Фасхутдинов Ренарт - «Иначе небо на землю рухнет…»
«ВЕНЕРА-13»
Здесь чертовски красиво. Здесь закаты отравлены
Желтым маревом диких бурь.
Я веду с этим миром затяжную, неравную,
Изнурительную борьбу.
Все барометры сдохли, светофильтры изъедены,
Передатчик опять зачах.
Ни о чем не жалея, я держусь до последнего –
Полминуты идут за час.
Здесь враждебная почва – до мельчайшего атома,
Здесь бушует кислотный шторм.
С этой страшной планеты, восхитительной, адовой,
Мне не вырваться ни за что.
Но хотя ни шурупа от меня не останется,
С общим хором я не сольюсь.
Я «Венера-13», я советская станция,
Ты ведь слышишь меня, Союз?
Разлетевшись на части мириадами беженцев,
Угольками в густой золе,
Ты ведь держишься тоже на жестокой, на бешеной,
На прекрасной своей Земле?
ДЕТИ СЕВЕРА
Дети Севера носят за поясом альпеншток.
Это выглядит лишним довеском, но если что –
Можно вбить в ледяную преграду, породу, кость.
Между весом и выживанием выбор прост.
Дети Севера входят без стука, поскольку стук
Оборачивается холодным ожогом рук.
Губы сомкнуты в тонкую линию, чтобы внутрь
Ничего не проникло. И этот обычай мудр.
Дети Севера смотрят с опаской на белый день.
Если вышел без шапки, то хоть капюшон надень.
А в подвале у них солонины на целый полк
И запас ячменя, и пшеницы, и прочих полб.
Мы сидим под оранжевым солнцем – почти наги,
На столе изобилие вишни и кураги.
По ладони бежит заблудившийся муравей –
Рыжеватый бродяга горячих лихих кровей.
Ничего нас с тобою как будто не выдает,
Но в синеющих венах по-прежнему снег да лед.
Сколько лет за плечами – тропических, жгучих лет,
А никак не оттает промерзший насквозь скелет.
ПИШИ
Пиши про штурмана в дальнем море, который с чертом накоротке. Пиши про Ричарда и про Молли, живущих в маленьком городке. Пиши про сумрачные трактиры, где бородатый пирует сброд. Пиши про линии и пунктиры, про перекресток долгот-широт. Плети катрены певучим слогом про вереск, жимолость, иван-чай. Многозначительным эпилогом свое творение увенчай. Щемящих ноток плесни в балладу – вихры, зеленка, воздушный змей. Но в нашу будничную баланду свое перо окунать не смей!
В мирах нездешних рисунок ясен: вот это голубь, вот это гриф. Юнец из самых наивных ясель легко укажет, кто прав, кто крив. Но в царстве тусклых многоэтажек у каждой крысы своя мораль, а значит, музу держи подальше, одежды белой не замарай. Ты жил, допустим, в суровых вайбах и видел лютую нищету. Но кто-то точно садился в «Майбах», имел копеечку на счету, не сдох в овраге, а тихо дожил до мягких кресел, больших наград. И вот поэтому ты не должен писать про всякий дворовый ад.
А есть иная еще загвоздка – в немирном небе гремит гроза, и общий омут расколот жестко на тех, кто против, и тех, кто за. Вокруг пылающей темы ратной, какой бы уголь ни ныл в груди, броди на цыпочках, аккуратно. А лучше вовсе и не броди. Донецк и Суджу не трогай всуе, поскольку нынче расклад таков, что наше время живописуя, в два счета можно нажить врагов. Давай-ка, милый, пиши, как прежде, свои сюжеты на три листа про флибустьера на побережье и неисхоженные места.
О сколько цензоров добровольных твердит, что я не туда суюсь! Молчи о жести, молчи о войнах, не вздумай что-нибудь про Союз, а то ведь можешь пополнить часом копилку страшных своих грехов... Но поздно ночью ко мне стучатся герои следующих стихов. Они являются в свежих ранах, плечо оттягивает калаш. Они являются в джинсах драных, прическа – форменный ералаш. У них глазища, душа да кости, в карманах ломаные гроши. Они без спроса приходят в гости и властно требуют – напиши.
Иначе небо на землю рухнет, иначе месяц живи без сна. И вот мы снова сидим на кухне, и нам не так уж она тесна. Глотает кофе, жует печенье, пока сгорает свеча дотла, неразговорчивый ополченец времен Изваринского котла. Перебирает косые фото, теряясь в утренней полумгле, худой подросток времен дефолта со ржавой ссадиной на скуле. И на гитаре бренчит недурно, хотя не это его конек, рыжебородый веселый штурман, зашедший тоже на огонек...