Матросова Елена - О «Другой жизни» Ю. Трифонова (эссе).

О «Другой жизни» Ю. Трифонова.
1. Неудачник.
Тихая работа в музее, переход в институт, где «страсти, группировки, опасности на каждом шагу», проповедь странных взглядов на историю, в том числе метода «разрывания могил» (! — ЕМ), купленные за тридцать рублей списки московской охранки, травля, увольнение, смерть в статусе ударившегося в парапсихологию неудачника.
Вифлеем, Иерусалим, проповедь вечной жизни, тридцать сребреников, бичевание, крест…
Семён Экштут объяснял неудачи Троицкого «инфантилизмом и эгоизмом». По Экштуту получается, что Троицкий — «убеждённый бессребреник» от эгоцентризма, а пренебрегает социальными статусами — от инфантилизма.
В следующей цитате Экштут, верно характеризуя Троицкого, невольно разоблачает себя: «В реальной жизни всегда существуют две субординации и две дисциплины. Человек с чувством собственного достоинства способен… предпочесть… путь, лишённый компромиссов и сделок с собственной совестью. Однако человек умный [! — ЕМ] должен понимать… что неписаная дисциплина существует и… это её объективное существование нельзя игнорировать», ибо иначе «трудно добиться поставленной цели [! — ЕМ]».
«Никакой слуга не может служить двум господам», «Будьте как дети», «У кого две одежды, тот дай неимущему»…
Экштут продолжает: «Ему [Троицкому — ЕМ] никогда не приходилось решать никаких мужских вопросов. Квартирный вопрос был решён помимо участия Сергея…Вопрос, на какие деньги и как существует семья, его не интересовал».
«Итак не заботьтесь и не говорите: что нам есть? или что пить? или во что одеться»…
Собственно, а почему Троицкий — неудачник? Рукопись «Москва в восемнадцатом году» подготовлена, есть папка с розовыми тесёмками и тридцать шесть толстых тетрадок. Может быть, Сергей — неудачник, потому что ничего не напечатано? Мандельштам в своё время заметил, что и Христа не печатали. Не говоря об учёных степенях…
Хочется отметить одну интересную особенность биографии Троицкого: в целом и общем она выглядит, действительно, несуразно, но если приглядеться к деталям, то перед нами предстаёт очень достойный и симпатичный человек.
Взять, например, отношение Сергея к матери, над которой он «не разрешал шутить…и даже улыбаться молча за ее спиной», отношение к Иринке, которую он просил привезти в Пересветово, вместо того, чтобы изменять жене, как та предполагает, или отдохнуть там одному. Или отношение к друзьям, которые «кидались к нему, когда им было плохо, и, пожалуй, эксплуатировали это его уменье [быть другом — ЕМ]». Даже «вешалка, сколоченная Сережей» говорит о многом, значит и бытом он не пренебрегал, просто не ставил его во главу угла.
Хочется упомянуть Пантюшу, которого Сергей сумел к себе расположить. Чем зацепил Троицкий Пантюшу? Живым рассказом «о здешних князьях, о татарах»? Или тем, что разговаривал с Пантюшей, хотя и на повышенных тонах, но не как с дурачком, а как с человеком?
Даже спорный эпизод со Светланкой, которую «было жалко», не похож на подлость: расстался с женщиной не по телефону, а приехал проститься лично, глядя в глаза, по-человечески.
При всём желании ничего откровенно подлого, гнусного, мелочного мы в Сергее не найдём. А что до ребячества, дикословия и парапсихологии, так перед нами живой человек, а не святой.
Самое главное в Троицком, разумеется, то «стальное, не видимое никому», что так и осталось несломленным.
2. Заведующая лабораторией ВНИИС.
Экштут прав, когда замечает, что Сергей «живёт исключительно духовной жизнью».
С Ольгой Васильевной ситуация обратная: если посмотреть на неё издалека, то чуть ли не идеал: успешная карьера, никаких безрассудств, верная жена, заботится о доме. Но стоит приглядеться внимательней, и становится не по себе.
Перед нами человек, практически полностью детерминированный инстинктами и социальными стереотипами, единственная цель которого — достижение комфортного существования, прежде всего, для себя самой.
Описывая свою мать, героиня невольно характеризует и себя: «ей казалось… будто она окутана облаком альтруизма, живет для других, ради других… хотя, если приглядеться внимательно, «другими» оказывался один человек, Георгий Максимович… она полагала, что заботится о дочери, настаивая на том, что Влад для нее лучше, а на самом деле заботилась о себе, ибо Влад был лучше для нее».
То, что Сергей «должен быть всегда рядом, поблизости, лучше всего в одной комнате с нею» — это не любовь, скорее что-то инстинктивное, почти животное. При этом не гнушается ничем: ни психологическими манипуляциями вроде напоминания мужу о его возрасте, ни симуляциями недомоганий, ни взываниями к «совести, великодушию», вплоть до того, что «однажды вправду бухнулась на колени», другой раз грозила разводом.
Показательна, опять же инстинктивная, неприязнь не только к соперницам, но к другим женщинам вообще, «мерзавкам», «шлюхам», «манерным дурам», просто «дурам» в случае Сорокиной, «недалёким» в случае Мары, «глупой» Дарье Мамедовне и т.д. Исключение — Фаина, которую Ольга Васильевна считает «существом» настолько несчастным, что допускает «постоянный перелив» в неё своего «наглого женского довольства».
Страсть «содержать дом в чистоте», к быту, доходит до того, что свекрови вменяются в вину хлопоты за Колю, вместо того, чтобы «оплатить… жировки». А Коля «получил вместо семи лет три»!
Удивителен по точности эпизод, где она листает папку с розовыми тесёмками: «Она переворачивала хрупкие, пахнувшие тленом странички, старалась вдумываться в смысл и с отчаяньем понимала, что смысл от нее отлетает: пустой и безжизненный, он мог лететь, лететь…».
В конце повести Ольга Васильевна вступает в новые отношения. Это происходит не потому, что её душевная рана затянулась, не потому, что она полюбила другого, думаю, всё страшнее и проще — потому, что, как ещё Аристотель заметил, природа не терпит пустоты.
3. Другая жизнь.
Повесть не похожа на обличение советской идеологии, ибо оба главных героя принципиально внеидеологичны. Более того, идейная Александра Прокофьевна гораздо человечней и симпатичней неидейной Ольги Васильевны. Вряд ли правомерно утверждать, что «Другая жизнь» — это историческая повесть об оттепели и сменившем её застое, хотя тема истории, безусловно, важна.
Рискну предположить, что «Другая жизнь» — это поставленная на конкретном историческом материале вечная проблема противостояния в человеке природно-социального и духовного. В центре внимания Трифонова находится та самая «несуразность», которая мешает Сергею превратиться в успешного самца, о котором так мечтает его жена. Социум, эпоха, формация могут быть любыми, дух всё равно останется «несуразностью», не впишется, будет мешать. Так было две тысячи лет назад, так было при советской власти, так оно и сейчас. Однако, правда и то, что «не уничтожить… ни рубкой, ни поркой, ни столетиями» несогласие человеческого духа быть подчинённым ни собственной животной природе, ни каким угодно социальным обстоятельствам.
«…а не верующий в Сына не увидит жизни [! — ЕМ], но гнев Божий пребывает на нём», и «на похоронах… она рыдала неудержимо, почти в беспамятстве… продолжение жизни не имело смысла».