Ганина Таисия - Звёздные веснушки

Звёздные веснушки

Я ходила туда. Туда, в конец тоннеля. Там нет креста, нет наручников на батарее, нет котлов и облаков, нет даже котов, (как и бешеных трёхглавых псин). Там сидел мальчик – и он был один.

Тонкокостно-серебряный херувим, равнодушно-неколебим. Он был один, но никогда не одинок – у него внутри целый мир между плотных строк. Мальчик раковину души находил "на раз", он на меня смотрел мякинами глаз – абсолютно пустых глаз без тени бликов, абсолютно светлых и абсолютно диких.

И говорил омертвевшими губами насквозь, на которых сухая кожа застыла коррозией, говорил тише шёпота, тише шелеста, говорил, что уже давно не видел берега.

Говорил "мне больно", и меня допрашивал, исступленно ломал себе пальцы – почему мне больно ты скажешь? И под конец он уже почти кричал, обнажая хрупкое горло под правду меча. Говорил – у меня внутри всё колется, его кожа была белее лунной крыницы. Говорил – мне холодно! Шептал на разных языках, казалось, бессмыслицу.

У него вся спина исписана кратерами, у него на спине города, которых нет на карте, у него на спине Хиросима и Нагасаки. Перед его почти святой слепостью – целёхонькие Белград, Белгород и Брестская крепость.

Азбукой морзе светлая кожа покрыта, каждое тире – имя, каждая точка – выстрел, который он помнит. Я поражаюсь объемам памяти, тут не терабайты, тут кветтабайты заняты, вязь недошедших писем и разрозненных судеб, он весь из себя – памятник людям.

Перед ним еще весной цветёт рыжий лес, распускается полынь-трава. Чернобыль верит в научный прогресс, захлебнувшийся "Курск" не поглотила вода.

Я к нему бежала и не могла достичь, я успела трижды косу отрастить и остричь, я срывала голос до хрипоты и свиста, вот я перед ним… Мое сознание чисто, мне нечего у него спросить. Сотни вопросов, пока шла – умудрилась забыть. И я спрашиваю первое на уме – кто же тебя ослепил? Мальчик ведёт головой, хмуро обвиняет: ты. Когда прошла мимо, глаза пряча от чужой беды.

У мальчика белые начисто глаза, но в них теперь не зияющая пелена, в них – свет, и я выгораю до дна. Мальчик поднимет лицо, раскалённое в непроглядной тьме, и звёзды наклеят веснушки на щёки. Ему – и мне.

У меня глаза папины, улыбка – мамина

У меня глаза папины, улыбка – мамина.
Я – лоскутное одеяло, кукла-мотанка, каждый виток – памятка. 
Видишь северное сияние?
Раскинулось вальяжно, лучи разнесло тугоплавкие –
вон тем ярким всполохом стала моя прабабка!
Она сверху смотрит, рукой машет, говорит: «Благословляю.
Жизнь вам – дарю, счастья – желаю».
Это не ночь пришла, это просто стало темно, 
потому что мой "пра-пра" укрыл нас большим крылом. 
Там много раз "пра" – я уже запуталась даже, 
ниточка вьется, узелок за узелком вяжет. 
Из тьмы веков, от костров до лампочек – 
сотни девочек, сотни мальчиков. 
Женщин, мужчин – разноглазых, темно- и светловолосых, 
мой род продолжается дальше – в моем собственном голосе.
Падать-вставать, падать-вставать: 
я не могу упасть ниже подставленных ладоней праматери. 
Поэтому я справлюсь, говорю себе, обязательно. 
В мир явилась, за жизнь взялась как за гуж – 
как мне теперь не сдюжить?
Я однажды стану ветром и уйду в века,
буду в коре дерева, в крыле мотылька.
Буду маленькая, как песчинка, но необъятней Вселенной, 
и потомков своих подхвачу, и себе усажу на колени. 
Падать-вставать, падать-вставать – я неваляшка! 
Такой меня вылепили, отлили, выстругали из деревяшки.
Деревяшка-древо, корни до центра Земли –
Я чувствую, как они в крылья переросли.

Как Циолковский

Я, как Циолковский, мечтаю полететь,
Но полетят когда-нибудь потомки.
Мне остается лишь на них смотреть,
Поддерживая с неба громом ломким.

Мы, глядя ввысь, не отводили взгляд
И строили фундаменты из пепла.
Теперь молюсь: пускай они летят,
Пускай, как мы, от пыли не ослепнут.

Отсыпь им счастья, Боженька, с лихвой,
Чтобы их мир стоял и не шатался.
Как в крепость пусть войдут к себе домой,
Чтобы никто до слез не ошибался.

Они должны быть лучше и смелей,
Достраивать все выше небоскрёбы;
Мы положили первый слой камней,
Чтоб им не мокнуть в тающих сугробах.

Пусть наши жизни крутит карусель,
А им останется спокойствие и сила.
Их время означать будет капель,
Что нас весной с ума совсем сводила.

Руками их от страха заслоним,
Чтобы не знали слез они и горя.
И все же - все же - мы расскажем им,
Какими тихими быть могут наши зори.

Избави, Боже, их от зла и тьмы:
Пусть стороной обходит их всё это!
Но, всё-таки, расскажем лучше мы,
Что самый темный час – перед рассветом.

Пускай все это будут лишь слова!
Ни разу в жизни пусть урок не пригодится!
Беда пройдёт, исчезнет, миновав,
И выберет потомков счастья птица!