Ливоренко Майя - Два моря

Два моря
«У нас, у женщин, своя война», – говорила бабушка мне в детстве. Она всю жизнь прожила в сибирской глубинке, откуда не забирали женщин в Великую войну. Это на юге, в Севастополе, в Волгограде, где фронт в двери постучал, женщины на защиту Родины грудью встали. А в Сибири у них была своя битва: двенадцатичасовая смена на заводе, производство боеприпасов, чтоб было чем мужьям обороняться, а дома дети, уроки, суп из одной картошки и тихие вопросы: «а когда папа вернётся?».
Я раньше слушала ее и не понимала, какая ж это война? Война там, далеко, где стреляют и бомбы летят. Не понимала.
А сейчас забрала семилетнего сына из школы, суп на плиту поставила. Сашка сидел тихо, смотрел на меня своими голубыми чистыми глазами, как два моря разлились, и вдруг шепотом спросил: «а папа скоро?».
Я разозлилась, закричала, что сама себя испугалась, отправила его уроки делать. Дверь на кухню закрыла, смотрю, как бульон из кастрюли выкипает, а двинуться не могу. И заплакать бы, а нет – на войне не до слез.
Стою так, наверное, с минуту. А может, час. Время на войне вообще по-другому течёт: то несётся пулей, то застывает киселем на дне кастрюли. Смотрю, как пузырьки пробиваются сквозь мутную воду, лопаются на поверхности — и каждый будто спрашивает: «когда? когда? когда?».
Сашкины шаги за дверью. Осторожные такие, крадущиеся. Боится. Я на него никогда не кричала, а тут сорвалась. Слышу, дышит под дверью, не уходит. Маленький часовой.
— Мам, — шепотом, в щёлку. — А я уроки сделал. Можно я тебе почитаю?
– Давай, сынок.
В руках у него любимая потрепанная книжка – про пиратов. Он ее уже наизусть знает, сам все мечтает о морях. А я с ужасом думаю, как я его отпущу?!
– Мам, а ты знала, что на Земле есть место, где два океана сходятся? Нам сегодня в школе рассказывали. А почему они не смешиваются?
– Разные, сынок, вот и не могут соединиться. Трутся друг об друга, каждый в свою сторону волны гонит.
– Они дерутся?
– Нет. Их природа-мать разделила невидимой стеной, чтоб не дрались – не смогла бы она видеть ни одну из побед.
Сашка задумался, почесал нос, испачканный чем-то — то ли шоколадкой, то ли красками.
— А они видят друг друга? Ну, эти два океана? Если они рядом, они же видят?
— Видят, — говорю. — Каждый день видят. Волнами машут.
— А почему тогда не соединятся? – Настаивает на своем. Все-то легко в его мире.
— Не получается у них, — говорю тихо. — Берега у них разные. По-разному текут. По-разному солёные. Не смогут они вместе.
Сашка молчит. Листает книжку, хотя не смотрит в неё.
– Я их обязательно увижу. Вырасту и пойду на корабле под парусами туда, где сходятся два океана. Я же помирил Диму с Васькой, помнишь? И вас с папой мирил, когда ссорились. Вот и океаны помирю, обязательно!
– Помиришь, – улыбаюсь. – Ты почитай книжку мне, чего она зря лежит.
Сашка усаживается на табуретку, поджав под себя ноги, книжку кладет на колени, открывает на заложенной странице — там, где картинка с пиратским кораблем в шторм.
Я смотрю на Сашку сквозь ресницы. Он сосредоточенно водит пальцем по строчкам, шевелит губами, когда попадаются трудные слова. Свет от лампы падает на его лицо, делает его золотистым, тёплым. Черты его будто становятся взрослее. Чётче. Резче.
Смотрю на него и вижу перед собой другого человека – такого родного и любимого. Знакомые скулы, волосы на висках вьются – забавные завитушки, мягкие. Хочется накрутить их на палец, рука сама тянется, будто уже делала это. А когда – и не помню. Почему? Будто сама себя забыть заставила.
Голос Сашкин становится глубже, гуще. Плывёт, как в тумане.
Тёплый ветер гладит лицо. Волны лижут ноги. Я открываю глаза и вижу перед собой море. Два моря.
Они совсем рядом. Не дерутся, нет. Они трутся друг о друга, медленно, ласково, будто обнимаются. Одно — светлее, бирюзовое, прозрачное до самого дна. Второе — поглубже, синее, с отливом в фиолетовый.
Волны переплетаются, расходятся и снова сходятся. И вода в них такая чистая, что видно каждый камешек, каждую ракушку, каждую песчинку. Смотришь в неё — и видишь дно. Не морское — человеческое. Доброе. Светлое. Как глаза у доброго человека – смотришь в них, и весь мир перед тобой открывается. Я уже смотрела в такие глаза. Знаю их. Смотрела в них когда-то часами напролет, а сейчас будто и вспомнить не могу.
Волны подходят к моим ногам, лижут ступни, и вода такая теплая, будто живая. Я делаю шаг вперед. Еще один. Вода поднимается выше колен, выше пояса, но мне не страшно.
— Иди ко мне, — шепчет море, родным, знакомым голосом.
А сквозь шум волн пробивается другой знакомый голос:
– Мам! Мам, ты уснула? Суп уже готов? Я есть хочу.
Разрываю веки, смотрю, а перед глазами два моря разлились на лице.
Голубые. Чистые. Прозрачные до самого дна. Смотришь в них — и видишь всё: нашу первую встречу, нашу свадьбу, Сашкино рождение, наши ссоры и примирения, наши ночи, наши дни, нашу жизнь.
Я смотрю на это чудо и не могу насмотреться. А когда моргаю — его уже нет.
Только два моря остались передо мной на детском лице. И вода в них чистая-чистая, голубая-голубая.
***
А вчера прошел дождь. Мелкий. Даже не дождь – так, морось. Будто природа хотела избавиться от лишней влаги, да сил не хватило, вот и нагнала этот мокрый воздух – хоть так. Я тоже тогда заплакать не смогла, помнишь? Стояла, махала платочком – голубым, как в песне – в глазах слезы застыли. Отпустить их с криком хочется – а сил нет. Понимаю природу. Жаль ее. Жаль.
Я в дождь… ну, как в дождь, в морось, даже капли по подоконнику не стучали, стекали беззвучно тонкими ручейками. Возьмётся одна капля за другую, схватят вместе третью, и бегут, сил набравшись. И все у них легко, у капель, – и вместе собраться, и дорогу найти. А я сидела и смотрела на них, закутавшись в твой свитер. Коричневый, помнишь? Ты ещё жаловался, что колючий. В последний раз надел всего на час, не выдержал больше, я его даже стирать не стала после. А сейчас думаю, и хорошо, что не стала – тобой пахнет, уютом. Обняла себя руками, как будто ты в объятия сгреб. Нюхаю. Глубоко дышу. И запах дождя смешивается с твоим.
Помнишь, как пахнет наш двор по весне во время дождя? Влажной землёй и цветущей яблоней. Я открыла настежь окно – собрала для тебя немного дождевого аромата. Ты приходи быстрее, пока он не выветрился.
Дождь моросил весь вечер – вся комната пропахла. В полночь прекратился. Фонари потухли, и сразу перестал идти. Будто природа боялась с этой влагой наедине в темноте остаться. Сама себя боялась. Вот и взяла себя в руки – что же поделать.
Утром сегодня, чуть солнце вышло, Кирилл Дмитриевич заходил. Про тебя спрашивал. Говорит, молоток твой у него лежит всё-таки, сегодня только нашел в сарае. Извинялся что не вернул вовремя, порывался сбегать, принести, да я остановила – теперь не к спеху, чего доброго соседа гонять почем зря. Посидели, почаевничали. Я варенье открыла. Абрикосовое. Клубничное не трогали – его для тебя берегу. Вспоминали прошлую весну. Она теплее была, неровня этой – одна морось да ветра.
А в том году вы уже во всю на рыбалку ходили, даже на ночь в лесу оставались, помнишь? Кирилл Дмитриевич вспомнил. Говорит, не планировали, да за вечер ни одной рыбы не поймали. Стыдно возвращаться с пустыми руками было, боялись, что мы с Марфой Никитичной ворчать будем. Вот, решили утром ещё удачу испытать – да опять не вышло. Эх, ветреная она женщина, удача рыболова. Помню, вы тогда грустные под обед пришли: идете по улице, еле ноги плетете. Мы уж с Марфой Никитичной переглядываемся, думаем, неужто поссорились. А оказывается вот оно что – из-за улова переживали. Мы тогда в тревоге и не заметили, что с пустыми руками. Пирогов на скорую руку наделали, не сговариваясь, стол накрыли общий – мирить вас хотели. Я даже банкой клубничного пожертвовала, тебя завлечь за стол.
А с Кириллом Дмитриевичем мы сегодня с абрикосовым чай пили. Пили, разговоры разговаривали. Он уж час как ушел, а у меня в ушах все его голос байки про вашу рыбалку сказывает. Про то, как сома ловили, размером с кита, не иначе, – так он руки в этот момент разводил на ширину стола, описывая. И как от пчел убегали по кустам. Вернулись поцарапанные, гадали, будем ли мы с Марфой ругаться, кто это вам физиономии располосовал. А чего ругаться то?
Вот Кирилл Дмитриевич ушел – решила тебе написать. Сижу на веранде у нас, лицо солнцу подставляю. И пишу тебе о погоде, молотке и варенье. Глупо, да? А о чем ещё писать то? Как-то все остальное неважным кажется. Да и это не важно, на самом деле. Ты возвращайся быстрее. Пока запах дождя не выветрился из комнаты.
***
А давай мы будем вместе? С сегодняшнего дня и до самого конца. Там, где сейчас нарисованы классики – дети будут собирать конфеты, когда ты понесешь на руках меня в свадебном платье.
Мы будем бить посуду на кухне, и всегда только на счастье, рассыпать соль, отгоняя зло, и смело плевать на все приметы, сулящие проблемы.
А давай будем смущенно улыбаться, когда наша трехлетняя дочь попросит у нас братика или сестричку? А потом, так и быть, исполним ее просьбу. Будем жить вчетвером в маленьком уютном домике и каждый день что-то ремонтировать. И не нужны будут нам дизайнеры и модная мебель – мы будем счастливы на старом диване и стульях с барахолки, сколачивая из старых досок ребятишкам кривенький домик на дереве.
А давай, когда дети вырастут, на последние сбережения купим дом на колесах и будем путешествовать по всей стране? В нем будут скрипеть двери, не всегда срабатывать зажигание, а на переднем сиденье будет красоваться протертая дырка. Но ты заменишь свечи, а я свяжу мягкий зеленый плед с голубыми бабочками. Днем в дороге мы будем стелить его на кресла, а вечером кутаться в него вдвоем, любуясь яркими созвездиями где-то на краю мира. Придется прижиматься друг к другу крепче, ведь плед будет один. Когда-нибудь я свяжу второй, обещаю, а пока обнимай меня. Ты покажешь мне Большую Медведицу и Пояс Ориона, а я сразу же забуду, как их находить.
Давай будем танцевать под знакомые песни, зайдя на обед в дешевую столовую, даже если танцплощадкой станет свободный метр между столиками? Я буду любоваться твоими ярко-зелеными глазами с прыгающими смешинками и разглядывать серьезные морщинки, заразительно улыбаясь. Молодая пара в углу будет завидовать нашему танцу, а старая повариха наругает за нарушение порядка. И мы снова почувствуем себя школьниками.
Я захочу выращивать виноград, и ты построишь шпалеру в углу участка. Я возьму росток у соседки и буду говорить с ним, чтобы тот рос побыстрее. Но в том углу слишком мало солнца, виноград завянет первой же осенью. Я расстроюсь, а ты поедешь в “Садовод”, купишь новую рассаду и посадишь в другом месте, весь день сколачивая для растения новую лестницу. Теперь обязательно приживется.
Мы будем сидеть на веранде прохладным сентябрьским вечером и кутаться в тот самый зеленый плед с голубыми бабочками. Все еще один на двоих – до второго у меня так и не дошли руки, извини. Будем пить домашнее вино из простых стаканов. Немного терпковатое. В следующий раз надо будет положить меньше мезги. Мы будем читать вслух стихи о любви и, не понимая ничего, смеяться над их высокопарными словами.
Давай засыпать и просыпаться вместе, целовать друг друга еще до того как почистим зубы? Давай увидим весь мир? Прочитаем все книги в домашней библиотеке и будем спорить, нужно ли покупать новые? Давай посмотрим все спектакли в нашем провинциальном театре и будем смеяться над игрой актеров, пародируя реплики? Давай, как в сказке, будем жить долго-долго и умрем в один день?
Давай… Давай ты меня услышишь, ладно? Услышишь и просто вернешься домой. Живым.