Казачинский Кирилл - Романыч

- Охохонюшки хо-хо….
Прижав зонтик локтём, Романыч потянулся к лежавшей на поребрике у помойки стопке книг. В спине что-то хрустнуло, и Романыч замер в согнуто – испуганной позе. Не дай Бог – прострел, потом с ним на работе намаешься….
Хоть и сидячая работа, но тягучая боль в спине превратит её в неслыханные мучения. Не приведи Господь.
Занесло же его на Покровскую (ныне Тургенева) площадь Петербурга, ведь мог же пройти мимо. И ведь думал срезать по Канонерской улочке, так нет – ноги сами понесли на улицу Лабутина. Романыч иногда любил пройтись мимо вызывающей усмешку новодельной статуи. Забабахали новенький дом на бывшем после блокады пустыре и украсили его таким «одороблом». Прямо хоть святых выноси. И ведь не скажешь неизвестному скульптору слова плохого. Старался ведь человек, в меру своих способностей. А что нет у человека таланта.… Так ведь это сразу не видно. Ну не написано на человеке: «Я талантливый Кулинар» или там, к примеру, «Плотник». А наоборот – значится на его футболке : «The North face» или там «Live fast! Die young!»
Романыч усмехнулся, перевёл ему эти надписи Михалыч, выталкивая слова через рыжевато-прокуренные усы. Ишь, понадевали на себя одежды с надписями: «Живи быстро! Умри молодым!». Ну, если с первой частью девиза ты ещё что-то можешь сделать, то на вторую фразу Романыча реагировал с недоумением. Сколько отмерено, столько и будешь жить. Вообще, англицизмы вызывали у будущего спасителя книг стойкую неприязнь. Что, русские слова закончились? Потерялись в смутных временах?
Хорошо, что Михалыч, закрывающий за ним чугунно-зелёные ворота (с надписями: «На велосипедах не ездить», «С собаками не гулять») не ошибся в прогнозах по поводу погоды. Прямо так и сказал «Ты, Романыч, зонтик можешь оставить. Встроенный барометр кажет – не будет дождя». Это радостно, не промокнет выставленная стопка книг под мелкими осадками. И ещё до работы можно будет забросить книги в Дом писателей, что на Звенигородской. Ходят слухи – собирают там томики, чтобы отправлять на ту самую войну, с началом которой поток русских туристов из разных городов в Санкт-Петербург значительно возрос, а, всяких немцев или там других финнов упал до критической отметки.
Правда, Романычу от исчезновения иностранцев было ни жарко, ни холодно. Ни на работе, ни в ночных прогулках по городу он иноземцев не встречал. Кроме, конечно, того, что лет пять назад в ночи привязался к нему на Садовой улице. Что-то там шипел по-свойски «Пшепрошу Пан! Як пшчесь до дому в ктОром Раскольников забив старо кобете?» (Как пройти к дому, где Раскольников убил старуху процентщицу). Из всей груды шипящих слов ухо выловило только одно знакомое: «Раскольников». Махнул зонтиком в сторону известной городской достопримечательности - «Семимостья»: «Туда ступай, басурман». Гость со словами: «Дякуе бардзо», ходко двинулся в указанном направлении. Романыч вслед перекрестил иноземного любителя Достоевского. Какая-никакая, а всё христианская душа.
А сам медленно пошёл к дому.
***
Всё - таки вынес книги человек не самый необразованный. Плохо, что на улицу, а не в библиотеку, но с другой стороны – хорошо, что положил на полиэтиленовый пакет. Писательские труды снизу не промокнут.
Романыч выпрямился и неспешно переступил поребрик. Чуть сбил щелчком маленькую старомодную шляпу на затылок и стал рыться в карманах пальто. В одном из них (это он помнил отчетливо) лежала удобная «авоська» с ручками. Не нынешний (он поморщился) «шопер». А та самая авоська, что не раз ему служила верой и правдой. Нет, это удобное приспособление жёлтого цвета с пластиковыми синими ручками ловчее пряталось в кармане. Вот надо тебе, к примеру, притащить арбуз или какую снедь с Сенного рынка – смело доставай и складывай в сморщенный мешочек искомый продукт.
Стопка книг казалась прообразом Пизанской башни – угрожающе кренившейся в сторону улицы, но точно так же как более знаменитая сестра, бумажная конструкция не падала. Несмотря на большие книги, лежавшие сверху. Чудны дела твои, Господи!
Романыч бережно разложил «авоську» на сухом камешке и, не торопясь, стал по одной перекладывать книги из стопки в нитяное «нутро». Эдак удобнее – не цепляется большеформатное издание за ячейки, не пытается раскорячиться в нелепой позе поперёк смысла и сумки. Да и нести будет удобнее – стопка ровненько встанет на принявшее прямоугольную форму дно. Первыми легла тройка плитоподобных томиков о Таллиннском переходе, случившемся во Время Великой Отечественной войны. Произведения надёжно зафиксировали «дно» и «стенки». Дальше меньшие, стандартного размера книги – причудливая смесь из любовных романов, детективов и детского чтива. В самом низу стоявшей на полиэтилене книжной башни лежало то, что обрадовало Романыча больше всего. Пара ухватистых томов Николая Васильевича Гоголя из синего пятикнижия Академии наук шестидесятых годов. Удобно-карманные издания как раз пригодны для переноски и чтения – к последнему Романыч на работе имел большую слабость. И удачно так совпало – один томик был с Петербургским циклом, второй - с южнорусским, оба классические, с детства знакомые. Да, не зря Папа научил беречь книгу, не оставлять её на волю стихий. Бережно погладив коленкор обложек, Романыч аккуратно припихнул драгоценные находки между ручками уже поднятой сумки, и как ему казалось прытко (а на самом деле медленно), пошёл к пешеходному переходу. Светофоры уже не работали – бестолково моргая жёлтыми глазами (авоська в их свете выглядела ослепительно белой). Движения трамваев и иного транспорта уже закончилось, и Садовую он перешёл степенно, как пингвин. Подходя к Английскому проспекту, услышал нетрезвый гомон с лавок Покровского сквера. Нахмурился и с досадой подумал: «Никакая хворь не берёт беспутных. А Папа хватанул заморскую болячку и в десять дней сгорел». Бросив недовольный взгляд на гомонящих, свернул у высокого дома с башенкой и пошёл в сторону Аларчина моста. Авоська мерно раскачивалась в руке и нещадно колошматила по ногам. От повреждений ноги спасали два фактора: небольшая скорость передвижения по тротуару Английского проспекта и длина надетого пальто. Без этого (удобная в переноске округлых форм) сумка уже покарябала бы худые ноги Романыча уголками своего драгоценного бумажного груза. А так всё ограничивалось лишь маятниковым качанием жёлтого мешка и не особо приятным буханьем классических и не очень произведений о подол одежды.
***
Аларчин мост встретил страдальца жёлтым светом фонарей и чёрной бархатистостью протекавшей внизу воды. Романыч ненадолго замер, с благоговением глядя на спящих под мостом уток, издали они походили на странные узоры на тёмной вуали реки. И тут ему вспомнился давешний Мамин рассказ о посещении чудного действа, случившегося в одном из окрестных Домов Культуры. Они тогда все вместе ездили на выставку.
Мама говорила, что, устав от трудов праведных, они втроём присели отдохнуть в зрительном зале и стали очевидцами сцены, достойной кисти Веласкеса. Народа в зале было не так что бы много – примерно треть. Большую часть публики составляли ценители и производители поэзии. Количество поэтов на квадратный метр было невыносимо. Повсюду веяло сладковато — винным запахом таланта.
Через пару минут после прихода наших героев в актовый зал на сцену сельского клуба стремительно вылетел механизатор (как позже выяснилось - Санька Булавин). Праздник, посвящённый юбилею Анны Ахматовой, переставал быть томным.
Местный конферансье несколько поморщился при виде Саньки в костюме-тройке в мелкую английскую клетку. Штаны, вышедшего на сцену героя, были заправлены в высокие резиновые сапоги, а половину лица прикрывали огромные зеркальные очки. Взяв себя в руки, ведущий повернулся к залу. Сверкая из-под усов стальной улыбкой, конферансье своим бархатистым голосом объявил:
- Избранные произведения нашей любимой поэтессы в исполнении всем вам известного самородка, – и, отступив на шаг, буркнул в сторону пахнущей перегаром фигуры. – Начинай.
Поэт схватился за микрофон, как утопающий хватается за верёвку, и зафальцетил, безбожно пришепётывая и перевирая строфы:

Спрятав руки под СЁрной вуалью,
отСего я сегодня бледна?….

Тут раздался глухой звук, похожий на хлопок, и зеркало очков, а также клетчатый костюм украсились брызгами прилетевшего из зала в лоб чтеца гусиного яйца. Желтоватые дорожки медленно расползались по одежде, рассказчик пытался прийти в себя от произошедшего. А зал хохотал.

Романыч усмехнулся, вспомнив заливистый смех Мамы, и продолжил свой неспешный путь.
Только перейдя через улицу, он отчётливо вспомнил ТУ ночь. Ту самую, когда ничего ещё не предвещало дальнейших событий. И свой такой же, как сейчас, неспешный путь – впрочем, неторопливым он был ровно до момента перехода той самой улицы с «композиторским» названием. Именно в этом месте его тупой иглой кольнуло в сердце предчувствие неминуемой БЕДЫ. Именно отсюда он, насколько мог быстро, побежал в сторону квартирки родителей. Бегущий пожилой человек то ещё зрелище: шляпа сбилась набекрень, шарф развевался подобно парусу (непонятно от ветра с канала Грибоедова или от скорости). Пальто одновременно давило и сковывало бег, зонт волчьим хвостом волочился сзади. Повернув во двор, Романыч, «доскрипел» до парадной. Буквально взлетев по ступенькам лестницы, трясущимися руками попытался вставить ключ в замочную скважину, но не успел скрежетнуть металлом о металл, как из-за двери квартиры послышался хлопок. Так звучит удар деревянной линейкой по верстаку. Так звучит момент слома рушащейся под тяжестью мокрой листвы ветки дерева. Романыч рванул дверь, и к его удивлению она открылась без малейшего сопротивления. Не дыша, он заглянул в прихожую. В ноздри ударил странный, кисловатый запах.
- Мама, - позвал Романыч, – МА –МА!
И сам удивился странной тишине в комнатах.
Почти на цыпочках прошёл дальше, надеясь на то, что лопнула банка, варившаяся на плите. Что сейчас он поможет Маме убрать ошмётки варёной сгущенки, они сядут пить чай с бубликами, бережно извлечёнными им из кармана пальто.
Мама молчала, а в большой комнате лежал на полу огромный странный ком, завернутый в ткань. Чёрная в фонарном свету жидкость мееедленно текла из под него к входной двери тонкой струйкой. Романыч ахнул и, отшатнувшись, включил свет.
Как только зажглась люстра, ночь отпрыгнула назад – подобно испугавшейся рыси. На полу лежала мама, завернувшись в покрывало, глядя невидящими глазами в одну точку. Словно силясь разглядеть нечто маленькое-маленькое на стене. Кровь вытекала, приняв в лампочном блеске свой исконный цвет.
Ошеломлённый Романыч не смог сдвинуться с места, кадык на худой длинной шее заходил вверх – вниз. Сглотнув, он обессиленный упал на колени и из глаз его потекли маленькие, горькие слёзы. Из груди вырвался натужный звериный вой, и смерчем пронесся над рекой. На колокольне Исидорской церкви зловеще и одиноко ударил колокол.
Неожиданный звук отрезвил и успокоил Романыча. Наскоро перекрестясь, он взялся обстоятельно делать то, что положено в таких случаях…
***
Сегодняшний заход домой, в отличие от ТОЙ ночи, прошёл буднично-спокойно. Положив в темноте прихожей на скамеечку авоську, прислушался. Если бы в квартире были все братья, тишина не была бы такой густой. Но разлетелись мальчишки в своё время, оставив Маму и Романыча вдвоём. Силантий облюбовал Петроградскую сторону, Гаврила — Выборгскую. Клим поселился на Васильевском острове, поближе к Неве…. У каждого свой вкус.
Славик же возник в его жизни неожиданно: тонкий, смешной, невероятно трогательный и немножко растерянный. С ветряком в тоненькой ручке он вошёл в этот дом. Романыч устроил малыша на родительской кровати, не гнать же братца в ночь….
Вот и сейчас Аристарх на цыпочках и, не зажигая света, прокрался к двери, за которой находилась комната, бывшая разом спальней, кабинетом и библиотекой и, услышав мерное детское дыхание, с улыбкой подошёл к кровати. Разметавшись на ней, в совершенно нелепой позе, Славик спал крепким сном. Белое пёрышко беззащитно прилипло к щёчке малыша. Романыч аккуратненько снял перышко, по-отечески заботливо закрыл младшего покрывалом и, вертя невесомый предмет в пальцах, на секундочку присел за стол…
***
Проснулся Аристарх с плохим предчувствием. Пёрышко тревожно билось в пальцах. Аристарх глянул в окно и охнул. По небу уже разливалось розовая заряница, грозя вот-вот сверкнуть первым лучом восходящего солнца. Будильник не сработал, и малыш сладко спал, завернувшись в плюшевую ткань покрывала.
- Беда, - выдохнул Романыч, - срываясь со стула
Схватить в охапку свой зонтик и ветряк малыша дело не хитрое, гораздо сложней одеть сонное тело и транспортировать его в заветное место. Торопясь, Аристарх случайно сбил шляпу набок, но всё же вытащил непроснувшегося подростка на крыльцо дома. Заря разливалась всё ярче. Глядя в алеющее небо, Романыч понял — могут не успеть.
С хрустом расправил крылья, он слегка задел ими водосточную трубу. Оголовок с печальным звоном прогрохотал по асфальту, игнорируя звук, Романыч уже взмыл в багрянец неба.
Единственный, кто проводил взглядом композицию из просыпающегося Славика, несущего его Аристарха, зонтика и ветряка, мальчик Саша с улицы Союза Печатников. Но ребёнок не поверил своим глазам и моргнул.
Славик проснулся в полёте и, потягиваясь, сказал: «У Мамы с Папой всё хорошо».
Усадив Славика на скамейку, Романыч сунул ему в руку ветряк и мощно взмахнул крыльями, торопясь на свой место. По задумке Папы и Мамы, братья могли отдыхать только после заката солнца и возвращаться до первого луча.
С высоты в полёте Аристарх удовлетворённо оглядел невидимые нити, связывавшие братьев ангелов. Все были на месте кроме него. Торопясь, он преодолел начинающую уже наливаться желтизной глубину неба и мягко приземлился на скамейку. Высвободил из кармана книгу, раскрыл её и углубился в чтение. Томик распахнулся на словах:
...Я бы призывал тебя, как ангела-хранителя, пред сном и бдением, и тебя бы ждал я, когда бы случилось изобразить божественное и святое…
Романыч усмехнулся, перелистнул издание в начало:
...Нет ничего лучше Невского проспекта, по крайней мере, в Петербурге; для него он составляет все. ...Я знаю, что ни один из бледных и чиновных ее жителей не променяет на все блага Невского проспекта.
Аристарх был спокоен - защитный Андреевский крест над Санкт - Петербургом был замкнут вовремя. Значит, ничего плохого сегодня с городом не произойдет:
пока Аристарх Романыч (точнее Архистратиг Михаил) в Нескучном саду читает книгу и возглавляет армию из крылатых братьев;
пока Гаврила Романыч (Господство — ангел лидерства) в Любшинском саду смотрит в небо, помогая вертеть землю;
пока Силантий Романыч (Сила — ангел движения) у городской больницы прислушивается и дарует людям надежду на чудо;
пока Святослав Романыч (Власть — ангел-воин) сдувает злых духов и отводит от города опасные порывы стихии;
пока Климентий Романыч (Начала – ангел, повелитель всего видимого) пишет историю этого города и направляет действия его жителей в правильное русло.
Потому что так задумали Папа и Мама.
Скульпторы Роман и Маня Шустровы.
P.S. Роман Шустров – автор пяти скульптур ангелов, установленных в разных частях Петербурга.