Варюшина Ксения - Не за что, ба
https://disk.yandex.ru/d/715UxewGJgeZFw
Не за что, ба
Август месяц.
У бабушки на кухне душно. Висит плотное марево — оно окутало весь город, прилипло к стенам, к коже, к дыханию. За окном солнце горит безжалостно, и термометр, кажется, застыл на двадцати восьми.
Бабушка вздыхает. Осторожно наливает воду через ситечко, и поднимается запах чёрного чая — терпкий, узнаваемый, родной. Она всегда покупает только такой, всегда пьёт горячим, будто не замечая жары, и всегда наливает другим полные стаканы.
Я смотрю на фарфоровый сервиз, на чашки с тонкими трещинками, и чувствую, как воздух становится ещё тяжелее. Душно. И вдруг кажется — эта тишина уже не про жару, а про что-то совсем другое.
— Ба, всё в жизни циклично?
Бабушка медленно встаёт, ставит чайник на стол и поднимает на меня глаза. Когда-то они были небесно-голубыми — светлыми, как весеннее небо, в котором хотелось утонуть. Теперь они поблекли, стали серыми, усталыми, и лишь лёгкий штрих голубого карандаша на веках все ещё хранит в них отблеск прежней глубины.
— Да, — говорит она, чуть вздрагивая и пододвигая ко мне горячую чашку чая. Я замечаю, как мельком её взгляд скользит к фотографии в рамке над столом.
На снимке прабабушка с прадедом — стоят, обнявшись, улыбаются так, будто впереди у них вся жизнь. Но прабабушки вот уже как два года нет, а прадеда я и вовсе не застала.
Мама бабули вырастила меня. Носила на своих тонких маленьких руках, ругала, когда я капризничала, качала по вечерам, брала с собой на дачу и неизменно приносила тарелку клубники, пока я носилась по двору с соседскими собаками. Прабабушка была ужасно худой, смуглой, сморщенной, как в старых сказках, маленькой и невозможно хрупкой. А ещё была сильной. Та сила жила не в теле, а в сердце, как тихое пламя, которое даже смерть не смогла погасить.
Я помню, как в последние месяцы жизни она улыбалась сухими губами и тихо-тихо шептала, что не хочет в землю, ведь там ничего хорошего нет. Помню её руки, тонкие, как корни старого дерева, пальцы, обтянутые морщинистой кожей, и тепло в глазах, когда она держала мои ладони и тихо спрашивала, как у меня дела.
А бабушка в такие моменты смотрела на нас, прислонившись к дверному косяку и улыбалась, старалась не выдать себя, но глаза её блестели, и в блеске этом было всё — и боль, и любовь, и беззвучное прощание.
Бабушка скучает по ней. И я тоже. Знаю, что по ночам она долго не спит, что плачет тихо, что ей тяжело и что курит она вдвое больше обычного. Вера Николаевна — так звали мою прабабушку — не одобрила бы такого, но бабуля так справляется со стрессом. Все мы справляемся по-своему.
— Когда мама умерла, — хрипло произносит бабушка, разглядывая магнитики на белом гудящем холодильнике, — я тогда думала, что сойду с ума. Это было так тяжело.
— Я знаю, — бормочу я, лишь крепче сжимая руками чашку. Фарфор обжигает ладони, в комнате жарко, воздух густой.
— Когда ты говоришь, что жизни циклична, — продолжает бабушка, не глядя на меня, — я понимаю под этим то, что всё всегда возвращается. Люди, поступки — всё. Но только живые возвращаются, а к мёртвым ты сам однажды попадёшь. — Она тихо хмыкает и ведёт плечом, поворачивая ко мне голову. — Я всегда считаю, что жить надо, не жалея о сделанном, чтобы потом оно к тебе не вернулось.
Я наклоняюсь к чашке и делаю глоток. Морщусь, потому что, кажется, обжигаю язык, но бабушка продолжает говорить дальше, а я не перебиваю. Люблю, когда она говорит.
— Нельзя заставлять людей плакать, — произносит она, качая головой, будто у неё перед глазами всплыли тени давних ссор. — Нельзя заставлять страдать, изводить их…бесчеловечно это.
— А если сам страдаешь? — я подаю голос.
Бабушка щурится, всматривается в меня — и будто видит всё. В такие моменты мне кажется, что она всё обо мне знает.
— Если страдаешь из-за кого-то, делай всё, чтобы потом не быть виноватым. Что если ты сделала всё, что было в твоих силах, а вот вышло так, что плохо тебе – не вини себя. Хоть чуточку, но от этой мысли легче станет.
— А кто тогда виноват? — дую на кипяточный чай, и пар медленно стелется над чашкой.
— Вы оба. Люди всегда виноваты вдвоём. — Она тихо усмехается, но без радости. — Глупые мы все такие, знаешь: плачем, ругаемся, кричим, отрицаем вину, бросаем всё, скучаем, а потом опять возвращаемся. А ведь можно всё это сократить – не страдать, а сразу – учиться на своих ошибках. Столько бы бед не случилось…— Она вдруг замолчала, наверное, обдумывая какой-то момент из жизни. — Иногда через себя нужно переступить. Уметь разговаривать, договариваться, решать проблемы. Прощать, жить дальше, расставлять точки над и, быть вместе или врозь. Не заставлять мучатся, чтобы не жалеть потом. Жить надо, чувствовать полной грудью, мириться надо уметь и возвращать долг тем, кто дорог…пока слишком поздно не стало. — Её глаза блестят — влажные, усталые.
Я вспоминаю, как сильно она кричала на прабабушку иногда. Сейчас жалеет. Только просить прощения может у сырой земли, надеясь, что её услышат.
Я жмурюсь. Голова кружится – жарко слишком. Горячее всё: воздух, пол, кружка, чай, в голове будто всё кипит.
Мне плохо. Тупая боль где-то под сердцем, ногти впиваются в кожу на ладонях. Я выдыхаю.
— Знаешь… — вдруг говорит бабушка тихо, голос чуть дрожит. — Спасибо тебе, моя дорогая. За то, что рядом. За то, что слушаешь.
Она улыбается, но в улыбке — столько усталости, будто каждое слово даётся с трудом. Пальцы нервно касаются чашки, и та тихонько звенит о блюдце.
— Когда ты рядом, мне как-то легче, — продолжает она, не поднимая взгляда. — А то иногда кажется, что всё давно прошло, и я осталась одна… А потом смотришь на тебя — и сердце отпускает.
Она смотрит прямо в глаза – долго, мягко, с теплом, которое не нуждается в ответах.
— Спасибо тебе, внученька. За твою доброту, за терпение… И за то, что умеешь прощать меня, даже тогда, когда я сама себе простить не могу.
Я не отвечаю сразу. В горле ком, слова кажутся лишними. Хочется обнять, но я просто сжимаю её ладонь — тёплую, дрожащую, с тонкими виднеющимися венами.
— Не за что, ба, — выдыхая, говорю едва слышно. — Я просто рядом.
Она кивает и улыбается, будто услышала больше, чем я сказала. И в этой тишине пахнет чаем и чем-то домашним — тем, что называется любовью, когда слов уже не хватает.
Август месяц. Жаркий, душный, как эта кухня. Чай остывает, августовский зной липнет к вискам, слова бабушки о цикле жизни звенят в ушах пустотой, а в груди — комок, который не проглотить. Я смотрю на её поблёкшие глаза, морщинки, на фото над столом и думаю о своём: о словах невысказанных, о руках, что недавно держала в своих, смолкших навсегда голосах, любви, растворившейся в мареве, о лете, которое уходит, оставляя след на сердце. Её утрата — зеркало моей.
Циклично всё, да? Возвращается боль, тоска, слёзы — но не ты. А порой всё, чего так отчаянно желаешь, — на миг увидеть твоё лицо, коснуться тёплой руки, уткнуться в плечо и забыть, что мир без тебя пуст.
Пожалуйста, возвращайся…
Я скучаю.