Германович Анастасия - "Кепка на растрёпанных волосах"

Меня раздражают фифы. Так я называю девиц, которые всегда и везде выглядят ухоженно, женственно, эстетично. Настолько у них всё – от ресниц до шнурков – выверено и продумано, будто за ними каждый день бегают фотографы с включёнными камерами и делают снимки в случайные моменты времени, – чтобы не облажаться, надо не терять бдительность. Одежда, макияж, чувственная улыбка, плавные жесты, изящный наклон головой – всё под контролем каждую секунду. Прямо фу!

Да, я бываю той ещё брюзгой.

Но как иначе? Идёшь по набережной – и мимо шествуют девицы с гладкой, как у манекенов, кожей, с геометрически правильными бровями, с уложенными волосами: локон к локону, ни одной выбивающейся пряди. Через плечо перекинуты сумочки на блестящих серебристых цепочках. Девицы гуляют, покупают кофе, болтают, смеются над чем-то – и всё это в выглаженных белых костюмчиках. В маленьком, небогатом курортном городке, среди полураздетых отдыхающих с расплывшимися животами, на длинной пыльной линии песочных пляжей с редкой зеленью тины, под прицелом продавцов мороженого, кукурузы, чебуреков – и в белых костюмчиках. Как вы считаете, это нормально? Разве не для того люди ездят на русский юг, чтобы под понимающе-безразличными взглядами друг друга и местных жителей перестать стыдиться растянутых маек и складок на теле?

Или вот. Заходишь в кофейню на побережье, – прозрачная дверь, декор на стенах в восточном стиле, – берешь какао, раскидываешься удобно на мягком диване, вдыхая запахи шоколада, карамели и моря. Открываешь книгу. А напротив сидят две женщины, одетые так, будто вышли из офиса Москва-Сити на бизнес-ланч. Демонстративно элегантные пиджаки, симметричные стрижки, фильтр из косметики на лице, нюдовый маникюр. Сколько времени они провели перед зеркалом ради этой вылазки? Сколько сил потратили, чтобы продемонстрировать миру подобие природной красоты?

И тут я – в огромной бордовой футболке с золотистым принтом и в джинсовых шортах с нарочито торчащими снизу нитками. Серая кепка с въевшимся пятном, небрежно распущенные волосы под ней. Из косметики – только солнцезащитный крем с утра. Знакомых тут нет, заводить их не входит в планы, – ради чего лишения? Ради взглядов барист и прохожих?

Я умею быть другой. Могу, когда нужно. К тридцати годам осваиваешь это искусство, даже если мало понимаешь его смысл. У меня есть белый пиджак, бирюзовое итальянское пальто с большими пуговицами, маленькое черное платье и всё такое. Но отдых – это время дать волю своему естеству. А моё естество – широкие футболки, неоправданно большие рюкзаки и коротко подстриженные, чтоб совсем не думать о них, ногти. Я с детства верила: книга жизни и так слишком коротка, чтобы тратить много времени на обложку. Хотя мама любила водить меня по магазинам, бесконечно выбирать нам обеим одежду и обувь, заплетать мне идеально ровные косы... Но зачем этой ерундой заниматься, если есть столько улиц и дворов, где я ещё не гуляла? Столько деревьев, на которые я ещё ни разу не залезла? Столько смешных мультиков, которые ещё не выучила наизусть?
Когда мне было девять лет, моя тётя впервые накрасила мне ногти очень красивым блестящим лаком. Я ходила гордая и довольная. А потом пошла гулять, вырыла «траншею» в земле вокруг дерева – и поняла: под ноги забилась грязь, лак ободрался, смотрится ужасно. Поныла маме, а она ответила: красота требует жертв. Выбирай, кто ты теперь: красивая девушка или всё ещё ребёнок? Я подумала и решила: ребёнком быть интереснее.
Передумать не могу до сих пор. Хотя, кажется, пора бы. Но жизнь-то всё наращивает скорость. Можно, конечно, изо дня в день час проводить в ванной и ещё час перед зеркалом. А можно в это время читать, или оттачивать до блеска рабочие презентации, или бродить по городу с голосом Фрэнка Синатры в наушниках.

Я не считаю себя некрасивой. До тех пор, пока рядом не материализуются вот такие фифы, у которых всё и всегда продумано, припудрено, приглажено. Не подумайте, что они водятся только в стерильных комфортабельных условиях. О нет, проблема в том, что их можно встретить везде. Они путешествуют, набив чемоданы кремами и гелями. Они моют голову каждый день без исключений, даже в глухом лесу найдут подходящий ручей. Они с милой улыбкой выгибаются по-кошачьи на всех фотографиях – и отдельных, и общих. Что ещё хуже, при всём этом они могут быть и эрудированными, и успешными в карьере, и чуткими собеседниками в личном общении, и весёлыми «зажигалками» в компаниях. Постоянное внимание к своей внешности не лишает их сил, не крадёт у них другие сферы жизни. А я вот знаю, что точно дошла бы до нервного срыва, если бы каждый день прикладывала все возможные усилия, выжимая максимум из того, что дано. Каждый выщипанный из брови волосок, каждый зажатый утюжком локон кричал бы мне: одумайся, ты серьезно тратишь на нас время своей жизни? Чего ты хочешь добиться? Тебе всё равно не выиграть в этом соревновании. Ты – хаос, который не спрятать под марафетом, как ни старайся.

Вот почему в плане внешности я довольствуюсь тем, что есть. А расплачиваюсь тем, что мучительно ощущаю своё несовершенство каждый раз, когда фифы оказываются рядом.

Помню молодожёнов, которых встретила в походе выходного дня. Я была тогда на первом курсе. Из меня ещё не выветрилось подростковое ощущение собственной угловатости. Я толком не понимала, как общаться с парнями и нравиться им, но мечтала об этом. И вот эта парочка: крепкий молодой человек со смазливым лицом и такая вот фифа. Она была старше меня на пару лет. У неё были пышные мелкие кудряшки золотистого цвета, чёрная майка, красиво обтягивающая грудь и талию, тёмные лосины с кедами. А я носила серую толстовку и застиранные джинсы – а в чём ещё идти в поход? – и смотрела на неё зачарованно. Она не была принцессой на горошине: тащила огромный рюкзак, ночевала в палатке с мужем, знала наизусть редкие бардовские песни, ловко готовила суп на костре. При этом двигалась грациозно, как косуля; с улыбкой актрисы перешагивала у костра чужие ноги, скользила взглядом по чужим любующимся лицам, пробиралась к мужу, ныряла к нему на плечо. Организаторы знали эту парочку – значит, муж с женой были опытными походниками. А я выбиралась в лес редко (слишком легко заболевала). И глядя на ту девушку, я не могла вытащить из себя колючее ощущение: вот она-то достойна быть любимой, быть чьей-то женой, быть хорошей знакомой интересных людей. А я нет.

Но то мучение длилось пару дней, как и сам поход. Хуже оказаться запертой в похожем состоянии на две недели. Однажды случилось и такое. Это было во время одной поездки в студенческий лагерь.

Лагерь этот располагается в двух часах езды от Сочи, в маленьком поселке под Лазаревским. Там ощущаешь себя вдали от цивилизации: в пешей доступности всего два мелких магазина и одна аптека. Жилые корпуса лагеря – советские постройки с лепниной на входе и единственной душевой комнатой на всё двухэтажное здание. Комнаты на четыре – пять человек, пружинные кровати. Столовая в отдельном корпусе.
Студенческий лагерь – место для активного отдыха: спортивного, туристического или алкогольного. Особо отчаянные умудряются совмещать. Для более ленивых есть программа-минимум: отдых на пляже, спонтанные знакомства, игры и мероприятия, организованные энтузиастами из культактива.
Лично я рассчитывала на всё понемногу.
Мой основной круг общения в ту смену: Серёжа, двухлетние отношения с которым недавно зашли в тупик и были «на паузе», что бы это ни значило; Лера, с ней мы подружились год назад в этом же лагере; Илья, университетский друг.
Мы добрались до лагеря вместе с Лерой. Илья, который приехал ещё утренним поездом, встретил нас у станции и помог с вещами. Заселившись, мы отправились гулять по окрестностям. Изучили расписание смены, сделали первые фотографии у пальм, поели пельменей в местной забегаловке под «Белые розы» Шатунова. Потом снова пошли на станцию встречать Лерину подругу. Увидев её, кинулась обниматься, как только та выбралась из поезда.
– Привет-привет! Как доехала? Ребята, познакомьтесь, это Настя, мы учимся на одном курсе!
Похоже, этому лагерю нужен был герой, точнее, героиня – и она появилась. Во-первых, Настя, как и Лера, училась на медика, а они для меня – по умолчанию высшая раса. Простым смертным не осилить такой нагрузки. Во-вторых, Настя выглядела как куколка. Дело не в красоте, хотя да, она была красива: волнистые тёмные волосы ниже лопаток, правильные черты лица, оливковая кожа... Кукольности ей придавала излишняя безукоризненность в деталях – как подаренных природой, так и учтённых намеренно. Гладенькие белые зубы, на редкость ровные. Помада ягодного цвета, не слишком яркая и не слишком бледная, всё как надо. Кожа без единого изъяна – только большая родинка над бровью, но и та будто приклеена специально, для «изюминки». Худые ноги казались длинными, несмотря на невысокий рост девушки. Белые джинсовые шортики, – уже по ним стоило распознать фифу: какой нормальный человек наденет белые шорты в дорогу?
Но в тот момент у меня ещё не было причин сканировать её до молекулы. Мы доброжелательно познакомились, потом Лера повела Настю заселяться, а мы с Ильей сбежали на пляж. Искупались, потом нашли на камне двух крабов, загоравших на солнце, и озвучивали их смешными голосами, трясясь от хохота:
– Кэк нэжны и прэкрасны лучи солнца на этих вэлнах!
– Нэ так прэкрасны, как твои усики, дорогая! Щелк!
– Воу, пикап от краба. Что ж… прывет, красавчик, я креветко!
– Кэво ты эбманываешь, дорогая! Ты тэкой же краб, как я!
И ветер с моря перебирал наши мокрые волосы.
Всё это время я ждала звонка от Сережи, который должен был приехать ближе к вечеру. Но он позвонил вместо меня своему другу, и тот собрал команду, которая дружно отправилась встречать Сережу. Без меня.

С наступлением темноты большая компания отдыхающих – человек двадцать – захватила площадку у лестницы с видом на море. Блестели огоньки разноцветных гирлянд. В кружках плескалось местное вино. Пели под гитару.

От края до края небо в огне сгорает,
И в нём исчезают все надежды и месты…

Задумчивый парень в очках знал много песен. Вокруг него теснилось несколько девчонок.
Мимо то и дело проходили стайки других студентов, которые шли в бар танцевать. Они смотрели на нас почти с сочувствием. Мы на них – тоже. Они считали нас пенсионерами, мы их – слепыми прожигателями жизни.
Я сидела рядом с Сережей. (К тому моменту мы уже успели поздороваться и пообщаться). По другую сторону от него сидели Настя и Лера. Лерку Сережа знал, а Настя была представлена ему минут пятнадцать назад.
Илья жался неподалеку. Я знала, что ему такое не очень по душе. Его бы скорее заинтересовали идущие в бар. Бог знает, почему он был здесь. Может, исследовал новые стороны жизни (по его собственному выражению). Может, из-за меня.

Засыпай, на руках у меня засыпай.
Засыпай под пенье дождя.
Далеко, там, где неба кончается край,
Ты найдёшь потерянный рай.

Последний аккорд песни повис в воздухе.
Сережа беседовал с Настей. Я расслышала что-то про советские фильмы, Таривердиева и социализм. Темы, на которых мы с ним когда-то сошлись.
Пели цикады, пахло морем и вином.
Гитару взял другой парень – постарше, с черной бородой. И неожиданно завёл:

Мне звезда упала на ладошку.
Я её спросил, откуда ты?
«Дайте мне передохнуть немножко,
Я с такой летела высоты…»

Дольского и прочих бардов, конечно, знали немногие. Часть народу расползлась. Мы остались. Илья сидел в стороне и поглядывал на меня. Сережа с Настей затихли.
Эта песня о желаниях, которым не суждено сбыться, всегда пробирала меня, тревожила мурашками кожу. А сейчас колола почти до слез. Я пела негромко, почти шепотом, вынимая из себя каждое слово, как иглу из-под кожи:

…чтоб на нашей горестной планете
только звезды падали с небес,
были все доверчивы, как дети,
и любили дождь, цветы и лес.

Сережа внимательно посмотрел на меня глубокими серыми глазами. Он тоже подпевал.
Краем глаза я заметила, как Настя поправила волосы, потом блестящую брошку на облегающей майке. Она, похоже, слов не знала.

Чтобы у костра, пропахнув дымом,
эту песню тихо напевать...
А еще хочу я быть любимым
и хочу, чтоб не болела мать.

Настя что-то тихо сказала Сереже. Он осторожно наклонил голову к ней, покивал. Я опустила глаза и зачем-то стала отдирать заусенец на пальце, продолжая петь. Содрала до крови.

…Говорил я долго, но напрасно.
Долго, слишком долго говорил…

И вдох перед последними строчками:

Не ответив мне, звезда погасла:
было у нее немного сил.

Песня тоже погасла. Все замолчали – а над головами звёзды-светлячки. И шум моря слышится снизу.
Я сказала, что отойду, – почти сорвавшимся голосом. И резко встала, устремилась прочь по узкой темной тропинке. Горло сдавило: уже не от песни. От всего сразу.
Сзади послышались шаги.
– Эй… У тебя все нормально?
Это меня догнал Сережа. Я замедлила шаг. Ответить было нечего.
– Ты так резко ушла. Всё в порядке?
Ласка и забота в его голосе – неожиданные и неуместные.
– Сереж… Ты же знаешь, что не всё в порядке. Я пытаюсь не думать об этом. Мы договорились, что приехали отдыхать. В том числе от разборок и попыток что – то решить. Но иногда сложно перестать думать.
Вижу растерянный взгляд серых глаз. Тогда я принимала эту растерянность за грустную нежность. Позже – за фальшь, притворство. Сейчас понимаю: именно растерянность. Чувство, которое Сережа постоянно пытался скрыть от меня и от себя, перебить, подменить чем-то. Вполне успешно, раз я верила.
– Послушай, мы обязательно разберемся со всем. Я понимаю тебя. Понимаю, почему тебе сложно. Но не могу пока строить долгосрочные планы. Так много всего… Аспирантура, конкурсы, новая работа… Ты снова переживаешь о будущем?
– Нет… Я переживаю о настоящем.
– А что в настоящем? – он подошел ближе и обнял меня. По коже – предательская волна тепла. – Я с тобой. Я хочу, чтобы у нас все наладилось. Ты не убегай, ладно?
Деревья здесь плотно смыкались над головой. Звезд не было видно.

Следующие дни проходили так.
Сережа, как всегда, обрастал знакомыми, окунался в море и в гущу событий. Он звал меня на пляж, на спортивные игры, на музыкальные вечера. И да, не только меня – разных знакомых, включая Леру и Настю. Но Лера откалывалась всё чаще: лето подарило ей новый роман, лёгкий и искрящийся, как пузырьки шампанского.
У Ильи образовалась своя компания, с которой они то ходили в бар, то исследовали окрестности. Я почему-то чувствовала себя там лишней, но присоединялась, когда уставала от всего остального. От эмоций, связанных с Сережей, от Настиного мельтешения рядом... Волей-неволей я теперь изучала её, незаметно, но пристально и цепко, разбирая на детали и вновь собирая.
Матовая кожа без изъянов, правильный овал лица, ровная белозубая улыбка. Всю смену она проходила с аккуратно подведенными глазами, накрашенными губами, идеальной укладкой (и никаких головных уборов, несмотря на палящее солнце – как такие люди выживают?). В выглаженных ярких платьях с тошнотворными цветочками или в тех самых беленьких шортах по фигуре – как же не посветить загорелыми ножками. Это всё, кажется, вообще не отнимало у неё времени и сил, не мешало быть бодрой сутки напролет, носиться вверх и вниз по лестнице, ведущей к морю, играть в волейбол днём и петь под гитару ночью. Я, конечно, тоже этим всем занималась, – но волосы мои после моря были жёсткими, кожа – красноватой и шелушащейся, глаза – отекшими после бессонных ночей. Солнечные очки сломались, и я прятала глаза под серой кепкой – ношу её до сих пор. И сражаться за утюг – их было штуки три на корпус – не оставалось сил...
Ещё я узнала, что Настя может рассказать наизусть много стихов, здорово умеет в теннис, играет на саксофоне. Из всего этого я могла похвастаться только знанием стихов.
По-женски ненавязчиво, но заметно она вертелась вокруг Сережи, не догадываясь о наших с ним запутанных отношениях. (Лера знала, но в те дни мало что замечала вокруг себя). Сережа не возражал. Но и меня держал на расстоянии вытянутой руки. Если днём замечал, что я общаюсь с другими, ухожу с общих посиделок – то приходил вечером в мою комнату, и мы лежали в обнимку. Говорили о знакомых автостопщиках и их приключениях, о знаменитых блюзовых виртуозах, о кейнсианстве и немецком экономическом чуде – но не о том, что происходит с нами. Снова и снова я поддавалась наваждению, которое действовало с первых наших встреч: когда он держал меня за руку, – каждый раз было ощущение, что происходит самое лучшее, самое важное и правильное, что только может быть в жизни.
(Сильно позже я научусь не верить этому ощущению).
Когда Сережа уходил, я выплакивала слезы и шла танцевать с компанией Ильи. Или засыпала. Или глядела в темный потолок, лежа в
постели под Oasis в наушниках (добро пожаловать назад в шестнадцать лет).

В предпоследний день смены Илья пригласил меня съездить в Лазаревское на смотровую площадку с красивым видом. Вдвоём. Мол, устал от толп и суеты. Я согласилась, не сказав, что устала ещё больше.
Мы ехали на электричке мимо широко разлитой синевы моря с белыми барашками. На пробегающих мимо деревьях – большие розовые цветы. Я смотрела на эту красоту – но вместо радости меня придавило к земле бессилие. Положила голову на плечо Ильи. Он придвинулся ближе – и взял меня за руку.
Я замерла.
Чтобы ясно почувствовать: это делает ситуацию сложнее, а не легче. Да, меня тянет к Илье… но встреча с Сережей в свое время казалась такой судьбоносной, что перестать верить этому чувству не получалось. Или не осталось сил.
И через полминуты я отняла руку.
А потом мы по очереди фотографировались на смотровой при коралловом свете закатных лучей.
– Поправь немного футболку, – сказал Илья. – И кепку, может, снимешь? Солнца уже нет. Тебе красиво с распущенными.
Я натянула кепку на лицо, на самый нос.
– Вот и неправильно, что красиво. Нельзя конкурировать с закатом и цветущими деревьями!
– И не надо, ты вне конкуренции. И нэ прячьте свои эзящные усики, дэрэгая Крэвэтка Крабовна!
Рассмеявшись, я повернула кепку козырьком назад, по-пацански.
– Иди сюда. Сделаем сэлфи корешей на отдыхе.

И последний день смены. Сидим большой компанией в комнате Леры и играем в «Уно». Здесь и Сережа, и Настя, и Илья.
Настя – в струящемся кремовом платье с декольте.
Я – в старом джинсовом сарафане на кнопках, с волосами, собранными в хвост.
Сережа и Настя играют без энтузиазма. Вскоре выбывают и заводят оживленную беседу в сторонке. Я продолжаю играть – упрямо, почти ожесточенно, стараясь на них не смотреть. Илья весел и постоянно перешучивается с невысокой короткостриженой девчонкой из своей компании. Лера много болтает: пытается наверстать упущенное за смену общение со всеми сразу.
И вот Настя изящно, как балерина, потянулась. Потом поправила лямку платья, кокетливо упавшую с плеча.
– Пойду я, ребят. Завтра рано вставать, поезд.
Я видела, что Сережа, уже немного сонный, рассеянно кивнул в ответ.
– Проводишь меня до корпуса? – спросила Настя. Ненавязчиво, но глядя прямо ему в глаза.
– Э… да, конечно, – Сережа зашевелился.
– Настюх, утром зайду, попрощаемся! – крикнула Лера, не отрываясь от своих карт.
Они попрощались и вышли. Я вернулась к игре с ещё бо́льшим рвением, но проиграла через две минуты.
Вышла подышать на улицу, походила кругами. Сердце зачем-то колотилось. В стороне, между двух густых пальм, увидела целующуюся парочку. Парня было видно плохо, а девушка выделялась в темноте: светлое струящееся платье до колен. Замирая, тихо, как хищник, я подкралась ближе.
Нет, это были не они.

Так закончилась смена.
Примерно через неделю после возвращения домой Настя узна́ет от Леры про нашу с Сережей историю, удалит его и меня из друзей в соцсетях.
А через год они поженятся.
В тот день от одного общего знакомого-недотёпы я получу ошибочное поздравление со свадьбой. Всё потому, что имена у нас одинаковые: я тоже Настя. Такие дела.

В общем, да, меня раздражают фифы. Может, я даже нарочно не заморачиваюсь с внешностью, чтобы только не быть как они. И, наверное, именно в этом моя проблема. Я слишком верю в кепку на растрёпанных волосах. Кепка – это лёгкость и свобода, без которых я не мыслю жизнь. А фифы прекрасно обходятся без этого – и побеждают.