Колмогорова Наталья - Домовиха

Номинации литературные
Проза
Фамилия
Колмогорова
Имя
Наталья
Отчество
Ивановна
Творческий псевдоним
tasha1963
Страна
Россия
Город
ст. Клявлино, Самарская обл.
Возрастная категория
Основная — от 25 лет и старше
Год
2023 - XIII интернет-конкурс
Тур
1

ДОМОВИХА
Мотя махонька, да смышлёна. Посреди подружек – заводила-затейница.
Шостый год покатился с горки, будто ледянки – со снежной кучи.
- Мотя, кастрюлю отскобли, чашки помой, - скажет, бывало, мать.
Мотю два раза просить не надобно. Влажного песка на кусок рогожи наберёт, и ну драить чашки-ложки-поварёшки! Розовый язычок от усердия высунет, струйки пота со лба тыльной стороной ладошки оботрёт.
Знает Мотя, как с работой надо управляться. Работа – она работящих боится!

Мать горбуху хлеба вынесет – сладкую, ржаную. Вку-уу-сную!
Поверх горбушки – крупные кристаллы соли. Бежит Мотя по улице с куском хлеба – только пятки босые сверкают, да сарафан, словно колокол, раздувается.
Мать отпустит погулять, да накажет, чтобы недолго. Как только солнышко зацепится за макушку придорожного столба, что возле Сельсовета, значит, пора домой – братца нянчить. Пока Мотя за малым приглядывает, мать с делами управляется – похлёбку сварит, двор выметет, с колонки воду натаскает.

Батьку Мотя видит дома только по вечерам, или по праздникам.
- Копия – отец, - судачат про Мотю соседки. Оно так и есть! Нос – картохой, волос – густой, с весёлыми завитушками, цвета потемневшей от дождя соломы. И норов, как у отца – шебутной.
Спиридона Копылова и в родном посёлке, и за его пределами, хорошо знают. И мастеровитый, и работящий, и за словом в карман не полезет. Зимой и летом шабашит, копейку в семью зарабатывает. Родители так наказывали: - Нарожал детей, значит, корми досыта, на ноги поставь.
Старается Спиридон ради молодой жены да сына с дочкой. А как иначе? То на заготовку кедровых шишек подвяжется, то на рыбалку, когда нерест идёт. Енисей хоть и угрюм, но зато щедр на рыбу – омуль, щука, язь.
А коли тятька подвяжется на заготовку леса, то непременно принесёт или груздей котомку, или короб малины, или горсть брусники.
Вернётся отец с заработка, Матрёна уткнётся ему в колени, ловит курносым носом всякие вкусные запахи – речные или таёжные. Батька ласково погладит по волосам, скажет:
- Кровиночка моя ненаглядная!

А жена, Ульяна, больше сына пестует-балует. Мамки – они завсегда сыночков больше любят. Ульяна – полная противоположность мужу, строгая, не шибко говорливая. Каждое слово – на вес золота.
Сама высокая, ладная, хоть картину пиши.
Но всё Ульяне чего-то неймётся, всё не эдак да не так:
- Давай уедем отселе, Спиридон.
- Куда уедем? Нам и тут хорошо.
- Хорошо, да не больно хорошо. Зима длинная, а лето короткое. Комарьё да гнус, да волки, да медведи. Поедемте в Поволжье, там фрукты растут. Тётка писала, виноград даже вызревает.
- Какая шлея тебе под хвост попала? Опять – двадцать пять!
Спиридон в сердцах хлопнет дверью, шибче, чем обычно, выйдет во двор, раскурит самокрутку, успокоится.
Ульяна чашками погремит – тоже, значит, сердится.

Изба у Копыловых небольшая, но справная. Стены – бревенчатые, брёвнышко к брёвнышку. По периметру двора – высокий частокол, от зверья и гостей непрошенных. В избе – огромная, словно корабль, печка. Корабль Матрёна видела только один раз, ранней весной. Белая махина, с яркими буквами на борту, медленно шла вниз по течению.
- Гляньте, корабль плывёт!
Местная ребятня, любопытные взрослые, побросав все дела, высыпали на берег.
- Э-ге-ге-гей! – мальчики, засунув пальцы в рот, свистали вслед удаляющемуся судну.
- У-гууу! – отвечал им корабль.
- Вот это громадина! – восхитился кто-то из взрослых. – «Валерий Чкалов» называется.
«Чкалов» издал прощальный гудок и скрылся за изгибом реки.

Моте отчего-то стало тоскливо, словно бы, корабль увёз вместе с собой что-то очень важное из её жизни. Она отчётливо представила себе, как причаливает он к южному берегу, обогретому солнцем. И как встречающие подкидывают вверх шапки, радуясь прибывшим пассажирам. В тех краях всегда тепло, солнечно, и почти не бывает зимы. Там растёт виноград, и цветут красные розы.

Всю эту красоту Мотя однажды видела в книжке, у закадычной подружки Любы. Люба разрешила книгу только полистать, а взять домой, даже на одну минуточку, не позволила.
- Испачкаешь ещё, а книжка дорогая.

- Тять, а виноград вкусный? – донимала Мотя отца.
- Почём я знаю? Не пробовал.
- А как розы пахнут?
- Не знаю. Может, как шиповник?
Моте показалось, что отец начал сердиться, поэтому замолчала.

Новость о том, что к Копыловым пришло письмо, прилетела гораздо быстрее, чем почтальонка постучала в дом. Бабы – они такие, все новости наперёд знают! Письма и телеграммы с Большой земли в посёлке были такой же редкостью, как папиросы или конфеты-батончики – в сельском продмаге.

Ульяна нетерпеливо надорвала голубой, истрепавшийся по углам, конверт. Письмо читала долго, чуть слышно шевеля губами, перечитывала вновь. Мотя по лицу матери старалась определить, какая новость – хорошая или плохая – сокрыта в небольшом клочке бумаги. У Спиридона, в отличие от жены, всегда всё на лице написано. У Ульяны чувства – за семью печатями. Если рассердится – только бровь недовольно поднимет, а ежели развеселится, то в голос редко когда рассмеётся.
Наконец, мать отложила письмо в сторону, поцеловала Мотю в макушку:
- Теперича надо батьку нашего уговорить!
- Куда уговорить? Зачем?
Но вопрос Моти остался без ответа…

Проснулась Мотя от того, что мать с отцом спорили. А если говорить точнее, то ругались. Если бы не ночь и спящие дети, то вместо громкого шёпота (словно две рассерженные змеи шипят!) всё было бы иначе. Ульяна, точно курица, растопырив локти-крылья в стороны, охаживала бы отца упрёками. А отец с остервенением крутил бы самокрутку, или лущил ножиком лучину для печки.
- Чего я не видал в том Куйбышеве? – сердито шипел отец.
- Талдычу тебе который день! Тётка одна осталась, старенькая совсем. А дом большой, на нас отпишет. И школа рядом, и детский сад есть. В этой дыре весь век куковать, что ли?
- Тебе дыра, а я тут родился! А где родился, там и сгодился.
Спиридон вспомнил, как познакомился с Ульяной при строительстве Красноярской ГЭС.

- О детях подумай, Спиридон. И климат там теплее, и комарья нет.
- Маяться я буду, на чужбине-то. Как ты не поймёшь?
Но ежели женщина чего-то сильно захочет, так тому и быть! А коли две женщины захотели, то случится всенепременно. Мать с дочерью взяли Спиридона в оборот. Где мытьём, где катаньем – уговорили всё-таки сменить мрачные воды Енисея на спокойные воды Волги-матушки.
Так уж устроен человек – всегда ищет лучшей доли. А где она, лучшая доля, никто заранее толком не знает. Везде, говорят, хорошо, где нас нет!

Избу продали быстро, скарб собрали.
- Молись Святому Спиридону, чтобы дорожка скатертью была, - увещевала Ульяна мужа, заворачивая образа в кусок новой ткани.
- Тять, а мы на корабле поплывём?
- На пароме, после на поезде поедем, а потом видно будет.
Мотя испытывала двоякое чувство: ей хотелось немедленно отправиться в путешествие, и в то же время, жаль было оставлять родной угол. Мотя огляделась… В передней комнате – тяжеловесный дубовый стол, люлька, привязанная к крюку в потолке. На полу – шкура медвежья. В красном углу – иконостас.
В задней комнате – полати, прикрытые самотканой рогожей, шкаф с посудой, самовар, чугуны да чашки…

Редко покидали люди эти суровые, но щедрые на пропитание и красоту, места. Потому и отговаривали Спиридона сотоварищи:
- Куда едешь? Чего тебе тута не хватает? Оставайся!
Ан, нет! Теперь уже Спиридон упёрся рогами. Раз мужик решил – так тому и быть. И чем больше уговаривали, тем больше хотелось ехать, сделать как бы наоборот, назло всем.

В воздухе уже чувствовались первые признаки осени. Тайга, подступавшая к дому, смотрела мрачно и настороженно. От Енисея тянуло холодной волглой изморосью. Ветер всё чаще подтягивал с севера серые низкие тучи.

Едва лишь рассвет заглянул в окна избы, семья Спиридона споро поднялась. Спотыкаясь о баулы и тюки, принялась таскать вещи и складывать в подъехавшую подводу. Мотя ощутила дрожь и болезненное нетерпение во всём теле.
Хлопали двери. Братик плакал. Лаяли собаки.
Ульяна окинула избу прощальным взглядом:
- Ну, с Богом!
Входную дверь подперла толстой жердью – замков на дверях в поселении отродясь ни у кого не было.

Хозяин каурой лошади, худой и бородатый, словно леший, равнодушно глядел на суету отъезжающих, изредка позёвывая и поглаживая бороду.
- Усё взяли?
- Всё, братец, трогай!
Мотя, восседавшая на самом верху пирамиды из мешков, вдруг вскрикнула, и не успели родители опомниться, как тут же соскочила на землю.
- Стой, Матрёна, ты куда?
- Я щас, куклу забыла!
- Да где ж твоя кукла?
- На печи осталась.
- Ступай, только быстро!

Мотя, рывком открыв входную дверь, словно ураган влетела в избу. И замерла на месте… На печи, свесив ножки, обутые в махонькие лапоточки, сидела старушка. По личику её, сморщенному, как мочёное яблоко, торя дорожку, бежали ручейки слёз. Старушка баюкала на руках Мотину куклу…
Старушка плакала молча, но так горько, так безнадёжно, что Мотя сама чуть было не расплакалась. Открыв рот от удивления, она не знала, что делать и как быть. Старушка словно бы её и не видела, всё качала куклу и качала, всё баюкала и баюкала…
- Мотя-ааа! – послышался с улицы голос матери.
Матрёна обернулась на крик, а когда взглянула на печь, там уже никого не было.

Она опрометью бросилась на улицу, споткнувшись о порог, едва не упала.
- Что случилось? – всполошился отец.
- Там! Там! – Мотя никак не могла ответить ничего вразумительного. Отец соскочил с телеги, бросился в избу, обшарил все комнаты, но никого не обнаружил.
Когда Мотя немного успокоилась, она рассказала про старушку, сидящую на печи с куклой.

- Эх, горе горькое! – вздохнул Спиридон. – Забыли мы про Домовиху-то. Мать моя сказывала, что на веник надо сажать, да из хаты вместе с собой брать. Тогда удача на новом месте будет, и дорога ладная. Совсем я запамятовал! Дурная это примета.
- И что теперь делать? – с тревогой спросила Ульяна.
- Оставайся, Спиридон, - «леший» посмотрел строго из-под густых бровей. – Не хорошо это – Домовиху обижать. Не будет счастья на новом месте. Верно говорю, не будет
Спиридон совсем растерялся:
- А как же дом? Ведь новые хозяева теперича у дома-то.
- А ты им объясни, всё как есть. Они люди хорошие, войдут в положение.
Спиридон вопросительно поглядел на жену.
Ульяна, ни слова ни говоря, молча слезла с подводы.

С этого дня в семье Спиридона всё вернулось на круги своя. Ульяна больше не заводила разговоров о переезде на новое место. Может, потому, что опомнилась в последний момент – «от добра добра не ищут». А может, испугалась, кто его знает?
А подружка Люба, прознав о случившемся, жадничать перестала, дала-таки книжку домой почитать и картинки посмотреть. А на картинках – море, виноград и жаркое южное солнце...

НЕМТЫРЬ
Любку в родной деревне кличут «немтырём» или «немкой». Спроси у девки: сколько годов стукнуло? Она растянет большой рот в улыбке, вытянет тонкую шейку, напрягая жилы, с трудом вытолкнет из себя воздух – «п-пать». Стало быть, пять лет…
Любка маху не даст ни в поле, на косьбе, ни на току, ловко орудуя деревянной лопатой и ссыпая золотое семя в кузов. Сызмальства приучена Любка к труду – жать, сеять, пахать за троих. А говорить по-людски не умеет! Да и как уметь, коли с рождения косноязычная? Язык есть, а толку мало.
Фельдшерица однажды заглянула в Любкин рот, поводила там холодной железной палочкой. Долго всматривалась внутрь, нацепив на лоб металлический зеркальный кругляш. Любка, не моргая, смотрела на тётку в белом халате, и слёзы крупным горохом катились по побледневшим щекам.

- Чегой-то там, у моей Любушки? – с тревогой в голосе спросила Любкина мать.
- Короткая уздечка языка, по-медицински – анкилоглоссия. Потому и говорит ваша дочка плохо.
Фельдшерица сделала запись в больничной карте, вздохнула:
- В Москву вам ехать надобно. Пока девочка маленькая, операцию перенесёт легче. Иначе, как была ваша Люба немтырём, так им и останется.
- Ой, худо! – запричитала Любкина мать. – Отколе денег-то взять? В хате – семеро по лавкам!
- В кубышку мало-помалу откладывайте, Авдотья Павловна. Как накопите, так и приходите. Я направление вам выпишу в Московскую клинику.
Авдотья кисло улыбнулась и, отмахнувшись от фельдшерицы, как от надоедливо поющего комара, схватила Любку за руку:
- Пущай пока так ходит. Нэма у нас денег. Нэма!

Любка так и проходила, без малого, ещё три года, пока, как велела фельдшерица, кубышка в доме не наполнилась.
Батька у Любки (не глядите, что колченогий!) для любимой старшей дочки расстарался. Те, у кого увечье какое - народ обычно выносливый, как кремень, если, конечно, «горькую» не потребляют.
Любкин отец лишнего не пил. Зараз мог выпить грамм двести первака – и баста! Да и то, не кажный день, а так, с устатку. И лудить, и паять, и скорняцкие работы выполнить – всё умел Михайло Ильич. А уж в плотницком деле равных ему в селе не было! За калым, как некоторые мужики, водкой не брал. Либо продуктами, либо деньгами. Так и скопил нужную сумму для поездки в Москву.

Похожи отец с дочкой – как две капли воды! Непослушный жёсткий волос, крепко сбитое тело, а характер у каждого – упрямый и настырный. Ежели что удумали – возьми да выложь! А если вскипят ненароком, как пузатый, чищенный до блеска самовар, то отходят быстро.
Любка себя в обиду ни за что не даст! Если кто-нибудь из ребятни начнёт передразнивать несуразную Любкину речь, может и в ухо схлопотать! Рука у Любки тяжёлая, как у отца…
Но на Боженьку Любка не в обиде. Язык – это полбеды! Вон, у батьки культя вместо правой ноги, и ничего, живёт! А у председателя колхоза, того хуже, один глаз стеклянный… Если язык короткий, лишнего-то не взболтнёшь! Вон, у соседки, не язык, а помело, не то, что у Любки. Если девчонке секрет доверить – это могила! Только прозвища обидные Любке не нравятся. Скажут «немтырь» - будто оглоблей огреют.

Любке снится жуткий сон…
Будто стоит она на железнодорожных путях, а на неё, как дракон огнедышащий, сверкая красными глазами и извергая пламя, мчится паровоз. Любка хочет бежать, да ноги не слушаются. Хочет позвать на помощь, да язык к глотке прилип. Ничего не слышно, кроме глухого мычания и шипения.
- Любушка, доча, вставай, - мать ласково тормошит Любку за плечо. – В Москву с батькой поедешь, поезд вас ждать не будет.
Любка тряхнула головой, прогоняя остатки страшного сна, проворно соскочила с кровати. На спинке стула – коричневое платье, перешитое из мамкиного, ещё почти нового -крепдешинового. Чулки с резинками, шерстяная кофта, заботливо связанная мамкиными руками…

Старый деревянный чемодан мамка отскребла ножом от копоти и грязи, керосином почистила заржавевшие застёжки, и теперь он, раззявив ненасытную пасть, красовался на кухне, в самом центре стола.
- Са-аа –ла? – Любка тыкнула пальцем в газетный свёрток.
- И сало солёное поклала, и хлеба, и яиц вкрутую сварила. Ты за батькой, Любушка, приглядывай! Он, охламон непутёвый, ишшо потеряется в Москве-то.
Любка молча кивнула, натянула розовые панталоны, волосы перетянула резинкой.
- Ах ты, Боже ж мой! Николая Чудотворца запамятовала положить, - мать сняла с киота небольшую икону. – Это наш первый помощник и заступник в делах, без него никак нельзя.

Любка нехотя выпила молоко с булкой и выскочила из-за стола. Негоже рассиживаться, когда впереди маячат огни Московии!
- Готовы? – батька заглянул в избу.
- Готовы, Михайло, готовы!
- Ну, присядем на дорожку, и в путь…

Любка никогда прежде не ездила на поезде, оттого ей было и страшно, и весело одновременно! И даже батька, всегда такой уверенный, показался ей перепуганным не на шутку. Он поставил чемодан у ног, осторожно сел на краешек деревянной скамьи и, словно провинившийся школьник, аккуратно сложил на коленях большие натруженные ладони.
- Располагайтесь, граждане, - сказала проводница, - до Москвы ехать ещё долго, почти сутки.
Любка шикнула на отца, быстро скинула туфли, до блеска начищенные то ли вазелином, то ли гуталином, с ногами забралась на полку, прильнула к окну… Она даже представить себе не могла, что мир так огромен!
Мимо проносились деревни и полустанки, леса и поля, чуть тронутые первой осенней позолотой. Вагон сильно раскачивался из стороны в сторону, даже сильнее, чем если бы Любка ехала верхом на колхозном мерине. В вагоне сильно пахло мазутом, крепким табаком, жареной курицей и ещё Бог знает чем.

- В первый раз на поезде едешь, милая? – ласково спросила бабушка с соседней полки.
Любка застеснялась, молча кивнула в ответ.
- В первый раз, - поспешно ответил за Любку отец.
- В Москву-то в гости едете, али как? – не могла угомониться бабушка, вновь обращаясь к девочке.
- По делам, - строго сказал отец, и горькие складки возле губ прорезались ярче.
- Нешто девка немая? Или стесняется? – прошамкала старушка.
Любка наклонила голову низко-низко - так, чтобы никто не увидал слезЫ, бегущей по щеке…

Московский вокзал встретил Любку суматохой, неразберихой и толкотнёй.
- Граждане пассажиры! Внимание, внимание! – гремел откуда-то сверху женский гнусавый голос. Таких противных голосов Любка ещё в жизни не слыхала!
Все куда-то бежали, как сумасшедшие! Носильщики, тётки с торбами, дядьки с чемоданами…
Паровоз пыхтел, издавая клубы вонючего дыма. Перрон под Любкиными ногами качался, и ей казалось, что стоит она не на твёрдой земле, а шагает по зыбкой гати. По такой же примерно гати, что находится за дальним лесом, и куда она однажды ходила с отцом.

Михайло Ильич, расталкивая острым своим плечом встречных-поперечных, шёл напролом, словно племенной бык из колхозного стада. Шёл так скоро, что Любка испугалась за его протез.
- Ба- ать-ка, - Любка старалась не отставать от отца ни на шаг. Но её вдруг отжали, оттеснили, оттолкнули куда-то влево. Любка поскользнулась и упала на грязный привокзальный асфальт. Чей-то ботинок едва не отдавил ей пальцы… Совсем близко прогромыхала тележка носильщика. Любка кое-как поднялась, отряхнула платье и замерла на месте, прижав руки к груди, словно в немой молитве.
Вокруг неё текла река, но не такая, как у них в деревне – спокойная, мирная… Людская река была другой! Она кипела, бурлила, обнажая подводные камни и постепенно затягивая Любку в омут, увлекла на самое дно.
Любка напрягла все силы, задрала лицо кверху и, привстав на цыпочки, закричала:
- Ба-а-тька!
Но Любке только казалось, что она кричит. На самом деле, лишь хриплый воздух вырывался из её груди.
- Ба-а-тька!
Всё происходило почти так, как в страшном Любкином сне…

Люди бежали мимо, паровоз кричал навзрыд, предупреждая о своём убытии, колёса стучали о рельсы, а где-то совсем близко гудела, толмошилась Москва.
На Любку накатило вдруг странное равнодушие.
- Ты потерялась? – интеллигентная тётка участливо наклонилась к Любке, заглянула в глаза. – Ну, чего ты молчишь?
Любка кивнула в ответ.
- Как тебя зовут, девочка?
Любка молчала.
- Ты с кем? Тебе куда надо? Адрес помнишь?
- Бо-бо-иця!
Любка хотела выговорить слово «больница», но у неё не получилось.
- Кто боится? Ничего не понимаю… Ты можешь ответить нормальным человеческим языком?
Любка отрицательно замотала головой и разрыдалась в голос.
- Странный ребёнок, - отмахнулась женщина и, постукивая каблучками, поспешила прочь…

И вдруг откуда-то сверху, раздался Небесный Глас. Он был тот же самый – противный и гнусавый, немного скрипучий и немного встревоженный.
- Внимание, внимание! – вещал Голос. – Девочка Люба Василенко, из деревни Сосновка, тебя разыскивает твой бать… отец! Люба, стой на месте и никуда не уходи. Тебя обязательно найдут наши милиционеры.
Любка вытерла слёзы и глубоко судорожно вздохнула. Она увидела, как расталкивая толпу, к ней уже спешат двое мужчин в белой форме, в фуражках с красной тульей. Один из милиционеров показал пальцем на Любку и зачем-то громко свистнул в свисток.
И тут случилось невероятное! Все, кто бежал, спешил, торопился по делам, вдруг замедлили свой бег. Человеческая река потекла медленнее, некоторые прохожие даже остановились:
- Что? Где? Кто? Что случилось?

- Тебя зовут Люба? – спросил высокий милиционер.
- Д-да.
- Пойдём с нами, Люба Василенко. Тебя ждёт отец.
Люба широким жестом, по привычке, вытерла рукавом кофты нюни, набежавшие из носа, и покорно пошла следом. Людская толпа уважительно расступалась, высвобождая идущим дорогу…

Москва!
Город, напугавший Любку до смерти, до дрожи в коленях, до ужаса в глазах. Город, равнодушный к чужой беде, к тому, кто слаб или с каким-либо изъяном.
Москва!
Город, сделавший Любку, спустя всего пару дней, счастливой! Город, подаривший ей надежду на новую грамотную речь, вселивший в неё уверенность – уверенность в завтрашнем дне.

Любке пока с трудом даются слова, но доктор сказал – это временное явление.
После операции с Любки словно бы сняли путы, словно бы подарили свободу говорить, легко выражая свои мысли и чувства! О, как давно она об этом мечтала!
- Любушка, мамке, ничего не сказывай, ладно?
Любка вопросительно посмотрела на отца.
- Ну, как ты на вокзале потерялась, - отец виновато шмыгнул носом.
- Не-е-е, - в растяжку ответила Любка и рассмеялась.
Отец словно только этого и ждал.
- Мамка-то велела тебе за мной присматривать, а оно вон как вышло-то - наоборот! А-ха-ха!
Отец смеялся долго и громко, запрокинув голову назад, и то и дело рассекая воздух рукой, словно отгоняя наваждение. И все, кто был на вокзале в эту минуту, и провожающие, и встречающие, с удивлением оборачивались на неказистого, одетого вовсе не по Московской моде, мужичонку.
И только когда состав плавно подошёл к платформе, Михайло Ильич, наконец, успокоился. Крепко держа Любку за руку, он поспешил к своему вагону, сильно приволакивая ногу с протезом. Взобравшись на подножку поезда, мужчина оглянулся назад – там, за стенами вокзала, словно улей на пасеке, шумел огромный город.
Прощай, Москва! Город надежд и разочарований, город обещаний и возможностей, город побед и поражений. Прощай! Даст Бог, ещё свидимся…