туманова марина - Серебро и сандал

СЕРЕБРО И САНДАЛ

Аромат сандалового дерева медленно струился из серебряной курильницы, покрытой тонкой резьбой, с драгоценными камнями, искусно встроенными в затейливый цветочный орнамент. Он поднимался всё выше и выше, словно джинн, повинующийся лёгкому движению руки хозяина лампы, скользил по бахроме шёлковых штор, заполнял пространство и время, и вскоре комната стала казаться почти что хаммамом, с его влажным благоуханным воздухом, дарующим телу покой и умиротворение. В этой части дворца обычно говорили и передвигались тихо, особенно сегодня, и сандалу ничто не мешало свободно перетекать от предмета к предмету, обволакивая их своими кольцами, будто невидимому змею.
Сулейман отложил перо и откинулся на пышные подушки своего роскошного ложа. Нет, писать сегодня не получается. Стихи никак не сойдут к нему в голову по лестнице Аллаха, как это бывало в дни юности, когда, возвратясь с Ибрагимом с охоты, они долго беседовали о походе на венгров, а после, при свече, он до вечернего намаза писал страницу за страницей, мечтая о далёких походах и великих свершениях. Венгры покорены, и словно уже не о чем писать.
Две персидские кошки лениво вытягиваясь на покрывале, перевернулись на другой бок, сладко зевая. Спят. Блаженны кошки – целый день могут они провести под обаянием сна, и никто не скажет им ни слова упрёка. Интересно, великий визирь уже заснул? Впрочем, неважно. Серебро унимает тревогу, а сандал расслабляет и посылает добрые сны - скоро они сделают своё дело, и он, наследник великих Османов, отправится в путешествие на тот берег туманной реки, где жизнь не есть жизнь, а более походит на смерть: кажется, так учит шейх-уль-ислам. А сегодня нужно заснуть. Обязательно.
Султан протянул руку к столу, на котором были аккуратно расставлены книги. Может, что-нибудь почитать? Джалаледдин Балхи Руми, может быть, ты проводишь меня за руку в царство сна? «Покуда смерть следит за мной, бегу перед её клюкой, как мяч, что гонят игроки…» Как верно… Нет, с тобой я не засну, так и просижу над книгой до утренней звезды, как ловец жемчуга, что, нырнув, нашёл мириады открытых раковин, в каждой из которых сверкает желанная искра. Хм, Библия. А не полистать ли в самом деле священную книгу гяуров? Вот от чего точно захочется спать! Сулейман взял книгу в руки и взвесил на ладони – тяжела. Подарок венецианского посла: дорогое убранство, редкая бумага, серебряный обрез; чего не сделаешь, чтобы твои торговые пути были безопасными! Иншалла, эта тяжелая книга сделает тяжёлыми и его веки, которые никак не хотят смыкаться.
За стеной послышался шорох и приглушённая взволнованная речь. Да тише вы, иблисы, вот, я уже читаю, вот, скоро засну. Сулейман открыл переплёт и вдохнул терпкий запах типографской краски, от которого немедленно закашлялся. Эй, да эта краска будет почище табака! Это та самая Библия Гуттенберга, которой так гордятся европейцы, будто неизвестно, что первым печатником был китайский мастер Ван Чи, задолго, за пятнадцать веков до немца. Aux oriental lux, с востока идёт свет, и все знания пришли к людям с востока.
Он открыл книгу наугад и пролистал несколько страниц, пока не остановился на изображении Христа с апостолами. Харам! Эти неверные дерзают не только изображать людей, но и рисовать образ бога в своей же священной книге! Честное слово, это выше его понимания. Видно, их бог настолько разгневался на это, что позволил османскому войску завоевать Белград и Родос и даже дойти до самой Вены. С такими нечестивцами он не мог поступить иначе. Гяуры странные. Вон даже Ибрагим, грек, не удержался, поставил эти статуи в своём саду, как настоящий идолопоклонник, за что и получил в спину огненные стихи Фигани: «Двух Ибрагимов видел этот мир: Ибрагим-пророк низверг идолов, а Ибрагим-паша идолов воздвиг». Бедная сестра Хатидже мечется в его дворце, словно кошка в горящем доме – всюду статуи и картины, и даже за столом надо сидеть, а не возлежать. Всё не так у неверных. Незря его называют Кануни – законодатель, и он и далее будет блюсти обычаи предков, которые забыли христианские государи. И даже эти… апостолы… даже среди них, ближайших соратников бога, нашёлся и отреченец, и неверующий, и предатель. Впрочем, как всегда.
Сулейман прошёлся пальцем по странице и внимательно вчитался в латинский текст. «И говорит им: идите за мною, и я сделаю вас ловцами человеков. Мир со своей суетой то же, что и бурное море; души человеческие то же, что рыбы в этом море житейском. Невод, коим апостолы уловляют людей, это – Святое Евангелие. Как рыбарь извлекает неводом рыбу из моря, так апостолы проповедью Евангелия Христова извлекают души из грешной суеты житейской, из бездны неверия, в благодатный корабль Христов…». Иди за мной… И вот, человек оставляет за порогом всё своё прошлое и идёт, чтобы учиться и следовать, помогать и защищать…
Султан поднял взгляд от книги, и перед его глазами поплыли зелёные рощи Манисы, лепет ручьёв, полёт сокола в поднебесье и заливные луга, полные дичью. А кто это скачет посреди них на лихом коне, не чуя сердца? Никак, он сам? Ему пятнадцать лет, он шехзаде, наследник трона, и должность наместника Манисы пока только баловство, только небольшая разминка перед большой игрой, которая обязательно начнётся. Все сокольничие остались далеко позади, да и немудрено – мало кто сравнится с сыном Селима I в молодецкой удали и ловкости, он и сам не замечает, как мчится вперёд, навстречу своему будущему, а весь мир за ним не успевает. Хотя, кажется, вот один сокольничий с ним поравнялся, парень молодец, даже удивительно, как ему это удалось. Стоит остановиться и спросить.
- Ты кто? – подозрительно оглядывает Сулейман своего спутника, не узнавая его в лицо. – Я тебя раньше не видел.
- Я Ибрагим из Парги, - робко отвечает юноша, опуская глаза. - Служу в Манисе у одной вдовы.
- Ты что же, ехал за мной всё это время?
- Да, повелитель. Я думал, ваша лошадь понесла.
- Ни один из моих обученных помощников не смог меня догнать, - задумывается наследник. – А ты, простой слуга, стоишь передо мной?
- Видимо, забота подданных о вашем здоровье превышает даже человеческие возможности.
Сулейман смеётся и крепко жмёт руку бравому парню. «Иди за мной, будешь моим сокольничим, я научу тебя ловить птиц», - говорит он, и Ибрагим, оставив своё пристанище, следует за ним, не раздумывая.
Султан тряхнул головой, словно отгоняя отжившие воспоминания, нахлынувшие, как наваждение. Почему вдруг ему это вспомнилось? А ведь похоже, правда? Чудны дела Аллаха. Он вновь опустил глаза, и его взгляд выхватил из текста ещё несколько слов, приковавших его внимание.
«Иуда же был казначеем. Он имел при себе денежный ящик и носил, что туда опускали».
Вот как. Значит, ему, помимо призвания к богу, было оказано ещё и такое высокое доверие? Сулейман не поднимал головы, но память вспыхнула сама, заиграв на полях Библии, как языки пламени. Строки сливаются в струны арфы, на которой играет Хюррем в его комнате, а евнух между тем входит и сообщает, что пришёл Ибрагим.
- Вы звали меня, повелитель? – тихо спрашивает паша, опускаясь на колени.
- Заходи, Паргали, - любезно встречает его султан. - Знаешь ли ты, что Пири Мехмед-Паша отошёл от дел, удалившись в своё поместье?
- Дай Аллах ему спокойную старость, - отзывается Ибрагим. – Он заслужил отдых и почёт.
- Вот перстень великого визиря. Примешь ли ты его из моих рук?
- Я полагаю, этот перстень есть огненное кольцо – робко заглядывает Ибрагим султану в глаза. - Чем крепче сидит, тем больше обжигает. Но я принимаю его с гордостью.
- Отныне я даю тебе защиту от самого себя - что бы ты ни сделал, я не отниму твою жизнь.
Обняв друга, Сулейман, не сдерживаясь, говорит ему слова признательности. Благословен правитель, которому Аллах послал такого спутника! Один он стоит двенадцати… Да, двенадцати.
Строки вновь сжались и обрели привычные очертания. Ветер перелистал несколько страниц, и полусонный взгляд султана заскользил по бумаге, уже с трудом выхватывая слова и смыслы.
«За шесть дней до Пасхи в доме Марфы и Марии, когда Мария, взяв фунт нардового чистого драгоценного мира, помазала ноги Иисуса и отёрла волосами своими ноги Его; и дом наполнился благоуханием от мира. Иуда же ученик сказал: «Для чего бы не продать это миро за триста денариев и не раздать нищим? Сказал же он это не потому, чтобы заботился о нищих, но потому, что был вор».
Изображение апостола с ящиком на правой стороне страницы поплыло и размылось, всё больше обретая черты Ибрагима. Вот он стоит в покоях султана, осиянный славой персидского похода, и смело смотрит султану в лицо.
- Я поздравляю тебя с успехами в Персии, Паргали. – улыбается Сулейман. – Отныне твоё жалование я повышаю до трёх миллионов серебряных акче.
- Это честь, повелитель, - лёгким поклоном отвечает визирь. – Но позвольте высказать одно соображение. Когда-то ваш покойный дед Мехмет-хан посчитал, что Махмуд-паша четырёх миллионов акче в год заслуживает.
- Ты не с тем визирем себя сравниваешь, Ибрагим, - сухо парирует султан. – Махмуд-паша Стамбул завоевал, а ты всего лишь Тебриз.
На Ибрагиме такая широкая перевязь, что, кажется, сзади на ней висит деревянный ящик…
Новая страница. Что это? Кажется, несколько людей за столом, а посередине человек в белой одежде, с хлебом в руках. Ах, кажется, об этом ему рассказывали – это тайная вечеря, и сейчас распятый бог скажет, что его предадут. И все будут заламывать руки и кричать: «Не я ли, Господи?». А Иуда примет кусок из рук Христа и молча выйдет. Почему? Потому что нечего возразить. И с этого момента, как говорится, он ищет повод предать.
Сионская горница расширяется, нарушая все законы перспективы, и на другом её конце возникает трон великих Османов. Идёт заседание дивана, и Сулейман берёт в руки небольшой документ, оглядывая хмурым взглядом длинную вереницу министров, визирей и беков.
- Я изучил протокол недавних дипломатических переговоров. Зачитаю вслух. «Лев является одним из самых сильных животных. Сначала дрессировщик приручает его с помощью его любимой еды, а потом использует его привычки. В руках хозяина всегда есть палка, частично для того, чтобы держать животное в страхе, частично – для самозащиты. Ни один чужак не осмелится покормить льва. Кормить его может только тот, к кому лев привык. Лев - это султан, а его дрессировщики – это его визири».
- Кто это сказал, господин? – раздаётся со всех концов собрания. – Кто вёл переговоры?
Сулейман медленно проходит мимо своих министров, сжимая в руках протокол, и вдруг останавливается около Ибрагима, протягивает ему документ, а тот берёт его слабой рукой и немедленно выходит.
И с этого момента… Нет, что-то не сходится. Нет…
Веки султана налились то ли свинцом, то ли солёной водой из Босфора. Сидя на подушках с закрытыми глазами, он с удивлением чётко расслышал доносившиеся до него звуки разговора.
- Что вы дадите мне, если я предам вам его?
Это говорит человек в чёрном. В его глазах горит огонь жадности и ненависти, и ящик с деньгами, висящий на его шее, звенит при каждом его движении, не давая забыть о цели визита.
Первосвященники переглядываются в радостном возбуждении: в первый раз им представилась возможность застать Иисуса врасплох, и такой шанс нельзя упустить.
- Ты получишь тридцать серебренников.
Человек берёт мешочек с монетами и подбрасывает его на ладони, оценивая его вес с видом знатока. На его устах играет улыбка, хищная и горькая, как аромат полыни на закате дня.
- Завтра вы найдёте его ночью в саду Гефсиманском.
Открывается дверь в соседнее помещение, а за ней, как ни странно, сидит уже турецкий священник в белой чалме. Здесь много света и много места, ибо там, где больше пространства, больше и Аллаха. Дом стоит у озера, не сразу и заметишь его среди ивовых зарослей, которыми густо порос берег, но для того и приходят люди сюда, чтобы поговорить без лишних ушей, чтобы только немые рыбы могли подслушать тайные эти речи. В зеркале озера отражаются две тёмные фигуры в окне, два собеседника в кольце тонких ивовых ветвей.
- Скажи мне, шейх-уль-ислам, Эбу-сууд-эфенди, - говорит человек в чёрном капюшоне, и Сулейман вздрагивает, узнавая собственный голос. – Как могу я, хозяин своего слова, забрать жизнь у человека, если прежде обещал ее сохранить? Как могу наказать того, кого обязался охранять даже от самого себя?
Мудрец тяжело вздыхает и поправляет свою седую бороду. Мгновения тянутся мучительно, но султан молчит, давая суфию столько времени, сколько ему нужно, ведь вопрос слишком важен, чтобы торопиться.
Наконец Эбу-сууд прерывает молчание и устремляет свой взгляд в пространство, словно читает в невидимой книге, которую держит в памяти.
- Это очень сложный вопрос, повелитель. Но и на него есть ответ у Всевышнего. В 39-ой суре 42-го айята говорится: Аллах приемлет души в миг их смерти, а души тех, чья смерть не наступила, во время сна он держит у себя. Он не отпускает душу человека, которому определил смерть, а другую возвращает до названного срока. Сон - это младший брат смерти: как только вы засыпаете, вы умираете, как только пробуждаетесь – оживаете. Сон – это не жизнь. Спящий человек не может нести ответственность за то, что происходит в мире.
- Объясни, что это значит, мудрец.
- Это значит, что вы можете наказать любого, пока вы спите. Во сне вы не живёте, и, таким образом, не нарушите своё обещание.
Сознание султана заволокло плотным туманом, похожим на пахлаву. Под тонкими слоями незримых покрывал голова его клонилась всё ниже и ниже, а тело стало рыхлым, как тесто пекаря. Они всё ещё сидел на подушках, но выронил книгу, и она соскользнула на расшитое шёлком покрывало, и ветер перелистывал её озорными пальцами, то вперёд, то назад, путая и перемешивая сюжеты.
Вот и Гефсиманский сад. Израильская весна щедро раскрыла бутоны орхидей, цветёт акация, благоухает эвкалипт – бесстыдница, хлопковое дерево наливается соками и обещает богатый урожай по осени. Христос, встав на колени, усердно молится отцу, а апостолы, расположившись поодаль, стерегут его покой, как верные друзья и последователи. Внезапно раздаётся стук чеканных шагов и звон оружия, и все оборачиваются в страхе: толпа вооружённых людей врывается в сад, а ведёт их зловещая чёрная фигура с деревянным ящиком наперевес. И вот, фигура приближается к Христу, обнимает его за шею и запечатлевает поцелуй на его щеке.
- Учитель, - звучит вкрадчивое слово.
- Целованием ли предаёшь…? – ответствует скорбный голос, и ветви деревьев заслоняют фигуры людей плотной вязью, и вскоре они совсем исчезают из вида.
В свете факелов садовые дорожки убегают далеко вперёд, и вот, по обеим сторонам встают знакомые олеандр и инжир, а также турецкая сосна. Откуда она здесь? Придорожные травы бегут и бегут мимо, пока тропинка Гефсиманского сада не приводит во дворец Топкапы. Прошедший вечер встаёт перед султаном во всех деталях – он помнит каждый узор на ковре, каждую мелодию флейты, что долетела к нему из гарема, каждый запах с кухни. Евнух открывает дверь, и в покои входит Ибрагим. Султан подходит к нему с улыбкой и крепко целует в щёку.
- Друг мой, - приветливо встречает султан своего визиря.
- Повелитель, - тихо отвечает визирь.
- Благодарю, что пришёл разделить со мной окончание священного рамадана. Прошу, останься сегодня на ночь во дворце, в соседней комнате, чтобы я чувствовал твоё присутствие.
И бесконечно длится время. Слова застревают в горле, кофе горчит, а потолок надвигается на голову султана, грозя его раздавить, как малое горчичное зерно. Тревога поднимается со дна души, как ядовитое испарение из змеиного логова, и от неё уже некуда деться, некуда. А может, ещё всё можно исправить? Но вот за Ибрагимом с шумом закрывается дверь, и Сулейман вздрагивает от резкого звука, втягивает голову в плечи.
Сквозь сон султан услышал звуки борьбы, и голова его заметалась из стороны в сторону, словно пытаясь сама по себе пробудить его сознание, но Аллах крепко держал его душу, как гласит Коран о спящих. Сулейман услышал зов за стеной, услышал своё имя, произнесённое сдавленным голосом, полным ужаса, и сердце его сжалось во сне, как никогда ранее не сжимался даже кулак.
- «Зачем ты меня оставил?!», - раздался крик где-то внутри головы, и султан пробудился от тяжёлого сна, подняв голову и испуганно озираясь вокруг, словно загнанный олень.
Где я? Почему так тихо?
Понемногу воспоминания возвращались к нему, накатывая медленными холодными волнами на берег памяти. Сулейман оглядел комнату – луна краюшкой свежего хлеба висела на небесной скатерти, заливая его покои серебряным светом, а под ней мерцали слабые звёзды, как крошки после ужина, или это плакала она в ночной тишине, давая волю чувствам? Серебряная курильница лишь слабо дымилась, сандаловое дерево стало пеплом, и струя свежего ночного воздуха выгоняла ароматы в сад, как засидевшихся гостей, чьё время уже давно истекло.
Коран гласит – если кто увидит дурной сон, то пусть не рассказывает никому. Но можно ли скрыть сон от самого себя? Надо позвать придворного мага – почему перестали помогать серебро и сандал? Должна же быть причина.
В необъяснимой надежде султан оглядывался по сторонам, ожидая, что какой-нибудь предмет вернёт всё на свои места и успокоит его мятежную душу от не вовремя нахлынувшего беспокойства. Может, это был только сон, только греза, и сейчас в комнату войдёт Ибрагим и доложит, что взят новый европейский город во славу Аллаха?
Взгляд его упал на свечу, стоявшую рядом на подсвечнике – пламя, извиваясь в темноте, как танцовщица на шаре, играло и резвилось, но вдруг под порывом ночного ветра исполнило свой последний пируэт и внезапно погасло, распространяя горький белый дым, от которого закружилась голова. Пальцы так похолодели, что даже тёплое одеяло казалось снежным сугробом, выбраться из которого уже невозможно, как бы ни стараться.
Ну что ж, зато теперь в казну поступит три миллиона акче. Три миллиона серебряных акче.
«И, бросив эти деньги в храме, выйдя вон, удавился…».
Султан поднял взгляд и увидел своё отражение в зеркале – новый кафтан переливался всеми цветами радуги, и даже в неверном лунном свете было видно, как играют на нём огранённые камни, опоясывая грозную фигуру Сулеймана, как Млечный Путь, звёздная протока, из которой вытекает всё небо, как из сосуда. Складки больших карманов сложились в единый квадрат, и почему он сейчас так похож на ящик? Красный гарус на воротнике был задуман портным, чтобы подчеркнуть могучую шею повелителя, на которой, как драгоценный плод, покоилась его мудрая голова, а с ней – вся империя, и султан был очень доволен его задумкой, но вдруг он почти физически ощутил, как алая лента всё больше и больше сжимается, и вот, ему уже не хватает воздуха, и он весь горит, не живёт, но и не умирает, и не может позвать на помощь. И уже никогда не сможет.
Луна зашла в облако, и темнота обступила со всех сторон. Она заштриховывала каждый квадрат пространства, отвоёвывала себе всё больше и больше прав, растекалась по комнате, как кофейная гуща, но гадать было не о чем – и то, что было, и то, что будет – всё казалось понятным, предсказуемым, исчисленным. Как три миллиона серебряных акче.