пенсионерской вальяжности и крупном животе – дело крайне хлопотное. Да и, вообще: невозможно представить, чтобы Пушкин или Лермонтов тратили драгоценное время на борьбу с мышью! И когда им было бы писать «Евгения Онегина», или «Белеет парус одинокий»?
Опять напряг слух: ушла?
Черта с два: снова раздалось шебуршанье!
***
Маня быстро освоилась в квартире Кормильца: сообразила, что живет он один, что часто отсутствует в течение целых суток, когда ничто не мешает ей гулять даже в светлое время по мягкому паласу и оставлять на нем следы-метки.
Иногда она звала в гости подружек и друзей из клана, и, удобно устроившись на кухне за поеданием крошек, они делились мыслями о жизни. Маню и товарок в наибольшей степени волновало будущее материнство, а вот братьев-мышей – глобальные вопросы Бытия: кто они? что они? зачем они? В жарких дискуссиях не все из них соглашались с мнением матери о том, что мир создан Творцом. Некоторые договаривались даже до того, что все это – выдумки, и вовсе его нет, а есть только одна вечная Природа, которая сама по себе, путем эволюции произвела и мышей, и всех остальных существ из случайности и пустоты.
Маня в споры не встревала: главное – тепло, еда имеется, и можно безбоязненно размножаться.
А однажды учуяла новый и крайне возбуждающий запах. Накануне днем перед уходом Кормилец двигал всю обстановку в квартире, и с долгим усердием обследовал околоплинтусное пространство.
Маня, спрятавшись в стопке снятых им из шкафа книг, наблюдала за этими действиями со смешанным чувством настороженности и любопытства: неужто ищет нору?
Нору он нашел, издал в конце несколько громогласных воплей, и удалился.
И вот – новый запах.
Откуда?
Приблизилась к источнику аромата и обнаружила, что Кормилец уложил небольшую картонку, в центре которой лежит аппетитное нечто.
***
– Ну что, буддист, – разливая чаек, спросил сосед, – опять салом будешь закусывать?
– Придется, – вздохнул Петр. – А зато я...
Он замолчал.
– Чего?
– Я сало не только ем, – чуть извиняющимся тоном стал пояснять Петр. – Ночью осознал... Неправильно мы живем: жрем животных, убиваем... А многие еще охотятся для забавы.
– Сволочи! – кратко поддержал сосед – Убивал бы таких на месте!
– Ну, убивать – это уж слишком. Так вот... Решил я, Семеныч, с себя начать. Под Будду работать буду.
– Как?
– Мышь кормить. Сальцом. Пора человеком становиться.
– Чего?
– А что такого? Держат люди собак, кошек, птиц, даже хомяков. Чем мышь хуже хомяка? Тем более, она сама ко мне пришла. Божий знак, Семеныч, так то!
***
Неизвестно по какой причине, а только стал Двуногий ласковым и добрым. Каждый день кормил вкусностями, и даже место для отдыха Мане оборудовал – постелил перед норкой маленькую мягкую тряпочку, и блюдце с водой поставил.
Она чувствовала себя как в том самом небесном Раю, о котором рассказывала мать: тепло и сытно. Пора было думать о размножении.
А у Петра словно второе творческое дыхание открылось: не только поэма двинулась вперед, а даже и простые лирические стихи стали возникать – не хуже любого поэта-песенника.
И теперь вечерами он – вернувшись в приподнятом настроении от соседа – частенько в полудреме на диване напевал рождающиеся песни.
А от мягкой тряпочки со стоящим рядом блюдцем слышалось при этом тоненькое подпевание...