Заявки - литература

КРЫЛОВ. УРОК БАСНОПИСЦАМ

Из всего литературного наследия Крылова в живой литературе остались только басни. Так и хочется сказать о нём его же словами: «великий зверь на малые дела». Но дух дышит, где хочет, и поэзия дышит, где хочет, иногда выбирая для своего бытования формы и жанры, которые кажутся наивному читателю странными или даже смешными.

Крылов написал много чего интересного, кроме басен. Комедии у него получались занятные: злые и меткие; некоторые до сих пор не сошли со сцены.
И обычные, небасенные стихи Крылова тоже не без таланта:

К Тебе, мой Бог великий, вечный,
Желанья все мои парят;
Сквозь тьму и бездну бесконечны,
Где миллионы звёзд горят,
И где крутясь миры в пучинах –
Твое величество гласят…

Приведённые выше вариации на темы XVII-го псалма написаны сильным и бойким языком. В 1795 году такое мало у кого получалось. А миры, крутящиеся в пучинах, совсем уж хороши.
Но в баснях и только в баснях Крылов – гений!

Набоков любил повторять, что не литература подражает жизни, а наоборот, жизнь – литературе. И сочинения Крылова подтверждают эту нехитрую истину: так, прочитавший басню «Волк на псарне» Кутузов, с которого Крылов писал псаря, указывал на свои седины, имея в виду строчку «ты сер, а я, приятель, сед». И так же, как в басне, разделался в конце концов с волком-Наполеоном.

Басни Крылова нарочито просты, а вот толкования их причудливы и разнообразны, как казни египетские.
По распространённому мнению, басня «Лебедь, Рак и Щука» описывает Венский конгресс. А ведь эта басня была написана за полгода до первого заседания. Возможно, не только жизнь вообще, но и жизнь политическая подражает литературе, но возможны и другие, менее парадоксальные объяснения.

Общее неустройство квартета из одноимённой басни до сих пор определяет неизменный стиль взаимодействия между отечественными министерствами и ведомствами. И не важно, что Крылов, скрипач-виртуоз, может быть, и не о том, что обычно указывают в комментариях, писал.
Все с тем и садятся играть квартет, чтобы повести свои мелодии кто в лес, кто по дрова, именно это и считая музыкой самого высокого рода.

Любого творческого человека так и подмывает разрешить конфликт Стрекозы и Муравья в пользу Стрекозы. Некоторым российским поэтам показалось остроумным создать ДООС – добровольное общество охраны стрекоз. Сюжет басни не нов, не Крыловым придуман, и во многих версиях действительно Муравей – напыщенный моралист, самодовольный и лишённый сострадания, осудить которого – задача басни. Но в самом тексте Крылова никак не вычитать ни сочувствия Стрекозе, ни порицания Муравья. Так что убогое школьное толкование басни оказывается наиболее достоверным.

«Кот и Щука» – это об общей неурядице, когда каждый делает не своё дело, или о том, как адмирал Чичагов упустил Наполеона у Березины? «Орёл и Барс» – это действительно об отставке Сперанского? И зачем такое понадобилось писать в 1815 году, когда бывший министр казался лишь тенью самого себя, прежнего?

Басни Крылова зачастую несут смыслы истинно протеевские, изменчивые: не ухватишь – любое толкование верно. Редкая удача, когда как в случае басни «Лебедь, Рак и Щука» можно вполне определённо сказать: привычное толкование точно ложное.

Анекдоты о Крылове стали неотъемлемой частью его образа. Это были басни безо всякой морали, то есть опять-таки можно подставить любую мораль – и всякая подойдёт.
История о том, что Крылов умер, объевшись на Масленицу блинами, так хороша, что, кажется, покойный сам её себе сочинил. Жаль только, умирать пришлось в ноябре.

«Мой дядя самых честных правил…» и «Осёл был самых честных правил» – сходство между пушкинской и крыловской строками случайно или нет? Когда я учился в школе, нас учили, что не случайно, что Пушкин так намекал, что дядя Онегина был… ну немного ослом, как тут по-другому скажешь.
Набоков был с такой неслучайностью согласен, Лотман – нет.

Как по-разному играли в карты русские поэты! Пушкин и Вяземский проигрывали кому попало, Некрасов проигрывал нужным людям, обдирая как липку ненужных, а Крылов только и делал, что выигрывал, причём по-крупному. Он играл «наверное», то есть был профессиональным игроком, каталой.

Блаженные времена: за свои басни Крылов получал от книгопродавцев столько денег, что куда там романистам. Поэзия кормила даже лучше краплёной колоды. А в случае Крылова ещё и с меньшим риском.

С легкой руки Батюшкова и Пушкина в русской поэзии появился романтический образ поэта-лентяя, лишь изредка и с видимой неохотой берущегося за перо. Реальный поэт-лентяй Крылов оказался не таков: такую тушу лёгкой рукой не растолкаешь, даже не пошевелишь. И романтизма никакого – предельный реализм или даже натурализм.
И не важно, что Крылов на самом деле был трудяга, каких поискать, а лень, как и неряшливость, неуклюжесть – были только маской.
Пусть остаётся дедушка-Крылов таким, как сам себя сочинил.

Идеальный образ русского человека, смирного и смекалистого, добродушного и насмешливого, – был создан именно Крыловым. И образ этот одинаково полюбился как строгому правительству, так и вольнодумцам-народолюбцам, потому как тем и другим показался очевидной правдой.
Потом и сам народ в себя такого поверил!

В русской литературе Крылов утвердился со второй попытки. Первая решительно не удалась, и он на несколько лет отправился в провинцию зализывать раны.
Начинал Крылов как настоящий сатирик: умный и злой. Он издавал журнал «Почта духов». По замыслу Крылова, это мелкая земная нечисть писала некому волшебнику отчёты, доносы, а иногда и философские рассуждения.
Но императрица Екатерина, то ли гневаясь на Крылова, то ли, наоборот, благоволя ему, предложила денег на заграничное путешествие, лишь бы только журнал закрылся. Поразмыслив, Крылов взял деньги.

Вернувшийся в литературу Крылов был не менее умён, но, видимо, добродушнее. Укатали сивку крутые горки. Он понимал, что можно было позволить себе высмеивать частные и общественные пороки, проповедовать житейскую мудрость. Но главное – не обобщать, главное – не делать выводов.
И, тем более, не лелеять надежд! Плетью обуха не перешибёшь, нравы людей не переменишь.

Крылов опасался собственного дара, потому в итоге и остановился на басне – на жанре, позволявшем автору мыслить и писать сатирически, но безопасно. Мало кому удавалось так уютно устроиться в русской литературе.
«Басня есть поэзия рассудка», – писал Белинский, а рассудок – это что-то ограниченное, без полёта, это не ум и не сердце. Золотая середина. Горацианская золотая середина.

Полезно ль просвещенье?
Полезно, слова нет о том.
Но просвещением зовем
Мы часто роскоши прельщенье
И даже нравов развращенье…

В баснях Крылов лукаво посмеивается над учёностью. И не сразу поверишь, что всё это пишет один из образованнейших людей своего времени. Но научившийся хорошо прятать свои ум и образование, Крылов с подозрением относился к тем, кто старался выпятить свои интеллектуальные заслуги.

Лягушка, на лугу увидевши Вола,
Затеяла сама в дородстве с ним сравняться:
<...>
И кончила моя затейница на том,
Что, не сравнявшися с Волом,
С натуги лопнула и – околела.

Вяземский в своих критиках изо всех сил пытался поколебать авторитет Крылова как лучшего баснописца и противопоставить ему Ивана Дмитриева. Но басни Дмитриева были настолько слабее, что Вяземский при всём своём уме и таланте ничего не мог поделать.

Лягушкам стало не угодно
Правление народно…

«Лягушки, просящие Царя» – единственная по-настоящему политическая басня Крылова. Лягушки в ответ на свои просьбы получают в цари цаплю; народ, не ценящий демократии, получает тирана, который:

Не любит баловать народа своего;
Он виноватых ест: а на суде его
Нет правых никого…

Страшная история… С понятной, но до сих пор не понятой моралью.

Крылов надолго монополизировал в русской литературе жанр басни. Даже Пушкин, который не признавал никаких авторитетов и брался в русской литературе за всё, до чего перо дотянулось, в баснях не преуспел, а то, что некоторые называют «пушкинскими баснями», – в частности, «Сапожник», – по большому счёту, баснями не является. Так что надо уточнить: Пушкин – наше всё, за исключением басен.
Были уже совсем другие времена, другая литература, когда появились Эрдман и Масс.

Выражение «писатель-библиотекарь» в первую очередь вызывает ассоциацию – Борхес. Но наш Крылов прослужил библиотекарем больше тридцати лет, и эта должность была для него не только синекурой. Он любил книги, он понимал и честно исполнял своё дело.

Символом благотворного взаимодействия британской и русской культуры мог бы стать Робин Бобин Барабек, зашедший к Демьяну похлебать ухи.

Опыт драматурга пригодился Крылову: его лучшие басни – это пьесы в миниатюре.

Комедия «Проказники» поссорила Крылова с театральным миром Петербурга: под именем Рифмокрадова в пьесе был выведен популярный драматург Княжнин, тот самый, которого Пушкин называл «переимчивый». Княжнин действительно брал французские пьесы, более или менее вольно переводил на русский и публиковал под собственным именем.

Комедию «Подщипа» читать трудно: два героя говорят с яркими особенностями произношения, мешающими читателю. Один изображает утрированный немецкий выговор, другой одновременно шепелявит и присюсюкивает. Может быть, когда со сцены – это оказывается смешно, но читать такие диалоги мучительно.

Слюняй. Ну вот и я пьисой!

Трумф. Пати-ка, прат, сюта!

Слюняй. Ой, смейть!

Трумф. Мне ната ти!

Слюняй. Пьисья моя беда!
Помиюй, дядюська!

Трумф. Нет, милуй мой не мошна.

На первый взгляд юмор в пьесе кажется пустым и бессмысленным, однако современники усмотрели в шутках политический подтекст: немецкий принц Трумф, начавший не путём заправлять в царстве Вакулы, решивший всё переиначить на свой нерусский, неразумный манер, напоминал немногочисленным, бывшим на частных показах зрителям Павла Первого. Да и сам царь Вакула, только и делающий, что запускающий кубарь, мог напомнить того же Павла.
В России нет политики, зато вездесущи политический анекдот и политический сыск. «Подщипе» потребовалось семьдесят лет, чтобы попасть на сцену.

По совести за пьесу «Урок дочкам» Крылов мог бы сам себя обозвать Рифмокрадовым: комедия слишком многим обязана мольеровым «Смешным жеманницам», с основным отличием, что получилось не смешно. Кажется, Крылову для юмора были совершенно необходимы размер и рифмы.

В своей драматургии Крылов такой же несуровый моралист, как и в баснях.

Крылов для своих басен создал простонародный русский язык: свободный, сильный и гибкий. Однако некоторые наивные читатели посчитали, что он где-то смог такой язык подслушать, у кого-то выучиться. У кого? Бог весть: у народа, у няни, у московской просвирни. Но учиться Крылову было совершенно не у кого: приходилось, полагаясь на чутьё и здравый смысл, подбирать слово к слову. Народность у нас авторская.
В пьесах Крылова явно слышно, как он не всегда ловко ищет подходы к такому языку; в баснях уже явлен блестящий результат поисков.

Когда говорят, что Пушкин создал литературный русский язык – это большое упрощение. Пушкин подытожил работу многих поэтов и писателей, и в современном языке существенная часть – крыловская, басенная.

Лёшу обхватили бабушкины пухлые руки.

— Надо же, какой большой! Вытянулся-то как!

Он топтался в дверях, прижатый к её мягкой груди, пахнущей чем-то горьким, аптечным. Бабушка выпустила его и оглядела с ног до головы.

— Сколько я его не видела? Два года уже?.. Ну проходите, проходите скорее!

Мама опустила чемодан, скинула босоножки и прошла за бабушкой. Лёша нагнулся и потянул шнурки. Потёр пальцем пятно на кроссовке, поставил их в угол. Осмотрелся.

Тесная, завешанная одеждой, прихожая. На тумбочке — телефон. Такой же, как дома, только жёлтый. Лёша снял трубку: она гудела пусто и безразлично. Вставил палец в диск и вдруг подумал, что даже не знает кода своего города. Положил трубку обратно.

На кухне звенела посуда и мамин голос. Бабушка убирала со стола газету с кроссвордом. Мама ставила чайник. Кивнула Лёше на табурет.

— Кушать будешь?.. — спросила. Он помотал головой. — Не будет он, Вера Игоревна.
— Ну хоть чаю с нами пусть попьёт, — бабушка открыла шкафчик. — У меня для него гостинец есть.

Положила перед ним сникерс. Лёша протянул руку.

— Не всё тебе! — нахмурилась мама. — Поделишься со всеми.

Он спрятал руки под стол.

— Ну... А добрались-то как? — бабушка расставляла чашки. — Очень устали?
— Да нет. В поезде проспали всю дорогу. И в автобусе сидели.
— Да уж, к нам не наездишься. Ну хоть увидит Лёшенька, где отец его вырос. Места у нас тут... Закачаешься.

Лёша посмотрел в окно. Снаружи — только облупленная трёхэтажка. Он вздохнул и пододвинул чашку. Впереди было целое лето. Длинное и тоскливое как гудок в телефонной трубке.

Лёша допил свой чай и поставил чашку в раковину. Вышел в коридор. Мама и бабушка остались болтать на кухне.

Он скрипнул дверью и заглянул в комнату. Она была маленькой, пахла пылью и старой мебелью. В углу стоял шкаф, набитый книгами. Под окном — диван, застеленный. Для него, наверное.

Шагнул внутрь и больно запнулся о коробку на полу. Под картонной крышкой оказалась куча камней. Взял один — серый, шершавый. Весь в тёмно-красных прожилках, словно в кровеносных сосудах. Лёша покрутил его и бросил обратно со стуком.

Дальше по коридору была большая комната. Ковёр во всю стену, напротив — горка с посудой и пузатым телевизором. Занавеска шевельнулась от сквозняка.

Лёша вышел на балкон. Солнце садилось. Всё было тихо. Ни шагов, ни разговоров, ни детских криков. Он перегнулся через перила и пустил вниз длинную коричневую после сникерса слюну. Та шлёпнулась на разбитый асфальт. Лёша потоптался немного и вернулся обратно в комнату.

На полке, прислонившись к хрустальному графину, стояла фотокарточка. Солдат в фуражке со звездой улыбался Лёше через стекло.

На плечо опустилась мамина рука.

— Это папа? — спросил Лёша.

Она не ответила. Только сильнее сжала пальцы.

Спать легли вместе с мамой, на тесном диване. Лёша ворочался. Свет от одинокого фонаря рисовал на потолке причудливо колышущиеся тени.

— Мама... Мама.
— Мм?..
— Ты когда уезжаешь? Завтра?
— Да. Утром.
— Не оставляй меня тут. Пожалуйста.
— Не глупи, Алексей. Мы уже всё решили. Спи.

Утром мама тихо собралась и уехала на первом автобусе.

***

На завтрак была каша. Лёша размазывал её ложкой по тарелке.

— Папа твой очень её любил, манную, — бабушка гремела чайником. — Сейчас чаёк заварится. У меня и печенье есть.

Кое-как покончив с кашей, Лёша вышел во двор. Сел на качели. Раскачивался под пронзительный визг и разглядывал приземистые панельки вокруг. Половина окон была заколочена. Другая — смотрела мимо.

Показалось, что кто-то выглянул из-за занавески... Показалось. Он сполз с качелей и побрёл вдоль домов.

Дома окружали сосны. Они уходили высоко в небо, и их верхушки шептались о своём. От посёлка шла разбитая дорога, ведущая через лес. Лёша дошёл до остановки и, найдя чистое место, сел на лавку.

Потом это вошло в привычку. Каждое утро Лёша ел кашу, обычно манную. Выходил во двор, плутал между домами. А после — приходил на остановку и сидел, словно ждал автобус.

После обеда он доставал книжку из пыльного шкафа и забирался на диван. Но интересные книжки быстро кончились, остались только какие-то учебники. Бабушка занималась своими делами, включала радио, гремела посудой. К вечеру начинала зевать и спрашивала, не хочет ли он чаю.

...В тот день он сидел с «Маленькими дикарями», уже даже не перечитывая, а просто перелистывая. И тут с улицы раздался скрип качелей. Лёша подскочил и прилип к окну.

На качелях сидел пацан и сосредоточенно раскачивался, то подгибая, то выбрасывая вперёд худые ноги.

Лёша натянул кроссовки и выскочил во двор. Подошёл быстрым шагом. Качели взвизгнули ещё пару раз и замолчали. Пацан глядел на Лёшу из-под растрёпанной копны светлых волос и вдруг спросил:
— У тебя спички есть?

Лёша похлопал по карманам и нашёл коробок. Протянул ему. Они зашли за дом, и тот достал таблетку сухого горючего.

Сидели на корточках и смотрели на оранжевый огонёк. Пацан поправил таблетку палочкой и негромко сказал:
— Вадик.

Лёша, не отрываясь от огонька, протянул руку:
— Лёша.

Язычок пламени моргнул ещё раз и погас. Лёша поднялся.

— А ты здесь живёшь? — спросил Вадика.
— Недавно приехали. Мама здесь на комбинате работать будет. А ты?
— А я на каникулах. У бабушки. Так-то я в Казани живу.
— Понятно, — Вадик взъерошил свою копну. — Ну, мне пора. Завтра выйдешь?

Лёша кивнул.

Он смотрел, как его новый знакомый скрылся за углом дома, взмахнув рукой на прощание.

***

— Я. Гулять. — Лёша с набитым ртом торопливо отодвинул тарелку.

Вадик уже ждал на качелях.

— Куда сегодня? — спросил Лёша.
Вадик молча показал головой в сторону леса и зашагал вперёд, не оборачиваясь. Лёша засеменил следом.

Сначала шли по знакомой тропинке к остановке, но за ней Вадик свернул резко вправо, под низко нависшие ветви. Здесь тропы уже не было — только колючая трава и валежник.

— Тут пройти вообще можно? — спросил Лёша, продираясь за спиной у Вадика.
— Можно, — коротко бросил тот. — Тут много где можно.

Вадик шёл легко и быстро. Придерживал ветки, чтобы те не хлестнули Лёшу по лицу. С каждым шагом лес пах всё гуще — прелой хвоей и мхом. Свет пробивался косыми, пыльными столбами. Было тихо, только иногда под ногами хрустели шишки.

— Здесь. — Вадик остановился на небольшой прогалине. Солнце ярко освещало почти белый каменный выступ, кое-где поросший лишайником. — Они тут утром греются. На камнях. Смотри.

Он присел на корточки, и Лёша, затаив дыхание, сделал то же самое. В тишине было слышно, как поскрипывают сосны над головой, а где-то вдалеке стучит дятел.

— Видишь? — просипел Вадик, указывая на плоский камень. — Да вот же!

Лёша всмотрелся. Сначала он видел только узор из мха и теней. Потом камень ожил — на самом его краю, почти сливаясь с песчаной коркой, лежала и дышала еле заметным боком ящерица. Она была бронзово-серой, точно в пыли.

— Вижу... — Лёша боялся пошевелиться.
— Я сейчас пойду, — дыхание Вадика было чуть слышнее шёпота. — А ты стой тут. Если рванёт в твою сторону — лови... Понял?
— Понял, — выдохнул Лёша.

Вадик двинулся не шагами, а будто просачиваясь. Пригнулся, одна нога выдвинута вперёд, руки полусогнуты, готовые к броску. Он был сам похож на ящерицу — худой, собранный, вытянутый в струну.

Приблизился. Шаг. Другой. Она лежала неподвижно. Ещё немного — и...

Ящерица исчезла. Не побежала — просто растворилась, метнувшись с камня в узкую щель между валунами.

— Бли-ин!.. — вырвалось у Лёши.

Вадик замер на месте, глядя на пустой камень. Потом медленно выпрямился и обернулся.

— Она ещё вылезет, — уверенно сказал Вадик и присел на корточки, уставившись на щель. — Главное, не шевелиться. И тень на неё не бросать. Садись тут, жди.

Лёша опустился на землю, прислонившись спиной к другому валуну. Колючая трава щекотала голые икры. Минуты тянулись, сливаясь в монотонное жужжание лесного полдня. Он хотел почесаться, как вдруг Вадик шепнул:
— Смотри.

Из-под другого камня, метрах в двух, показалась новая голова. Маленькая, остренькая. Затем — гибкое тельце. Эта ящерица была крупнее, с яркой изумрудной полосой вдоль хребта.

— Моя, — Лёша не отрывал от неё глаз.
— Только тихо... — прошептал Вадик. — И хватай не просто, а сверху рукой. Как колпаком.

Лёша стал подбираться. Ящерица беспечно грелась на солнце. Уже совсем рядом. Он вытянул руку, чувствуя, как дрожат пальцы. Ему показалось, что она шевельнулась. Лёша сжался.

И бросился.

Ладонь шлёпнулась на камень рядом. Ящерица рванулась, но Лёша мгновенно накрыл её второй ладонью. Она распласталась, потом забилась — часто, бешено.

— Держи! — крикнул Вадик, подскакивая.
Подбежал и схватил её, зажав голову между пальцев.
— Видал? — поднёс к лицу Лёши.

Ящерица уже не пыталась сбежать, только смотрела на них своими чёрными бусинками. Вадик протянул её Лёше и он взял узорчатое тельце в свою руку — пойманное, настоящее, пульсирующее страхом. Добыча.

Чуть ослабил хватку, и она вдруг извернулась, вцепившись ему в палец. Лёша встряхнул рукой от неожиданности, и ящерица улетела в траву.

Вадик проводил её взглядом. Помолчав, сказал:
— Пошли купаться.

...Солнце припекало изо всех сил. Они сидели нахохлившись, прижав кулаки к груди. Нагретый камень обжигал пятки, но кожа была сплошь покрыта мурашками, а зубы свело от холода. Капли катились по заострённым спинам и срывались вниз, превращаясь в тёмные круги на камне. Там они светлели и понемногу исчезали.

Лёша повернул голову и пошевелил синими губами:
— Ба... бушка узнает... что без спроса... Убьёт.
— М-моя мама... Тоже. — выдавил Вадик.

Он зашёл в кусты, скрутил трусы в жгут и отжал из них струйки воды. Натянул обратно.

— Сейчас обсохнем... — похлопал себя по бёдрам. — Пошли за китайкой?
— Ну её... — Лёша скривился. — Кислятина.

Раздался громкий всплеск. Вадик оживился.

— Слыхал? Вон там! — показал пальцем на камыши. — Там щука, по-любому.

Лёша глядел на расходившиеся по воде круги. Они колыхались, растворяясь в налетевшей ряби.

— А ты умеешь рыбачить? — спросил Вадика.
— Ага, отец научил.

Вадик подобрал плоский камень и запустил блинчиком. Тот подпрыгнул несколько раз и булькнул в камышах.

— Перед тем как ушёл... А я решил. Что если у меня сын будет — не брошу его никогда. Рыбачить будем. И всё другое.

Лёша помолчал.

— А мой папа в Афгане погиб. Я ещё не родился тогда.
— Знаю, — тихо сказал Вадик. Лёша не расслышал.

Вадик раскрыл ножик и повис на ивовой ветви.

— А давай удочки сделаем! — крикнул он.

...Щуку они, конечно, не поймали. Ни в тот день, ни в другие. Зато ловили окуньков и уклеек. Лёша приносил их бабушке, а та смеялась:
— Ну и что прикажешь с этими карандашами делать? У нас кошки нет.

Но однажды Лёша принёс достаточно, чтобы бабушке хватило на уху. Рыбки плавали в тарелке с лавровым листом и кусками картошки, глядя на него глазами молочного цвета. Он доставал их пальцами, осторожно обсасывал, стараясь не уколоться прозрачными косточками, и складывал рядом.

Хотел позвать на уху Вадика, но тот сказал, что его не пустят. Его никогда не пускали.

Как-то вечером они возвращались с рыбалки. Лёша нёс удочку на плече, а другой рукой стегал себя веткой, отгоняя комаров. Из-под ног выскочил серый камень. На нём были тонкие тёмно-красные прожилки, будто кровеносные сосуды.

— Глянь, — сказал Лёша, поднимая его.
Вадик, шедший впереди, обернулся и взял камень из рук Лёши. Провёл пальцем по прожилкам, поскрёб ногтем.

— Гематит, — произнёс и пошёл дальше.
— Чё? — Лёша ускорил шаг, догоняя.
— Железная руда, — Вадик хлопнул себя по шее и сбросил раздавленного комара. — Тут много такого. С комбината.
— А ты откуда знаешь? — Лёша шагал рядом, разглядывая камень.
— Читал... — Вадик хлопнул по щеке и вытер ладонь о штаны. — Люблю про камни читать. Я, может, геологом буду.

Придя домой, Лёша достал коробку из-под шкафа. Нашёл в ней серый камень с такими же кровяными прожилками и положил свой рядом.

С этого дня Лёша стал чаще смотреть под ноги. Подбирал камни — с пятнами, с крапинками, с жилками, с блёстками. Каждый показывал Вадику.

— Слюда, — тот расслаивал пластинчатый камень ногтем. — Базальт. Кремень. Кварц.

Казалось, знал про каждый. Лёша приносил их домой и находил похожие в коробке. Сам Вадик никогда не брал камни себе. Говорил, у него всё есть.

Вечерами Лёша раскладывал свою коллекцию на газете. Бабушка, проходя, цокала языком.

— Весь в отца, совсем весь, — комкала полотенце, — тот тоже по карманам носил. Все штаны в дырках были, всё тряслось.

Лёша нашёл в шкафу другие, новые для себя книги. Иногда бабушка заходила и осторожно вынимала какой-нибудь потрёпанный справочник из ослабших рук. Гасила свет.

***

Вечера стали темнее.

Вадик будто торопился. Они шли долго, по заросшей узкоколейке, прыгая по шпалам. Когда лес вокруг стал редеть, между стволов замаячила заброшенная громада. Забор из ржавой сетки местами лежал на земле, а местами торчал к небу острыми, неровными зубами.

— Вот он, — сказал Вадик, потянув и придерживая сетку за нижний край. — Комбинат.

Лёша не видел такого раньше. Гигантские, почерневшие от времени бетонные корпуса. Ржавые трубы, уходившие в небо и обрывавшиеся на полпути. Груды лома, заросшие бурьяном.

И тишина. Будто звук здесь тоже проржавел и осыпался.

Повсюду — горы. Не земляные, а серые, чёрные, рыжие. Отвалы. Курганы того, что вынули из земли и сочли за ненужное.

— Тут, — Вадик повёл Лёшу к подножию серого холма. — Смотри под ноги.

Земля захрустела твёрдыми осколками. В пыли лежали камни. Иные, чем на дороге. Более угловатые, острые. Лёша нагнулся. Нашёл несколько крупных кусков кварца, тускло белевших в серой массе.

Солнце пекло, пыль въедалась в потную кожу. Он копался в этом странном грунте, который был ни землёй, ни песком, а чем-то мёртвым. Стало немного жутко, но Вадик был рядом. Спокоен и сосредоточен.
Лёша полез выше на склон. Там, ему показалось, виднелись более крупные камни. Он схватился за торчащий из отвала ржавый прут, чтобы подтянуться. Прут с лёгким скрипом подался навстречу...

Земля под ногами ушла вниз.

Не с обвалом, а тихо осыпавшись. Лёша вскрикнул и провалился во внезапную промоину. Его засасывало холодное, сырое нутро. Смесь мелкой пыли, глины и бог знает чего ещё. Гора схватила его за ноги и потянула внутрь.

Лёша забился, пытаясь вывернуться, но только проваливался всё глубже.

— Не дёргайся! — голос Вадика прозвучал в голове.

Лёша, плача от ужаса, уставился вверх, на голубую полоску неба, очерченную рваными краями ямы.

— Расставь руки. Вот так. Тяни правую ногу. Медленно... Чувствуешь камень? Упрись.
Лёша копался ногой в жиже, нащупывая опору. А Вадик будто видел гору насквозь:
— Теперь левую... Да. Тяни. Не торопись.

Страх держал за горло, в ушах шумело, но Лёша карабкался на голос. По сантиметру.

Он подтянулся за корень какого-то сорняка, росшего на краю обвала, и вывалился на твёрдый, сухой склон. Лежал, хватая ртом воздух, и никак не мог отдышаться.

Вадик присел на корточки. Лицо его было бледным, но спокойным. Он разжал Лёшины пальцы и достал из них круглый камень цвета земли, величиной с кулак. Невзрачный булыжник, в который тот вцепился в панике, когда его засосало.

— Знаешь, что это? — голос Вадика снова стал обычным. — Жеода.

Он спустился вниз по склону и подошёл к вросшему в землю куску бетона. Приложил камень к его ребру и занёс другой, потяжелее.

Удар сухой и звонкий, неожиданно чистый для этого места. Камень треснул пополам. Вадик поднял половинки. На его ладонях лежали две чаши.

В них, словно пойманный в каменную ловушку, сверкнул космос. Мириады искр заплясали на гладких гранях фиолетовых кристаллов, что росли изнутри и сходились к центру. Они ловили свет и отдавали его бархатным, живым сиянием. Абсолютная, первозданная красота, спрятанная под оболочкой грязи и ужаса.

Вадик протянул половинку. Улыбнулся.

— Держи. Это твоя.

Лёша взял. Смотрел на этот сияющий грот, и что-то внутри него, зажатое и скомканное, наконец разжалось.

Вадик спрятал в карман вторую половину.

— Пора, — сказал, глядя на заходящее за корпуса солнце.

Он повернулся и пошёл. Но не к дыре в заборе, а вдоль почерневшей стены, растворяясь в длинных, ползущих по земле тенях.

***

Лёша вцепился в маму так, будто боялся, что она сейчас куда-нибудь провалится. Исчезнет. Она смеялась, прижимала его к себе, а он вдруг заплакал. Тихо, без звука, только вздрагивая плечами. От всего сразу — от тоски, от облегчения. От того, что случилось, но не было названо.

Мама выкладывала на кухонный стол всё его самое любимое, а он рассказывал про лес, про речку... Сказал и про Вадика.

— Вадик?.. — они с бабушкой переглянулись.

Перед сном Лёша застал маму перед фотографией. Он подошёл, взял её руку и положил себе на плечо.

Смотрел и не узнавал его, если бы не улыбка.

Утром, в автобусе, Лёша прижался щекой к влажному стеклу. Посёлок качнулся и поплыл назад, прячась в дымке. Лёша глядел в окно, ощупывая в кармане свою половинку жеоды. И думал о щуке, оставшейся непойманной.

В лужах пойманный трепыхался свет, бился в воде, как бьётся в тенётах паука несчастный мотылёк. У пойманного коварной лужей света было не больше шансов на побег. Кот облизнулся и, ворча от удовольствия, принялся пить свет из лужи.

В переулке вкусно пахло тухлой рыбой, её внутренностями, сизыми и склизкими. Рыбный ресторан всегда закрывался поздно, а ночью горбатому Чао было куда проще вывалить рыбные потроха и головы из лохани в сточный колодец, чем утруждать себя открытием богомерзких контейнеров. Коту нравилась лень Чао, и рыбные головы тоже нравились.

Волны от его языка пробегали по вкусной водной глади судорогами, бились о неровные бетонные края, возвращались, принося вкус асфальта, пряной земли и расквашенного картона. Кот фыркнул и посмотрел вниз. Из лужи на него глядел одноглазый двойник с обломанным клыком. Двойник нагло ухмыльнулся в ответ, поднял белый носок ко рту и принялся деловито вылизывать когтистую лапу.

Старик Чао вышел из боковой двери. Кряхтя, принялся крутить изогнутую ручку, опуская тяжёлые жалюзи, загремел ключами, вздохнул и стянул с почти полностью седой головы белую поварскую шапочку, затем спрятал её за ветхой синтепоновой куртки и, шаркая, поплёлся по переулку мимо мусорных баков и захламлённых кипучей человеческой суетой пожарных лестниц. Кот опустил белую лапу, встал, потянулся и двинулся следом за стариком, пахнущим свежей рыбой и застарелым отчаянием.

Чао брёл мимо негаснущих витрин, в которых таились пластиковые люди в перьях, шерсти и блёстках. Кот шёл за стариком, и люди поворачивали им вслед свои тонкие шеи, пустые лица роняли на блёстки интерес, в котором голода было куда больше, чем нужно. За огромным и гладким стеклянным исполином, тянущим из глубин бетонного средоточия свой хребет к чёрным беззвёздным небесам, они свернули на улицу, полную ног и гула. Кот не любил это место — здесь всегда было так много суеты и бега, что легко можно было потерять всего себя: от шрама на чёрном носу до кончика кривого хвоста, стать ещё одним спешащим, безликим пленником скорости. Однако сейчас упрямство и запах рыбы не дали ему потеряться среди леса неугомонных ног, и несколько вздохов спустя они вместе с Чао нырнули в провал.

Резиновые ступени медленно, дёргано везли его вниз, под землю, укрывали от огней, суеты и гомона многосуставчатой гидры, снующей наверху в поисках неведомой, вечно ускользающей цели. Пока ступени текли вниз, кот смотрел на старика, а старик подслеповато вглядывался в кусок пластика. Люди теперь часто так делают, не замечая, как багровые тонкие нитки проникают из пластика прямиком в их головы, сердца и уши, становясь слепыми и глухими ко всему вокруг. Однажды кот видел, как человек, чью голову густо оплела такая вот гудящая багровая поросль, шагнул прямо в реку вонючего и визжащего металла, и метал размазал его по земле в тонкую студенистую кашу. Коту же пришлось долго собираться с силами, прежде чем тронуть белой заговорённой лапой пульсирующий гневом прямоугольник, заползший в проулок, где он ночевал, и дрянь, живущая там, оскалилась на него разбитым стеклом. Ему даже пришлось искать другое укрытие и неприлично долго вылизывать лапу от этой неправильной смерти.

Чао споткнулся, едва не выронил из рук кусок проклятого пластика, но удержал равновесие в последний момент и, ругая собственную глупость, пошёл дальше, ощупывая мутным взглядом грязные плитки. Вот только кот видел — видел тонкие и длинные пальцы в том месте, где чёрная щель съедала резиновые ступени. Они беспокойно сновали, пытаясь нащупать жертву и утянуть её в пустоту, где даже мысли потеряют форму. Где нет низа и верха, где всё станет однажды ничем. Он ловко запрыгнул на поручни и оттуда уже на холодные плитки, минуя глупые, нерасторопные и когтистые пальцы. Нельзя было останавливаться, нельзя было терять старика из виду — мало ли какие ещё тут водятся звери.

А звери тут действительно водились. Чао не видел. Как и большинство двуногих, он обрезал мир, втискивал его в рамки собственных глаз, где всё лишнее отпадало, как зимняя шерсть весной. Не видел, как из-под кипы старых, воняющих свинцом газет вслед ему выполз язык. Как тот попробовал чужое отчаяние на вкус, и как это было вкусно. Сизая дрожь прокатилась по языку, и он втянулся под шуршащие устаревшими фактами газеты. Тварь надела на себя гнилое мясо, поправила грязную шапку и, пошатываясь, поднялась на ноги. Воняло холодом, воняло мертвечиной, воняло бессилием. Так пахло там, где однажды он оставил свою кошку, когда та не смогла пойти за ним. Вернувшись с убитой птицей, он застал только пустоту и эту вонь. Плохой запах, запах беды, запах горя. Кот глухо заурчал, его единственный глаз полыхнул в сумраке подземелья диким и злым огнём.

Тварь шла за Чао, бряцая банкой с мелочью, повязанной на гниющей шее, за тварью крался разъярённый комок ненависти, и ничем хорошим для одного из троих это закончиться не могло.

Перрон был пуст, свет здесь был тонок и слаб, полосы белых труб наверху едва ли рассеивали мрак, в котором уютно устроился злой кот. Из мрака, заполнившего его нутро, рвался гнев и жажда причинить зло, ответить болью на боль, честно и прямо, совсем не так, как у людей.

За тварью тянулся перевитый чёрными венами шнур, он разматывался из стены, прикрытой ворохом жёлтых газет, где тварь ожидала свою добычу, бесконечными склизкими кольцами разматывалась его пуповина по грязным плиткам, змеилась, пульсируя в такт часам на перроне, где возле жёлтой полосы застыл старик, который не видел ничего, кроме часов и стрелок под стеклом, что мерно отрезают от его жизни кусочек за кусочком.

Укрытый бронёй из тьмы кот напрягся и прыгнул, упал на спину и принялся рвать. Зубами и когтями, всеми четырьмя лапами. Ненавистью, яростью, болью. Пока на его шершавый язык не хлынула меланхолия, отравляющая смесь из бессилия и горького чуждого голода.

Бездомный вскрикнул, Чао обернулся на этот крик и увидел, как тот оседает на пол, прижимая к левому боку грязные, заляпанные дерьмом ладони. Борясь с брезгливостью, он опустился на колени, попытался прощупать пульс. Запах бил в ноздри, мешал думать трезво, как и этот неизвестно откуда взявшийся истошный кошачий вой.

— Куда только смотрит сан инспекция… — бормотал старик, доставал телефон и звонил.

Двое крепких парней бесцеремонно и небрежно опускают накрытое простынёй тело на носилки. От них пахнет самой обыкновенной смертью, от тела пахнет смертью необычной, смертью бесконечной, темнотой, в которой никогда больше не возгорится свет, сколько не хлебай его из лужи.

Кот довольно смотрел за работой двуногих и, обернувшись пушистым хвостом, снова облизывал белые свои ножны. Смерть не всегда смерть. Как и жизнь совсем не обязательно просто жизнь. Рыбьи головы сами себя не выбросят в конце концов.

Носилки гремят, маленькие колёса стучат о кафель в нелепой пародии на те огромные железные колёса, что отгремели во чреве подземелья несколько мгновений назад, почти напугав кота. Почти напугав.

Юркая хвостатая тень забирается под простыню. Кот не хочет снова встречаться с пальцами и резиной, а старика проглотил и унёс во чреве железный змей, чудище, созданное человеком, не знающее усталости и сна. Его же боевой теперь трофей вынесут на поверхность, а там… Там он обязательно найдёт свою дорогу. Довольный кот свернулся между ног поверженной им твари в тёплый калач и зевнул.

Во сне он снова видел свою кошку. Она улыбалась ему и показывала котят, у одного, особенно наглого и чёрного, обе передние лапы были ослепительно белыми.

Сирена взвизгнула и оглушительно тренькнула, вздыбив на загривке клочковатую чёрную шерсть. Кот вскочил, не зная, где он, но готовый драться и продавать за дорого всё то немногое, что у него ещё было. Двери распахнулись, и каталка с притаившимся под простынёй покатилась в неведомую страну, пахнущую чистотой, отбеливателем и спиртом.

Дождавшись, пока колёса перестанут скрипеть, кот потянулся и зевнул. Он был уже стар, и лень, подобная лени старика Чао, всё чаще проникала в его поджарое тело, делая носителя медленным и сонным. Кот спрыгнул на блестящий каменный пол, стряхнул с себя остатки лени и огляделся.

Однажды он уже был в таком месте. Воспоминание обожгло череп с левой стороны. Вот он маленький, впервые доверяется пальцам человека. Человек тоже маленький, вот только в его тени уже живёт большой и острый холод, маленький он видел, как красиво сверкают в этой тени лезвия и иглы, но не знал, что видит. Многое приходит лишь с опытом, и этот опыт, написанный ржавым гвоздём, ему никогда уже не забыть. Кот тогда очнулся в похожем месте, там за крепкими прутьями было много больных и слабых, и старых, и молодых, и тех, кто хочет жить, и тех, кому больно, как больно было ему, когда металл медленно проникал в самое его нутро, навсегда искореняя веру в человека. И он шипел на руки, на все руки подряд, говорил, кричал, что никогда уже не станет доверять глупым мягким пальцам. Его кололи, и он засыпал, потом просыпался и опять засыпал. Так продолжалось, пока кто-то не забыл запереть прутья, и он сбежал, сквозь открытые двери в царство его свободы, царство, свободное от их вездесущего — «Кис-Кис».

И это место пахло так же, как то, откуда кот когда-то начал свой путь.

Он вздрогнул и испуганно облизнулся, послышался скрип шагов. Сквозь приоткрытую дверь кот просочился на лестницу, полную укромных мест и дыма, который двуногие пускают изо рта. Дыма, что, медленно смакуя, сжирает их тревоги, дыма, оставляющего в головах горькую эйфорию. Дыма, что ест их, пока они едят его.

Кот уже собирался выпрыгнуть через оставленное ветру окно, как вдруг что-то потянуло его вверх. Нечто на пограничье слышимости, на грани даже его острого слуха. Кто-то плакал там наверху, за тысячей ступеней от него. Кто-то звал и ждал помощи. Так однажды, окружённая стаей озверевших дворняг, забившаяся в водосток, его позвала кошка. И тогда, как и сейчас, он сломя голову ринулся на этот звук, зная, что прольётся кровь, зная, что шкура покроется шрамами, зная, чем всегда и повсюду платят за чужую жизнь.

Она кричала в подушку, тонкие руки нестерпимо болели. Исколотые до кости, изгрызенные бесконечной капелью, её руки болели. Болело всё тело. Болела даже кожа на голове, откуда исчезли все волосы, волосы, в которые мама совсем недавно ещё вплетала цветы, сорванные в парке.

Мама спала, спала где-то в коридоре, потому что больше не могла не спать. А значит, теперь можно. Можно быть слабой, можно плакать и не видеть, как мама умирает вместо неё каждый раз, когда замечает её слёзы. И она улыбалась сквозь бесконечную пелену боли. Но теперь можно, подушка не выдаст, не предаст и не уйдёт, как ушёл папа. Оставив ей полуоткрытую дверь и злой шёпот, терзающий её по ночам, пробиравший сильнее гудящих костей: «Я ТАК БОЛЬШЕ НЕ МОГУ. С МЕНЯ ХВАТИТ, АННА. Я ХОЧУ ЖИТЬ».

Она плакала и молила о том, чтобы всё окончилось, и двери, закрытые двери, слегка лишь приоткрылись. Дыхание перехватило. Она быстро улыбнулась, украдкой вытирая слёзы, и повернулась к двери, ожидая увидеть глаза, уставшие от затянувшейся её смерти, на самом любимом лице. Однако в дверях никого не было. Вернее, это была не мама.

Это был кот.

Чёрный кот по-хозяйски уселся в проходе, и девочка увидела, что одна его лапа выкрашена в белый.

— Привет, — улыбнулась она сквозь слёзы.

Кот внимательно и, как ей показалось, оценивающе посмотрел в ответ, затем подошёл и запрыгнул на её одеяло.

— Разве ты не знаешь, что эти двери открываются сами, и только когда приходит их время, маленькая девочка? — прозвучал мягкий бархатный голос в её голове. — Зачем ты торопишь мир?

Девочка подумала, затем подумала ещё раз. Никогда прежде ей не доводилось разговаривать с котами, вернее, никогда раньше коты ей не отвечали.

— Мне очень больно, котик. Мне, наверное, больнее всех на свете.

Единственный зелёный глаз сверкнул в темноте.

— И поэтому ты открыла двери? А что же ты видела, маленькая девочка? Видела ли ты, как упрямые корни прямо сейчас рвут бетон на крышах, что укрывают ваши глупые головы от дождя? Видела ли ты, как беспрестанно море целует берег и как бережно оно укладывает круглые обточенные камешки, символ этой вечной любви, вам под ноги? Видела, как молнии раскалывают небеса на мириады осколков, как обезумевший дождь поднимает чёрные капли в набухшие небеса? Видела, как от сна пробуждается моя кошка, и как она улыбается мне? И сколько в этой улыбке жизни? Нет, ты ничего не видела, маленькая девочка, только свою боль, и только это ты будешь видеть, если дашь этой двери открыться.

— Так что же мне теперь делать, котик?

Он улыбнулся. Не было ничего, что выдало эту улыбку, и всё же сердцем она почувствовала её.

— Спи, маленькая девочка, — сказал кот и сладко потянулся у неё в ногах. — Спи, а я стану охранять твой сон.

Она зевнула, сквозь наплывающий сон улыбнулась ему в ответ и погладила слабыми пальцами за оборванным ухом.

Кот ждал. Он знал, что ждать оставалось совсем недолго, и когда она появилась, кот был готов. А что же она? Она впервые за очень долгое время оказалась удивлена.

— Ты ведь знаешь правила, старый враг? — спросила она, и холод всех сквозняков обрушился на него этим вопросом.

— Я знаю много твоих правил, о Мать чудовищ. И почти все я уже нарушил.

— И всё же ты здесь?

— Я здесь.

— На моём пути? Ради маленького человека, которого едва знаешь? — шипел и хлестал вопрос удавкой живодёра. — Дверь была открыта, старый враг, и она останется открытой, пока кто-то не пройдёт. И это правило…

— Нельзя нарушить, — закончил за неё кот.

На лице, сотканном из полога ночного неба, промелькнуло нетерпение, затем жажда и наконец понимание.

— Но я заберу себе её боль. Она ей больше не нужна.

— Как скажешь, старый враг… — Кот поглядел на девочку: во сне её личико разгладилось, боль — крючковатая и розовая тварь, сосущая её кости, — исчезла, вытянутая порывом, она вросла в дверь. В его дверь. И чёрная, как смоль, ладонь, полная вертикальных змеиных зрачков, опустилась на красную резную ручку. — Как скажешь… — сказала Никта и распахнула перед ним дверь.

На самом пороге, вглядываясь в бесконечную пустоту, он внезапно остановился.

— Боишься? — вопросила с многозубым шипением Мать чудовищ. Кот поглядел на неё с презрением и, вместо ответа, показав обломанный клык, неожиданно прыгнул. Её лицо исказилось неведомым доселе страхом. И дверь оглушительно хлопнула, оборвав её пронзительный визг.

Старик Чао, шурша бахилами, брёл к лифту. Обещал, что не будет приходить, однако обещаний он держать не умел. Дочь презирала его, но он любил её, и эта любовь тянула старика сюда, как поводок тянет домой пса. Внучка умирала, все знали это. Остеосаркома четвёртой стадии, нет положительной динамики, нет шансов, говорили они, но ему всегда было плевать, он верил в лучшее и исправно носил дочке завтрак, который та просто выкидывала в урну, становясь чернее день ото дня.

Двери лифта открылись, горбатый старик не успел выйти, как ему на шею кинулась дочь, рыдая и содрогаясь всем телом. Чао приготовился к худшему, вера верой, а жизнь она такая, вчера он уже видел одну смерть, прямо в подземке. Чему быть, тому быть, подумал старик и, выронив пакет, обнял дочь и уже сквозь собственный плач услышал всего три слова: «ремиссия», «полная», и, конечно же, — «чудо».

Мир полон чудес, подумал оЧао опускаясь на колени вместе с дочкой. Внезапно у него за пазухой что-то сдавленно пискнуло. Дочь горячо вытерла тыльной стороной слёзы и пробормотала:

— Что это у тебя там?

Вместо ответа старик вытащил из-за полы куртки маленького чёрного котёнка с белыми сапожками на передних ногах.

— Нашёл утром в сапоге. И… — он смахнул с морщин солёную воду, — …каким-то чудом не зашиб дверью.

Григорий Федорович, выйдя из магазина, дошел до ближайшей лавочки и присел на нее. Погода вроде была хорошая, и пожилой мужчина решил побыть на свежем отдыхе. Домой ему спешить незачем – его давно уже никто не ждал, разве что телевизор с надоевшими неприятными новостями.
Растущие в ближайшем скверике деревья уже теряли последнюю листву, она рыжим ковром устилала их подножие, шуршала под ногами прохожих. Бледно-синее небо было безоблачным, но солнце по-прежнему светило также ярко, как и летом, хотя на тепло уже изрядно скупилось.
Вдруг захотелось есть. Покопавшись в пакете с покупками, Григорий Федорович вынул еще теплый, аппетитно пахнущий чебурек в бумажной упаковке и, не обращая внимания на проходящих изредка мимо него людей, откусил хрустящий уголок и меланхолично стал жевать.
- Мяуу! – услышал он вдруг хриплый зов.
Григорий Федорович перестал жевать и глянул под ноги, откуда услышал мяуканье. На него, задрав голову, смотрел рыжий зеленоглазый кот с левым порванным ухом и круглой физиономией со следами былых и недавних боев.
- Мрряяя! – настойчиво повторил зверюга.
- Ну садись! – поколебавшись, похлопал ладошкой около себя мужчина. Кот не заставил себя ждать и пружинисто вскочил на лавочку.
- Есть хочешь? – спросил Григорий Федорович. Хотя мог бы и не спрашивать: кот не сводил своих зеленых глазищ с чебурека. Пенсионер выколупнул из его нутра солидный кусок пахучего фарша и положил перед голодным животным. Тот с урчанием набросился на мясо.
- Бедолага, - пожалел его Григорий Федорович и погладил по спинке. Кот поднял голову, коротко глянул.
- Погоди ты со своими ласками, дай пожрать! – прочитал в его глазах… Нет, не так: услышал у себя в голове хрипатый голос кота пенсионер. И ошеломленно открыл рот.
Кот между тем дожевал чебуречную начинку и, облизываясь, снова посмотрел Григорию Федоровичу в глаза.
- Еще есть? – требовательно спросили эти наглые буркала.
- Да, да, - заторопился Григорий Федорович. Он вытряхнул остатки фарша из первого чебурека, полез в пакет за вторым. Кот быстро управился с еще одной горкой мяса, потянулся, выставив вперед мохнатые лапки с растопыренными когтями. И с чувством просигналил удивленно рассматривающему его человеку:
- Пока хватит. Спасибо тебе, друг! Ну и что теперь будем делать? Может, поговорим?
Григорий Федорович спрятал чебурек обратно в пакет. И сказал:
- А давай! Только сначала объясни, как тебе удается вот таким образом общаться со мной?
- Каким таким? – деланно удивился кот.
- Ну, телепатическим, что ли?
- Это долгая история, - зевнул кот.
- А я и не спешу никуда! – сообщил Григорий Федорович, поудобнее умащиваясь на лавочке около неожиданного собеседника.
- Если вкратце, то я несколько лет дружил с собратом, долго работавшим в театре кошек Куклачева, - поведал ему кот. – Вот он-то меня и научил общаться с вами, людьми, таким образом.
- Подожди, подожди, что ты несешь? – возмутился Григорий Федорович. – Там же все не так. Там же за счет дрессировки все, а не какая-то там телепатия…
- Что? Дрессировки?! – оскорбился кот и даже выгнул спину дугой. - Ты что, не знаешь, что мы, кошки, дрессировке не поддаемся?
- Ну да! – хмыкнул Григорий Федорович. - А львы, а тигры? Как миленькие слушаются дрессировщиков в цирках.
- Да ну их! – пренебрежительно махнул лапкой кот. – Большие да дурные, только язык силы и понимают. А с нами договариваться надо. Вот Куклачев умел, кошки все у него по глазам читали. И он по их.
- Чего – по их?
- Да по их глазам читал, - терпеливо повторил кот. – Вот теперь и ты понимаешь меня. Потому как очень понятливый!
Пенсионер даже зарделся от неожиданной похвалы.
- Ну если ты такой умный, то почему все еще живешь на улице? – справившись с приступом нахлынувшей гордыни, спросил Григорий Федорович.
- Здесь опять же все не так просто, - почесав лапкой за ухом, признался кот. – Был у меня опыт налаживания контакта с несколькими вашими особями, да все как-то неудачно. Одна женщина испугалась и стала заикаться, и я сам убежал от нее, как говорится, от греха подальше. Потом еще с одним гражданином пытался поговорить. Так он подумал, что это у него с похмелья галлюцинации начались, принял меня черт знает за кого и хотел прибить. Еле удрал…
Кот пригорюнился. Григорию Федоровичу стало его непереносимо жалко.
- Можно, я немножко поглажу тебя? – попросил он.
- Да теперь не можно, а нужно, - поправил его кот. И сладострастно замурчал под осторожной и теплой ладонью человека.
- Давай знакомиться, - предложил Григорий Федорович. И назвал свое имя.
- А меня… Как же меня-то звали? – призадумался кот. – Надо же, забыл… А, называй, как тебе нравится!
- Ну, тогда этот… Барсик!
- Только не Барсик! – встрепенулся кот. – И не Рыжик там какой или Маркиз. Зови меня… Зови меня Валерий Палыч, вот!
- Почему – Валерий Палыч? – поинтересовался Григорий Федорович.
- Ну, мы с тобой примерно одного возраста, - пояснил уже не просто кот, а Валерий Палыч. – Так что будем на равных, так сказать. А во-вторых, знал я одного мужичка, он в котельной тут неподалеку работал. Вот его так звали коллеги, а еще почему-то Антибиотиком (при этих словах Григорий Федорович понятливо улыбнулся). Он меня зимой к себе пускал погреться, подкармливал.
Валерий Палыч скорбно опустил рыжую голову с порванным ухом и вздохнул:
- А потом его не стало…
- Умер, что ли? – участливо спросил Григорий Федорович.
- Не знаю, - помедлив, ответил Валерий Палыч. – Но на работу перестал приходить, а его сменщик меня не пускал. Не любил он котов, нелюдь!
В это время начал накрапывать дождь. Капли стучали все чаще по опавшим листьям, по кепке и плечам Григория Федоровича, падали на рыжую спину кота, и он зябко передергивал ею.
- Ну что, мне пора, - с сожалением сказал Григорий Федорович. Он поднялся со скамьи, молча постоял немного, напряженно о чем-то думая. Потом наклонился и пристально посмотрел в глаза Валерия Палыча. И молвил:
- Ты мне, Валерий Палыч, тоже нравишься.
Подумал немного, и добавил:
- Слушай, дружище, с тех пор, как меня навсегда покинула моя дорогая женушка, я живу один, дети все взрослые и далеко, им не до меня. Очень мне скучно и тоскливо одному, понимаешь? Даже словом перекинуться не с кем.
- Что ж тут непонятного? – пожалел его кот. – Да ты не трать много слов, Григорий Федорович, я согласен!
- Ну тогда пошли домой, Валерий Палыч! – с облегчением сказал Григорий Федорович. – Я тут неподалеку живу. Извини за фамильярность, но я спрячу тебя за пазуху, ладно? А то еще простынешь.
И неловко улыбаясь, он, бережно подхватив со скамейки Валерия Палыча, сунул его за борт куртки и, под усиливающимся дождем с мокрым снегом вперемешку, спорым шагом направился к ближайшей старой пятиэтажке…

Борюся
Хочу извиниться, что всё описанное не соответствует случившемуся. В жизни голые впечатления, а здесь присутствуют мысли, с линии сюжета сбивают. Трудно и там, и здесь, особый талант нужен, а где взять. Вещь редкая, потому одно беспокойство, а пользы - почти никогда.
Ехал из города в пригород, неважно из какого, неинтересно в какой - из обыкновенного, в ещё более обыкновенный. Людей много, притиснуло к окошку, хочешь, не хочешь - смотри. Закрываю глаза, чтобы не замечать одинаковое, и думаю свои мысли, которых немало.
«Борюся» - так меня единственная жена называла, а я дурак стеснялся. Сейчас бы не застеснялся, лишь бы любила. А тогда конечно сглупил, думал - всё ещё будет. Как скажет милая «Борюся», так меня и передёрнет. По-настоящему-то я Тихон. И улыбалась при этом как-то по-особенному. Надо было пренебречь, со временем привык бы, тем более что происходило это не слишком часто. А я отворачивался!
Знакомые хихикали, мне и это не по нраву. Стал над собой работать, чтобы к жизни спокойнее относиться. А тут новые новости. Пришло анонимное письмо от рыжего одноклассника, где он сообщал факты, что милая моя с нашим физруком Борисом Ивановичем встречается и время проводит. Мне бы не обращать внимания на идиотов, тем более рыжих, а я после каждого «Борюсика» цепенел, во мне жизнь прекращалась. Как представлю, что в соревновании надо участвовать - ничего делать не могу, ни на что не способен становлюсь. Какая женщина стерпит? Я же, испытывая постоянную боль души и пустое нетерпение тела, превратился из человека глупого, в человека несчастного. Дошёл до того, что стихи стал почитывать, а над некоторыми мог и всплакнуть:
Камин затоплю, буду пить...
Хорошо бы собаку купить.
Мне бы собаку, которая побольше, чтобы она Борису Ивановичу ногу отъела. У самого и жена, и дети в школу ходят, а он из меня «Борюсика» делает. А ещё педагог. В тюрьмы сажать таких педагогов, чтобы жён чужих не смущали и детей не лишали детства беззаботного. Пусть у меня нет детей этих, зато у других не по одному даже.
Но мы всегда сами виноваты, даже когда не виноваты, как у Фёдора Михайловича, Достоевский который. Хотя, на самом деле, из-за женщины на каторгу загремел - из-за них всё беды. Толстой, который Лев, из дома был выгнан практически без вещей. А ведь хороший мужик - работящий, и притом гений. Но, как говорил Александр Сергеевич: «У нас теперь не то в предмете...»
В тот злосчастный день освободили с работы досрочно. Рядом что-то рыли, сломали электричество, а у нас без света ничего не происходит, даже днём. Тут я, конечно, вру - просто взял и ушёл. Потому что надоело!
У милой моей отпуск за прошлый год пропадал, так она в этом году сразу два взяла, и сидела как безработная дома. И я решил ей компанию составить, хотя бы на день. Иду, радостный такой, сейчас, думаю, тихонько подкрадусь и скажу что-нибудь ласковое. Опять враньё, мечтал ущипнуть.
Дверь хорошо открыл - неслышно. На кухне никого, на столе коньяк и зефир в шоколаде. Вернее, самого зефира уже нет, но коньяка оставалось. Выпил весь, не из желания выпил - для смеха.
Как человек неприспособленный к алкоголю, здорово захмелел, не могу понять куда. На четвереньки опустился, и всё равно непонятно. Шарюсь по квартире, о тапочки запинаюсь. В двух комнатах – никого, ещё в двух – никого, и в остальных прежнее отсутствие живых людей. Но тут до меня доходит, что в квартире всего две комнаты. Оторопел, в небо гляжу, чтобы по звёздам. Узнал потолок, догадался, что в коридоре плутаю. Вспомнил вдруг, как в коридоре этом перед зеркалом она меня танцевать учила. А я обнять стремился, и нарочно всё неправильно делал. Хохотали оба…
Намочил голову, ползу дальше. Заметил себя в зеркале - смешно очень и немного страшно. В гостиной пусто, в спальне телевизор музыку показывает. Крадусь. Дверь головой открыл, как умные собаки делают. А диван высокий, с пола не видно, что там - где ноги лежат, где голова находится. Нога необходимее, чтобы за пяточку, тихонько куснуть, соответственно настроению шутливой грубости.
Увидел, стал примеряться, а нога чужая. Во-первых, размер не тот; во-вторых, размер не тот, очень большая; в-третьих, ну совсем не такая - размер не тот! Я почти всё понимал, а что делать, чтобы соответствовать заявленному образу - не соображу. Коньяк мозг тормозит, движению мысли не способствует.
Они меня сначала не видели, а я их видел отчётливо. Но потом меня заметили, а я сделал вид, что не видел их отчётливо, пока меня не замечали. Это нарочно, иначе мне, как джентльмену, после того что видел, пришлось бы обоих без промедления задушить.
Молчим. Пауза как в театре, только не поймёшь, кто зритель, а которые артисты. «Who is who?», - как сказал бы любой англичанин. Нужно слово молвить, а я на четвереньках. Нашёл точку опоры, смотрю сверху, гордо и неприветливо, как буревестник, реплику придумываю. Знаю, что от моих слов многое зависит: моя жизнь, их жизни, весь мир вокруг. Бессовестное враньё! Ничего не зависит, но и молчать нельзя, неловко.
- И ты Брут? - цитату вспомнил. Смутились. Как назло, в голову больше ничего не приходит.
- Молилась ли ты на ночь, Дездемона? - спросил вкрадчиво. Он в смятении, она в ужасе. «Этого не забудут», - подумал и ударился обо что-то лицом.
Получился маленький антракт. Когда мои глаза открылись, нить сюжета слегка потерялась, про что первое действие не помню, в тумане всё. «Белые ночи» и Фёдор Михайлович посмеивается, откуда-то сверху. Они делают вид, что только пришли. Знаю, что обман, но подробностей не вспомню. То ли топор искать, то ли анекдот рассказывать. Решил говорить околесицу, как сумасшедший Гамлет, а там видно будет.
- А что у вас душно, как в спортзале?
Он молчит, она смотрит, я на полу запонку ищу, хотя у меня все рубашки на пуговицах. Аллегория. Выдержал паузу, аплодисментам дал утихнуть. И снова.
- Как приятно прийти с работы усталым...
Тут ведь не сами слова важны, а как их произнести. Артист скажет «кушать подано», а у зрителей слёзы на глазах. Я от коньяка в ударе был, собственный голос слышал, поражался загадочной красотой гласных и зловещей глубиной шипящих. Вот здесь, если и соврал, то самую малость.
Она молчит, он смотрит, я на потолке трещину ищу и не нахожу, а она есть. Никакой аллегории. А сам, как мне кажется, весь красивый и очень убедительный, как Каратыгин или Озеров. Как они оба, вместе взятые. Оставалась последняя фраза и занавес, а у меня творческий кризис. Паузу держать не могу, лицо сводит - артисты про такое говорят «зажим». И мысли отдельные от ума, я их будто по радио слышу. Представил вдруг, как он её из рук зефиром кормит, и сам лопает, сволочь. Гоголя вспомнил, Николай Василича, и закричал почти:
- Пошли вон, дураки!
Тут Борис Иванович начинает хохотать, а у милой моей - так просто истерика. И вот сижу я на полу, в этом дурдоме, единственный вменяемый, а в телевизоре начинается передача познавательная про чудеса магии: третий глаз, четвёртое измерение и прочее. Я в теме, с детства обожаю, книг две полки насобирал. Пробираюсь поближе, прислоняюсь к высокой диванной спинке, и под убедительный рассказ матёрого экстрасенса благополучно засыпаю...
Проснулся в электричке, еду из пригорода в город. На работу, наверное. Людей много – шум, гам, а так хочется тишины. И прежнее не даёт покоя: если бы в тот злосчастный день не выгнал всех вон, если бы нашёл слова человеческие, не подтолкнул к дальнейшему непоправимому. Чего я добился этой выходкой, нетактичным своим поведением?
Борюся и жена моя бывшая ни от кого не прячутся, живут в нашей квартире - свою он детям оставил. Благородный, но всё равно сволочь. Временно перебиваюсь в пригороде, товарищ пустил на летнюю дачу, но к зиме обещали комнату в общежитии.
Зато теперь, претерпев от судьбы, находясь в перманентной печали, имею стартовый капитал и надёжную предпосылку для написания шедевральной книги. Уже готова половина первой главы, вернее половина половины, но все, кто читал, говорят, что текст очень силён. Слова стараюсь подбирать простые, чтобы не было трудностей с переводом на другие языки.
И вот сижу я на чужой веранде, глядя через расколотое окно в осенний сад, и думаю простую такую мысль: «Как же мне повезло и достоин ли я такого счастья?»
Всё вранье! Книга застряла на первой странице, и с общежитием обманули. Закрываю глаза, чтобы не замечать одинаковое, и кажется, что всё было сном, всё, кроме тишины. Ту тишину, что осталась после неё, я ношу с собой – как последний подарок…

Марина Калмыкова
94,7
Солнце две тысячи сорок третьего года было близнецом солнца года минувшего. То же равнодушное светило каждое утро пробиралось через панорамное стекло, рассыпая по кабинету слепящие блики. Желтые и синие круги, словно медузы расплывались перед глазами, стоило лишь поднять взгляд от монитора.
Мира, поморщившись, коснулась сенсорной панели. Автоматические жалюзи сомкнулись с тихим шелестом, скрывая ее от назойливого луча. Мира снова уткнулась в экран. Перед ней, рассредоточившись по партам, застыл 5 «Б». Тридцать аккуратно подстриженных затылков склонились над светящимися планшетами. Стилусы старательно выводили заданные примеры. Бесплотный голос виртуального учителя напомнил, сколько осталось до конца урока. Камеры по углам кабинета зорко следили, чтобы никто не списывал и не отвлекался. Впрочем, нарушения были редкостью. Дети усвоили аксиому – любая провинность снижает рейтинг. А с низким рейтингом ни в одно учебное заведение не возьмут.
Мелодия Вивальди «Времена года. Весна» оповестила, что урок окончен и Мира отправилась в учительскую. Смешное, архаичное слово. Учителей здесь не было давно. Их заменили виртуальные помощники. Остались только наблюдатели. Контролеры. Как она.
Учительская встретила ее стерильной чистотой и обилием света, льющегося из ламп на потолке. Окон здесь не было. Мира прошла к новенькой блестящей кофемашине. Нажатие кнопки, тихое урчание – и вот в руках у нее большая кружка горячего латте.
Дверь бесшумно отъехала в сторону, впускаю Карину.
– О, приветик, – бросила та, с порога вперившись в кофемашину. – Спаси. Умираю без кофе.
– Какой будешь? – Мира кивнула на панель.
– Сейчас. Дай подумать…
Карина, поколебавшись, выбрала то же, что и Мира. Они устроились за низким столиком в углу, и на несколько мгновений в комнате воцарилась блаженная тишина, а воздух наполнился приятным кофейным ароматом. Идиллия рассыпалась вмиг, когда дверь вновь приоткрылась. На пороге стояла женщина. Ее лицо выглядело бледным и тревожным. Рядом с ней, вцепившись здоровой рукой в ее ладонь, замер мальчик лет семи. Вторая его рука безжизненно висела вдоль тела. Голова мальчика была склонена к плечу, а приоткрытый рот придавал лицу выражение растерянности.
– Простите, – голос женщины дрогнул, – где найти директора?
– Прямо по коридору, последняя дверь слева, – отозвалась Карина.
Женщина коротко кивнула, и дверь за ними закрылась.
– Ты видела? – тихо спросила Мира.
– Ты про мальчика? Похоже, на ДЦП.
– Интересно, зачем они к директору?
– Попытается устроить его сюда.
– И что, возьмут?
Карина усмехнулась, но усмешка вышла невеселой.
– Шутишь? Какая школа возьмет его с такими показателями функциональности?
Мира, которая работала здесь всего год, хотела еще что-то спросить, но не успела. Где-то в динамиках ожил голос, приглашая всех пройти на свои места.
* * *
После работы Мира приняла душ, переоделась и отправилась на встречу с Аркадием. Едва она переступила порог «Романсо», лучшего ресторана в городе, сердце бешено заколотилось. Не просто так Аркадий пригласил ее в это романтическое, изысканное место – единственный ресторан в мегаполисе, где еще подавали блюда, приготовленные вручную. Неужели решил сделать предложение?
К Мире подошла хостес, приятная улыбчивая женщина, и пригласила пройти к столику. Аркадий уже был на месте. Мира сразу же отметила, как он нервничает. Он то сжимал, то разжимал пальцы. Это только подтверждало ее догадку.
Мира села за столик, накрытый белоснежной скатертью.
– Ты прекрасна! – произнес Аркадий, беря ее за руку и нежно сжимая ладонь.
– Спасибо, – улыбнулась Мира, немного смущаясь. – Ты тоже хорошо выглядишь. – Они оба вели себя неестественно. Это чувствовалось. Ощущалось в жестах, мимике, словах, будто каждый из них играл роль по сценарию.
– Что закажем? – Аркадий неловко крутил в руках меню.
– Не знаю, давай для начала посмотрим, что есть, – предложила Мира.
Аркадий передал ей меню. Мира провела пальцами по гладкой поверхности обложки и отметила, что листать бумажное меню куда приятнее, чем пролистывать электронный каталог в любом стандартном кафе с автоматической подачей.
Внезапно заиграла музыка, и все повернули голову в сторону музыкантов – мужчины во фраке, склонившегося над фортепиано, и женщины в вечернем платье с изящной скрипкой. Гости зааплодировали.
– Это невероятно! – воскликнула Мира. – Настоящий музыканты!
Впрочем, здесь все было настоящим. Еду разносили живые официанты, а не роботы-манипуляторы на колесах. Скатерти на столах были из натурального хлопка, как приятно было ощущать легкую текстуру ткани подушечками пальцев. Люстры и светильники сделаны из натурального хрусталя, этот блеск нельзя было спутать с дешевым свечением светодиодных панелей. Мира чувствовала себя Золушкой во дворце.
Они сделали заказ – блюдо из устриц, шампанское, а на десерт шоколадный фондан. В ожидании слушали музыку, невероятно красивую и живую. Когда официант разлил по бокалам шампанское, Мира поняла: сейчас что-то будет. Интуиция ее не подвела. Аркадий заерзал на стуле, щеки его покраснели. Затем он полез во внутренний карман пиджака и достал нейрофон. Нажал на кнопку, и тут же над столом зависла трехмерная проекция огромного сверкающего кольца с бриллиантом. Голограмма была настолько четкой, что бриллиант, казалось, переливался всеми цветами спектра. Мира заметила, как все головы тут же повернулись к их столику, а потом раздались аплодисменты.
– Ты выйдешь за меня? – Аркадий красный и с горящими глазами смотрел на нее сквозь мерцающий контур кольца.
Она кивнула. Они поцеловались, и по залу снова прокатились аплодисменты. Аркадий нажал кнопку, и проекция исчезла.
– Тебе понравилось кольцо? – спросил он, убирая нейрофон в карман. Его голос все еще дрожал от волнения. – Закажем такое? Я нашел модель в открытом доступе. Можно распечатать на любом принтере, хоть из титана, хоть из золота.
– Да, оно прекрасно, – коротко ответила Мира, допивая шампанское. Она смотрела на улыбающееся, счастливое лицо Аркадия, и думала: «Жаль, что кольцо не настоящее. Хотя… что-то должно было быть сегодня искусственным. Уж лучше кольцо».
* * *
– Ну что? Можно поздравить? – Карина с радушной улыбкой встретила Миру в учительской. Вместе с ней там были еще две коллеги со стаканчиками кофе в руках. – Сделал предложение?
Мира мягко улыбнулась и кивнула.
– Наконец-то! Я так за вас рада! – Карина подбежала к Мире и крепко обняла ее. – Это надо отметить! Как насчет кусочка торта?
– Я не против.
Карина подошла к вендинговому автомату, сверкающего стеклом и хромом. Ловко провела пальцем по сенсорному экрану, выбрала аппетитную картинку с кусочком «Праги» и приложила карточку. Автомат согласно пиликнул и в лоток с мягким стуком выпала прозрачная коробочка. Внутри нее лежали бисквитные треугольнички, промазанные кремом.
– За вас! – провозгласила Карина, чокаясь с Мирой своим стаканчиком с кофе.
Две коллеги, словно по команде, тоже поднесли свои стаканчики, поздравляя Миру.
– Ну, а теперь давай, рассказывай, как это было! – потребовала Карина, подмигивая.
Мира, отщипывая крошки бисквита, принялась описывать вчерашний вечер. Затем коллеги разошлись по кабинетам. Начинался урок.
Мира по привычке закрыла жалюзи и придвинулась к монитору. Она наблюдала картину, которую видела сотни раз. Дети сидели за партами, уткнувшись в планшеты, их стилусы синхронно скользили по поверхностям. Вдруг взгляд Миры зацепился за одно окно. Мальчик, светловолосый и взъерошенный с силой давил стилусом на экран. Видимо, что-то не получалось. Он стал делать резкие, размашистые движения, как будто перечеркивая написанное. Мира нахмурилась и приблизила камеру. На лице ученика была гримаса отчаяния и злости. Вся его работа была хаотично перечеркнута жирными линиями.
Мира машинально потянулась к сенсорной панели управления, чтобы нажать на кнопку: «Предупреждение, порча имущества!». Ее палец уже завис над кнопкой, но что-то заставило ее замереть. Она снова посмотрела на лицо мальчика. Злость исчезла, уступив место чему-то другому. Мальчик замер, глядя прямо в объектив камеры. Мира отчетливо увидела в его глазах страх. Холодный, животный страх наказания. Он явно ждал красной вспышки сигнала. Но его не последовало. Секунда, другая. Мальчик, не веря своей удаче, аккуратно, кончиком стилуса, стал стирать свои размашистые линии.
Мира открыла в системе личное дело мальчика. Мельком просмотрела данные: средние показатели, два предупреждения за нарушения дисциплины. Да, это третье предупреждение означало бы автоматическое отчисление.
Мира откинулась на спинку кресла. Ей вспомнилась школа, в которой она училась. Парты, новенькие учебники, пахнущие типографской краской, шелест страниц и первый учитель. Ольга Васильевна. Настоящая, из плоти и крови, а не голограмма, как у этих детей. Мира вспомнила ее добрый взгляд и ласковый голос. Если у кого-то что-то не получалось, Ольга Васильевна не предлагала еще раз посмотреть видеоурок, тем более не нажимала кнопку «предупреждение». Она просто подходила и объясняла заново. Тогда не отчисляли из школ. И не было этих кошмарных рейтингов. Мира вспомнила, что в детстве хотела быть учителем. Хотела, как Ольга Васильевна, учить детей, зажигать в них искру. Поэтому и в школу устроилась. Только что же она делает? Мира почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота.
* * *
В прихожей пахло пиццей. Мира повесила плащ на крючок, сняла обувь и вошла в комнату. Аркадий в шлеме виртуальной реальности сидел перед экраном. Его пальцы судорожно сжимали контроллеры. На столе стояли несколько пустых банок от синтетического пива, а в центре лежала коробка с недоеденной пиццей.
– Аркаша, – позвала Мира.
Он не ответил. Она вздохнула, подошла ближе и сняла с него шлем. Аркадий, резко вернувшийся после суровых баталий в реальный мир, уставился на Миру блуждающим взглядом.
– Что случилось? Почему ты пьешь?
Он молча протянул ей свой нейрофон. На экране горело официальное уведомление от городского ЗАГСа. Мира прочла:
«Уведомление об отказе в регистрации брака
По результатам анализа генетического материала граждан А.Р. Соколова и М.С. Николаевой Системой установлена высокая вероятность (94.7%) рождения потомства с хромосомной аномалией. В соответствии с ФЗ-41/β «О генетической оптимизации», регистрация брака не может быть произведена».
Мира не верила своим глазам.
– Этого не может быть, – воскликнула она. – Это какая-то ошибка. Мы здоровы. Мы проверялись! Помнишь, когда ездили в отпуск?
– Это не ошибка, они не ошибаются, – глухо произнес Аркадий и пошел на кухню за новой банкой пива.
– Нет, я сейчас же свяжусь с ними и все выясню!
– Не надо, – донеслось из кухни.
– Почему?
– Я уже звонил. – Аркадий вернулся с открытой банкой, плюхнулся в кресло и уставился в одну точку.
– И что они сказали? – с тревогой спросила Мира, садясь напротив.
– Сказали, что по отдельности мы здоровы. А вместе… что-то там несовместимо. Короче, – он сделал большой глоток, – дети у нас будут больными. Понятно?

* * *
Вот уже несколько дней в доме стояла гнетущая тишина. Аркадий замкнулся в себе, и все его существование теперь умещалось в дрожащем синем свете монитора. Виртуальный мир стал для него убежищем, крепостью, куда не мог проникнуть ни один звук из реальности.
Мира пыталась начать разговор, подходила к нему, касалась плеча, но каждый раз Аркадий лишь раздраженно отмахивался: «Не сейчас. Не в настроении». Наконец, в один из вечеров, когда отчаяние достигло предела, Мира не выдержала. Она выключила экран.
– Если ты сейчас же не поговоришь со мной, я уйду, – сказала она. Голос ее дрожал.
Аркадий рывком стянул шлем с головы. Его взгляд был растерянным и злым, как у человека, которого грубо разбудили среди ночи.
– Ну? – он уставился на нее и взгляд обжег Миру.
– Что мы будем делать?
– Понятия не имею.
– Это не ответ.
– А какой ты хочешь услышать? – Губы Аркадия скривились в ухмылке. – Они предложили выход – один из нас ложится на стол. Я не дам себя стерилизовать из-за дурацкого штампа в паспорте!
– Мы можем не вступать в брак, – тихо, словно боясь спугнуть эту мысль, произнесла Мира. – Мы можем просто быть вместе.
– С каким рейтингом? – Аркадий усмехнулся. – Никакого тебе продвижения по службе. На нас будут смотреть, как на прокаженных. А если забеременеешь? Ребенок-инвалид, ты хоть понимаешь, что это значит? Пожизненные траты на лекарства, на специалистов. Где брать денег? Я не хочу так жить!
– Но девяносто четыре процента, это не сто, – слабо возразила Мира. – Есть шанс, что ребенок родится здоровым…
– Ты сама в это веришь?
– Значит, все?
Аркадий не ответил. Он снова натянул шлем виртуальной реальности, и через секунду свет монитора озарил его безучастное лицо.
Мира посмотрела на его сгорбленную спину и отвернулась. Ей стало душно. Не хватало воздуха, хотя автоматическая система кондиционирования работала исправно. Она накинула плащ и скользнула за дверь. На улице было прохладно и сыро. Весенний ветер тут же растрепал волосы, бросил в лицо пригоршню дождевых капель. Мира зажмурилась. Когда открыла глаза – по щекам текло – дождь или слезы. Она не разбирала. Не стала разбирать. Просто пошла вперед.

Эпиграф
В природе есть гармония и тайна.
Спокойствием достигнешь тех вершин,
Что знанием откроются бескрайним:
Целебным таинством целительства души!

Первая встреча с водой
Детство имеет особую власть: то, что увидено впервые, навсегда остаётся в сердце нетленным отпечатком. Так было и со мной, когда в двенадцать лет я впервые встретила море. Оно встало передо мной не стеной и не бездной, а огромным зеркалом, в которое я смотрела и в котором растворялась.
Я не спорила с ним. Оно не пугало меня. Я принимала его так, как принимаешь дыхание — естественно, без оговорок. Волна обнимала, и я обнимала её в ответ. Мы были единым дыханием.
Тогда родители уже не были вместе. Мама попросила папу уйти: его жизнь слишком часто затмевал алкоголь. Но как-то ему удалось уговорить её отпустить меня и сестру с ним в летний рейс — на танкер «Волгонефть-147». Судно, чёрное, тяжёлое, пахнущее машинным маслом, открывало нам не просто дорогу, а целую вселенную — рек и морей.
Палуба как дом
На палубе я чувствовала себя свободной. Жар железа под ногами, запах железа и соли, шум двигателей, перебиваемый криками чаек. Танкеры в моей памяти до сих пор светлые, как будто они несли не нефть, а солнечный свет.
Команда жила своей слаженной жизнью, и я была её частью. Особенно — на камбузе. Судовой кок с улыбкой допускал меня к своим тайнам. Я лепила котлеты, жарила, слышала, как масло шипит на сковороде, а потом видела благодарные глаза взрослых мужчин, привыкших к суровым будням. Эти простые «спасибо» были для меня как первые награды. Особым штрихом были слова папы: «Ты моя молодчина, Юльчона».
Папа трудился матросом-электриком. Но он был не только электрик. Родные всегда говорили: у него золотые руки. Он мог починить всё: от простого утюга до корабельной проводки. Я видела, как он помогал коллегам, не отказывая никому. В его заботе о нас с сестрой чувствовалась та самая защита, которой ребёнку так нужно касаться, как ручки поручня в шторм.
К тому же отец был безмерно талантлив: пел, рисовал, играл на всех музыкальных инструментах. Мог простую расчёску превратить в губную гармошку. Кстати, папа в поездке показал нам собранную собственноручно магнитолу. Слушая её, музыка лилась бальзамом в наши сердца. Он нам отдал магнитофон по завершению поездки. Папа всегда незримо был с нами через мелодичные звуки.
Сладости и открытия
Иногда к нам причаливал плавучий магазинчик. Его приближение всегда было событием: словно корабль-призрак из мира чудес. Тогда я впервые попробовала варенье из лепестков роз и грецкого ореха. Этот вкус неописуем: сладость нежная, цветочная, и одновременно терпкость ореха, как тайна, спрятанная в сладкой скорлупе. С тех пор этот вкус для меня — вкус отцовской любви.
Всё вокруг было связано: вода, солнце, тепло, запахи кухни, шум палубных шагов. Природа и человеческая жизнь сплетались в гармонии.
Дорога через шлюзы
Наш путь пролегал из Куйбышева (ныне Самара) в Ялту и обратно. Волга, Волго-Дон, Азов, Чёрное море. Это были главы одной книги, где каждая страница пахла водой.
Особое впечатление оставили шлюзы Волго-Донского канала. Их бетонные стены поднимались над нами, и казалось — корабль попадает в чрево гиганта. Я затаивалась в каюте, слушала, как скрипят створки, и видела, как вода то прибывает, то уходит. Моё сердце билось в унисон с этой мощной силой, созданной человеком, но подчинённой стихии.
Через эти шлюзы мы входили в Чёрное море. Я помню этот момент — будто вход в новый мир.
Чёрное море
Чёрное море встретило нас тёплой синевой. Мы купались прямо с палубы или в надувном бассейне, который всегда стоял рядом. Но ничто не могло сравниться с ощущением воды под открытым небом, когда вся даль принадлежит тебе и волне.
Мы рыбачили с пирса. Сначала ловили маленьких рыбок (бычков), потом использовали их как приманку для крупной рыбы. Мне не удалось поймать большую добычу, но сам процесс был завораживающим. Леска дрожала в руках, как струна, и казалось, что в этом напряжении заключено само дыхание моря.
Солнце почти не уходило: дни были горячими, воздух свежим до звона. Я пила его полной грудью, как глоток свободы.
Последняя встреча
Тот рейс был последним, когда я видела папу живым. Потом он исчез, словно растворился в тумане. Лишь через четверть века мама нашла его след.
Я пыталась вернуть его в свою жизнь — писала письма, отправляла фотографии внука. Одно письмо вернулось. Грусть была безгранична.
В 2011 году мама снова нашла его. Тогда он жил в Астрахани. Он мечтал сходить с внуком на рыбалку. Но этим мечтам не суждено было сбыться: пневмония оборвала его жизнь.
Слёзы и штиль
Годы спустя я впервые по-настоящему оплакала его. Плач переходил в рёв, и в этом был шторм. Несправедливость, раскаяние, горечь — всё навалилось разом. Но шторм не вечен. Приходит и штиль.
Я поняла: отец всегда был со мной. Его незримая нить вела меня, вытаскивала из смертельных опасностей, помогала выстоять в болезни, в испытаниях. Эта нить — как морской канат, натянутый от его сердца к моему.
Письмо
Дорогой мой папа, мой матрос, мой кормчий!
Я горда быть твоей дочерью.
Благодарю тебя за возможность рождения и проявления в твоём роду.
Ты жил во мне, даже когда мы были далеки.
Ты спасал меня незримо, ты шёл рядом в штормы моей судьбы.
Все мои силы — твои силы, все мои достижения — твои заслуги.
Я люблю тебя и буду любить, пока звучит в груди моё сердце.
Я верю: там, за горизонтом, ты гордишься мной.
Вечное море
Вода всё помнит. Волга, Дон, Азов, Чёрное море — все они стали свидетелями моей истории. Они приняли моё детство, мою любовь и мою потерю.
Море — это отец. Иногда оно ласкает, иногда штормит. Но оно всегда остаётся морем. И я всегда — его дочь.

Савва уже давно проснулся, но не вставал. Знал — если встанет, ничего особо не изменится.

Может, так и пролежать в кровати, изредка вставая, весь праздник и все длинные выходные?

На стене над ноутбуком висела распечатанная агитка «А ты написал?». Нет, не написал. И если напишет хоть ещё слово — ничего особо не изменится. Дедлайны не горят, издатели не торопят, журналы не ждут. Писать для себя? Для чужого паблика, который приносит хоть и стабильный, но совсем крохотный доход? У него есть работа. Ну и на этом всё. Бросать устроенную жизнь и уходить в рабство онлайн-площадок, писать бесконечные циклы с продами раз в неделю? Без выходных, с восьми до пяти — чем это лучше нынешнего? Тем более, если ни одно его слово ничего не изменит. Говорить тоже не особо хотелось. Хорошо, что тридцать первого декабря он вряд ли кому-то понадобится.

Повинуясь старой привычке, тянущейся в самое детство (счастливое детство — со вздохом подумал Савва), он всё же поднялся с кровати, позавтракал тем, что осталось со вчерашнего ужина, и принялся за уборку. И бабушка, и мама всегда говорили, что в новый год нужно входит чистым. Бабушки уже не было в живых, а мама ограничивалась лишь редкими звонками, но семейную мудрость Савва чтил, хоть сегодня и с большой неохотой.

После уборки валялся час или даже больше на кровати, без мыслей и чувств. Наверное, заснул, потому что, когда проснулся, было уже начало восьмого. Ну что ж, пора и в магазин. Картошка с сосисками не настраивала на праздничный лад. Хотя, наверное, Савву бы уже ничего не настроило на него.

Машин было много, и все спешили — кто в магазин, кто домой. Пришлось несколько особо торопящихся пропустить уже на свой зелёный.

Народу в магазине тоже было прилично. Конечно, это не гипермаркет, а всего лишь небольшой сетевой магазин у дома, но всё равно то тут, то там кучковались люди. Консервация, майонез, яйца, алкоголь, тарталетки, фрукты собрали наибольшее количество народу. Пришлось подбираться к нужным товарам, но Савва никуда особо не торопился.

Когда на кассе до него наконец дошла очередь, он методично выложил продукты на ленту. Всё для оливье (надоело, но с классикой не поспоришь), холодец (магазинный наверняка не такой вкусный), горчица (уж её-то ничем не испортишь?), шампанское в железной 0,33 (кто придумал разливать его в такую тару — чёртов гений).

— А мандаринчики? — почти обиделась на него кассирша.

— Без мандаринчиков.

— Это же пятьдесят процентов новогоднего настроения! Вот, где-то у меня тут отобраны покрасивше…

— Не надо. Пакет пробейте, пожалуйста.

Кассирша не слушала и нырнула под прилавок. В следующее мгновение она победоносно выложила на ленту большой целлофановый пакет с мандаринами.

— Смотрите, какие красивые! Сочные, с листочками. Кисло-сладкие!

Савва уже приготовился скандалить с навязчивой кассиршей, как его отвлёк звук нового сообщения. Он нырнул в карман, вытащил смартфон и глянул на уведомления. Писала Полина. Текст не отображается, значит, опять шлёт арты в стадии «блин, так стрёмно получилось». Это раздражало. Когда у Саввы всё из рук валилось — особенно. У Полины выходило хорошо. У Полины были заказы: как от авторов, так и от издательств. И это помимо фриланса с дизайном.

— Оплата по карте или наличными?

— Наличными… — на автомате повторил последнее слово Савва, а потом опомнился: — В смысле, картой.

Поскандалить не удалось, пришлось на секунду растянуть губы в ответ на сияющую улыбку кассирши.

Пока Савва на перекрёсте дожидался зелёного, позади набралась солидная очередь из людей, возвращающихся из магазина. Медленно подкатил пятидесятый автобус. За рулём сидела Снегурочка — в кокошнике, красивой серебристой расшитой шубке, румяная и счастливая. Загорелся зелёный. Снегурочка замахала толпе рукой в узорчатой варежке. Савва улыбнулся (по крайней мере, ему так показалось) и помахал в ответ.

— Чё стоишь, и так переход короткий!

Зелёные циферки в подтверждение сказанного стремились к ноль-ноль.

Всю дорогу до дома Савва был погружён в странное состояние. Вроде как привычное с недавних пор ощущение ненужности и избыточности всего, что происходило с ним, вытеснялось нелепой надеждой на чудо. Снегурочка за рулём автобуса. Мандарины. Надо было всё-таки взять парочку, для настроения.

— Игнорщик! — Звонкий девичий голос заставил Савву вздрогнуть.

Он поднял взгляд. Возле подъезда, поёживаясь, ждала Полина. Вместо приветствия он полез в карман за смартфоном. Оказывается, Полина прислала не скетч, а селфи на фоне Саввиной подъездной двери. На фото она улыбалась. Улыбалась она и сейчас, правда щёки стали почти красные.

— Пойдём греться, — внезапно охрипшим голосом бросил Савва.

— Ура!

Он её радости не разделял.

— Ой, какие нарядные! — воскликнула Полина, доставая тоненькими пальчиками из пакета два мандарина, соединённые одной веточкой.

— Кисло-сладкие, — повторил за кассиршей Савва. Полез в чек проверять. В списке покупок мандарины не значились.

Полина помыла и выложила на блюдечко маленькие солнышки.

— Чего-нибудь начал новое? — спросила она, покрутив банку с горошком и, не найдя кольца, передала Савве.

— Файлик создал, — усмехнулся он, вскрывая жестянку кухонным ножом. Надо бы консервный уже купить.

— Ну, считай, уже полдела сделано!

Савва пожал плечами. Полина создавала файлики стабильно минимум раз в неделю. И тут же в них работала. Саввины файлы могли лежать в дебрях ноутбука годами. Совсем недавно он приучил себя не беситься и не удалять их.

Дальше они резали оливье молча; мандарины обсыхали на блюдечке. Сначала Савва думал, что тишина между ними раздражает, Полина раздражает, её миссионерский визит раздражает, а потом плавно скользнул в эту тихую атмосферу зазывания маленького чуда. Словно опять ему из автобуса помахала Снегурочка. Он улыбнулся (он был уверен, что улыбнулся). Краем глаза увидел, как следом улыбнулась Полина.

С салатом закончили уже после десяти.

— Останешься?

— Угу.

Они сидели за кухонным столом, смотрели с Полининого смартфона (картинка получше) не «Иронию судьбы», а «Ивана Васильевича», потому что именно этот фильм для Полины новогодний. Савва не понимал, что может быть новогоднего в фильме, действие которого происходит летом, но спорить не стал.

Их ждали оливье, холодец с горчицей, слоёный пирог с курицей и картошкой, который испекла Полина, и два мандарина. Ближе к двенадцати Савва достал шампанское, налил чаю для Полины.

Скоро двенадцать. Скоро конец фильма. Они сидели, бок о бок друг с другом, совсем как мандарины.

Полина остановила фильм на моменте кошачьего «Чао!» и потянулась к блюдечку. Ловко сняла кожицу, протянула один мандарин Савве, один оставила себе. Пока часы били двенадцать, обе мандаринки были съедены.

— И правда кисло-сладкие, — обрадовалась Полина. — Я такие люблю. С Новым Годом, Сова!

— И тебя. Сейчас вернусь.

Под грохот салюта Савва открыл ноутбук, добрался до папки «Творчество», открыл файл с начатым рассказом и написал всего одно слово.

«Жить».

— Вон, видишь того?
Я проследил за твоей рукой и увидел. Он стоял лицом к морю, глупый и смешной длинный человек, в сером пиджаке и таких же брюках, в жокейских высоких сапогах. Одной рукой опирался на зонтик-трость, в другой держал букет. Ждал свою русалку. Или пиратскую принцессу. Я уже раскрыл рот, чтобы непременно рассказать тебе об этом — о, я уверен, тебе понравится! — как ты повернул ход моих мыслей в другое русло.
— Он всегда там стоит. Сколько бы я ни приходил — он уже здесь. У него, наверное, вся кожа обветрилась… Да что там кожа! Может, у него её нет?
— Как нет? — я шумно выдохнул, выныривая из волн воображения.
Замерший скелет, ждущий свою возлюбленную с затонувшего корабля.
— Как-то так, — уклончиво произнёс ты тем же тоном, каким отпрашиваешься погулять у дома, а потом бежишь на наш берег.
— А ты смотрел?
Ты молчал одну секунду, другую — слишком долго для тебя и меня. Время тяжелее, чем обычно. Я смотрел на него и не мог понять, зачем ты мне о нём рассказал. Раньше ведь я его никогда не замечал, а уж сколько раз мы здесь бывали — не счесть! Может, я проходил рядом с ним, сквозь него? От осознания я словно окунулся в холодную воду, волосы на теле встали дыбом, и я вдруг ощутил себя маленьким утёнком.
— Не смотрел. Я дурак, что ли?
Ты, конечно, не дурак. И ты больше не смотрел на него, а я не мог надолго упустить его из виду.
Он стоял, когда я пускал гальку блинчиком. Ты, конечно, съехидничал, что я совсем расклеился и даже трёх раз не шлёпнул. Твой камешек пролетел, едва касаясь воды: … четыре, пять…
Он стоял, когда мы искали ракушки. Мне попадались битые, я находил их ступнями, потому что глаза искали в другом месте, с той стороны длинного человека. Ты находил самые красивые — двустворчатые перламутровые, веерообразные и спиральные, белые и такие, как мамин утренний кофе с молоком. Наши карманы наполнены сокровищами. Берег наполнен ожиданием.
Мы ушли спустя долгих пять часов, голодные, продрогшие, пронзённые остывшим морем и нахмурившимся небом.
Он стоял.
Он стоит.
Душно. Несмотря на то, что к ночи похолодало, мне душно: воздух давит на шею и лицо, сжимает сухие ладони на щеках. Кожа свербит. А у него и правда нет кожи? Почему раньше его не было, а теперь, когда ты показал мне его, заметил раньше меня — он появился? Почему-почему-почему, как ты мог так со мной поступить?!
Теперь не могу уснуть. Хочу, нет, мне непременно надо посмотреть ему в лицо!
Одеваюсь, бегу, нащупывая путь мягкими кроссовками.
Он стоит. Я тоже стою.
Мне страшно. От всего, что с ним связано. От баек, которые ты мне рассказал, от его постоянства и неподвижности, от его явной инаковости. Ноги приковывает к жёсткому, словно застывшему от ночного холода, песку. От серой фигуры несёт сыростью и мраком. Наверное, это смерть без балахона и косы, стоит и ждёт. Тебя. Меня. И любого, кто его заметит.
Я не выдерживаю внутренней борьбы и срываюсь к нему. Бегу, холодный песок словно перегоняет меня, хлещет по щекам. Останавливаюсь в шаге, думаю почему-то о тебе. Ты не дурак, правда? Ты правда не смотрел на него, не проверял, где он прячет свой чёрный балахон или белый саван?
А я дурак.
Обхожу его слева. У него есть кожа. Гладкая, без единой морщинки, словно вылепленная из белой глины. Он смотрит вдаль, и месяц, отражаясь в воде, серебрит его глаза, размывая зрачки.
— Я дурак, — зачем-то произношу вслух.
Он отвечает что-то я не понимаю что слышу а когда понимаю забываю слова и он улыбается глаза его стремятся ко мне тёплые янтарные солнечные и когда взгляд скользит по моему облезшему лицу слышно тепло.
— Можно, я потрогаю ваши щёки?
Длинный человек опускается на одно колено, похожий сейчас на рыцаря, опирающегося на меч. Холодные руки мои касаются гладкой кожи. Я греюсь его теплом, а он меня совсем не торопит. Это наше с ним время. Как было моё и твоё. Он совсем не страшный. Но я помню, что ты не дурак, и поэтому не скажу тебе об этом нашем с ним времени.
На обратном пути песок кажется податливее. Это всё его тепло, думаю я.
Он стоит.
Он стоял.
Каждый раз, когда мы приходили, он стоял. Каждый раз я слышал наигранное безразличие в твоём голосе. Но я больше не боялся и не стремился вернуться к нему.
И поэтому сейчас, много-много лет спустя, я не боюсь. И ты не бойся, ведь ты сам показал мне его. Трогаю твои щёки. Мои руки совсем не холодные, и лицо твоё не гладкое — иссушено солью и ветром, мятые паруса. Это ещё пока наше время. Ты согласно киваешь и засыпаешь. Пока ещё обычным сном. Мой добрый друг.
Сегодня он не придёт.
Он ещё стоит. Он стоит.

Доктор Андрей Петрович — человек, чья жизнь была искусно соткана из тончайших нитей сострадания и несгибаемой стойкости. Каждый рассвет он вступал в мир, где звонкий смех детских улыбок болезненно контрастировал с эхом тихой боли, а робкая надежда отчаянно сражалась с мраком отчаяния. Детский онколог — врачеватель не только израненных тел, но и хрупких, словно бабочки, детских душ. Его работа, требовавшая хирургической точности, знаний и непоколебимого самообладания, была пропитана горьким запахом лекарств и солоноватым привкусом слез обречённости. Он был призван не просто лечить, но и чутко внимать тихому шепоту детских сердец, вселять искру веры в долгожданную победу над безжалостной болезнью измученным родителям.
Говорят, человек ко всему привыкает. Но возможно ли привыкнуть к тому, что уходят дети? Парадоксально, но в отличие от взрослых, в детских глазах смерть не таит ужаса. Может быть, потому что их понимание еще не омрачено опытом потери, а может, потому что за плечами не тянется долгая вереница прожитых лет… Доктор Андрей, словно занозу в сердце, до сих пор носит слова пятилетнего Мишки. Мальчик, опутанный проводами, прикованный к больничной койке, смотрел в лицо неизбежности с удивительным спокойствием.
– Я знаю, что не умираю, а просто перехожу в другую жизнь.
– И какая она, эта другая жизнь? – с искренним, неподдельным интересом спрашивал Андрей Петрович.
– Там, как в садике, – много детей и добрые воспитатели. А еще нас там будут катать на голубом паровозике.
– По облакам?
– Не знаю… Может, и по облакам…

В его рабочем пространстве витал аромат реактивов и наивных детских рисунков, украшавших стены. Каждый день, входя, он облачался в свой белоснежный халат с красочно-вышитыми на карманах животными и, опускаясь в кресло, на несколько мгновений замирал, глядя на улицу. Андрей Петрович уже и не упомнит, сколько раз изменился вид из окна. С тех пор, как его назначили сначала ведущим хирургом, а затем и главным врачом, кажется, этот ритуал настройки на грядущий день стал неотъемлемой частью его жизни. День, полный трудностей и изнуряющей работы.
Доктор Андрей привычно выдохнул, захлопнув дверь клиники. Детский онкологический центр вытягивал душу почище насоса. Маленькая Анечка, с которой Андрей Петрович провел последние несколько месяцев, проиграла свою битву. Ее родители, призрачно бледные, с выжженными горем глазами, растворились в вечерней мгле, оставив после себя лишь тишину, давящую, как надгробная плита, и горький осадок в душе доктора.
Андрей Петрович шел домой пешком, пытаясь проветрить голову, избавиться от гнетущих мыслей. Городские огни расплывались в тумане его усталости, а шум машин казался далеким и нереальным.
Вдруг, на обочине дороги, под тусклым светом фонаря, он заметил что-то темное. Приблизившись, доктор Андрей увидел её – бездомную собаку. Она лежала, свернувшись клубком, и даже издалека было видно, что ей плохо. Одна лапа была неестественно вывернута, а вместо одного глаза зияла пустая глазница. Шерсть свалялась, ребра проступали сквозь кожу. Это было зрелище, которое могло бы оттолкнуть любого, но не Андрея Петровича. В ее измученном теле он увидел то же стремление к жизни, ту же хрупкость, что и в своих маленьких пациентах.
Доктор Андрей осторожно подошел, присел на корточки. Собака не рычала, не пыталась убежать. Лишь хриплое дыхание и дрожь всем телом. «Пропащая,» – подумал мужчина, но что-то щелкнуло внутри.
Решение пришло мгновенно. Он не мог оставить ее здесь. Аккуратно, стараясь не причинить животному ещё большей боли, Андрей Петрович поднял собаку на руки. Она была легкой, почти невесомой.
Дома он первым делом осмотрел ее. Лапа была сломана в нескольких местах, и было ясно, что спасти ее не удастся. Глаз, судя по всему, был потерян давно. Но, несмотря на все увечья, собака дышала, и в ее груди билось слабое, но упрямое сердце. Назвал ее Счастливкой – иронично и одновременно с надеждой.
На следующий день, после консультации с ветеринаром, лапу пришлось ампутировать. Операция прошла успешно, и Счастливка, начала медленно поправляться. Андрей Петрович кормил ее, менял повязки, разговаривал долгими зимними вечерами.
Счастливка оказалась на удивление кроткой. Быстро привыкла к новому дому, трем лапам и бесконечной любви доктора.
Однажды Андрей Петрович, поддавшись внезапному порыву, взял ее с собой в клинику. Сначала он сомневался, как отреагируют дети, их родители, коллеги. Но интуиция подсказывала, что это может быть правильным шагом.
И он не ошибся.
Когда Счастливка впервые появилась в игровой комнате, дети замерли. Они смотрели на нее с любопытством, смешанным с осторожностью. Но животное, словно чувствуя их хрупкость, вела себя удивительно деликатно. Она медленно подошла к одному из мальчиков, который сидел в инвалидной коляске, и осторожно ткнулась носом в его руку. Мальчик, обычно замкнутый и угрюмый, вдруг улыбнулся.
Дети её сразу полюбили. В её единственном глазу они видели отражение собственной боли, а в неуклюжей трёхлапой походке - неугасимую жажду жизни.
Счастливка стала полноправным членом детского онкологического центра. Она была не просто собакой. Она была символом. Символом стойкости, выживания, надежды. Она лежала у кроватей детей, грела своим теплом, слушала их истории или с важным видом вручала резиновый мячик в бледные ладошки подопечных.
Андрей Петрович, в чьих глазах, казалось, навеки поселилась усталость, привыкший к терпкому запаху смертельной болезни, нет-нет да и ловил себя на едва заметной улыбке, наблюдая за Счастливкой. Утренние обходы, прежде серые и однообразные, теперь словно лучик солнца пробивались сквозь больничную хмурь, вселяя тихую надежду. Маленькие пациенты, с трепетом ожидавшие исцеления, с нетерпением ждали не только доктора Андрея, но и его верную хвостатую спутницу.
Дети, многие из которых сами были лишены части своего тела, или боролись с невидимой болезнью, видели в Счастливке себя. Они видели существо, которое, несмотря на свои увечья, продолжало жить, радоваться, любить.
Счастливка стала их молчаливым терапевтом. Она лежала рядом с ними во время химиотерапии, позволяла гладить себя, когда им было страшно, и просто была рядом, когда им было одиноко. Ее мягкая шерсть, ее теплое дыхание, ее единственный, полный мудрости глаз – все это приносило детям утешение. Они рассказывали ей свои секреты, делились страхами, а Счастливка просто касалась черным носом их острых коленок или слизывала горячим языком скатывающиеся по щекам слезы.
Пять лет Счастливка делила с ними боль и надежду. А потом, однажды утром, её не стало. Она просто уснула, словно унося с собой всю накопившуюся боль, оставляя после себя тихую грусть и робкую надежду. Дети плакали, но в их слезах была не только скорбь, но и благодарность. Счастливка, верный ангел-хранитель, научила их жить, несмотря ни на что. И доктор Андрей, глядя на них, понимал – она забрала часть их мучений и страхов, чтобы они могли продолжать бороться.
Маленькие герои против безжалостного врага.

Четырнадцать дней. Это срок, когда организм уже начинает сдаваться. Но для сержанта Егорова именно эти дни специальной военной операции казались вечностью, сжавшейся до размеров этого искореженного многоэтажного дома. Стены стонали под натиском артиллерии, бетон крошился, как засохший хлеб. Алексей, последний из своего взвода, стоявшего на обороне Святогорска, остался в этом аду.
Тишина, густая и липкая, как смола, окутала дом. Не та тишина, что бывает после грозы, а та, что приходит после долгой, изнуряющей битвы.
Враг отступил, но лишь на время, оставив после себя руины и его – единственного выжившего. Или почти единственного.
Рядом с ним, как тень, всегда вертелся дворовый пёс. Мохнатый, грязный, с умными глазами, он появился на третий день, притащив в зубах дохлую крысу. Егоров назвал его Призраком.
Две недели. Две недели они держали этот дом. Не просто дом, а последний рубеж. Враг наступал, волна за волной, но каждый раз натыкался на эту стену из стали и отчаяния. Егоров и Призрак были этой самой стеной. Пёс рычал, когда слышал шаги врага, и лаял, когда начинался бой, словно понимая всю тяжесть их положения.
Первые дни были самыми страшными. Огонь был плотным, снаряды рвали стены, а осколки свистели над головой. Егоров, раненый в плечо, с трудом передвигался, но каждый раз, когда враг пытался прорваться, он отвечал огнем. Призрак, несмотря на грохот и взрывы, оставался спокоен, лишь иногда прижимался к ноге новоиспеченного хозяина, словно предлагая свою поддержку.
Постепенно враг начал отступать, но не сдаваться. Они знали, что здесь, в этом разрушенном доме, сидит один человек, который не собирается сдаваться. Они пытались прорваться через подвалы, через пробитые стены, но каждый раз Егоров и Призрак встречали их. Еда заканчивалась, вода была на исходе, но дух сержанта не сломился. Он думал о доме, о жене, о сыне, и эта мысль давала ему силы. Пёс спал у его ног, облизывал кровоточащие раны, а иногда, когда тишина становилась невыносимой, тихонько скулил, словно разделяя одиночество. И в этой тишине разрушенного города, где, казалось, даже птицы боялись петь, их связь была единственным островком жизни.
На пятнадцатый день, когда солнце уже клонилось к закату, враг предпринял последнюю, отчаянную атаку. Егоров, обессиленный, но не сломленный, поднял свой автомат. Призрак, почувствовав приближение опасности, встал рядом, рыча и скаля зубы. Бой был коротким и жестоким. Сержант отстреливался до последнего патрона.
Когда все стихло, Егоров упал. Всё, что было в его силах, он совершил. Подвиг ли это одного человека? Обретёт ли его останки родная земля, или же они станут жалкой добычей укронацистов? Егоров не знал.
Он знал – конец близок. Пули закончились, еды не было, раны гноились. Мысли метались – о семье, друзьях, сослуживцах. Но среди этой внутренней борьбы, сквозь боль, пробивалась твёрдая уверенность: он не сдался. Он стоял до конца, защищая то, во что верил. И пусть судьба его тела останется тайной, пусть этот разрушенный дом станет его последним пристанищем, Егоров верил, что его последний бой будет жить в памяти тех, кто продолжит борьбу. Он был воином, и это была его битва.
Призрак, часто дыша, подполз к нему. Тяжелая, практически черная ладонь сержанта опустилась ему на мохнатую голову. Егоров едва улыбнулся уголками сухих губ и его взгляд упал на свой старый, пропахший порохом бушлат. Потом на стену. Взяв завалявшийся кусок угля, Егоров из последних сил выцарапал крупными, неровными буквами: «Не убирать. Здесь живёт призрак…».
Пёс остался один. Он долго лежал рядом с сержантом, прижавшись к его холодному телу. Затем, словно почувствовав, что хозяин больше не встанет, он подошел к бушлату Егорова, который лежал рядом. Призрак свернулся клубочком на нем, уткнувшись носом в знакомый запах. Он уснул, охраняя хозяина, обретенного всего две недели назад, своего верного друга, свой последний островок надежды. А надпись на стене осталась, как вечное напоминание о тихом героизме и немой преданности.

Ванька легко согласился поехать на дачу моих родителей, когда я намекнул, что там нас ожидает нечто интересное, тем более, не раз бывая в этом месте, он не увидел никакого подвоха или злого умысла в приглашении. Обычная поездка на лоно природы. Что тут такого? Да и то, что родители мои улетели в командировку на Алтай и через три дня должны вернуться, тоже знал и, видимо, рассчитывал на весёлое времяпровождение. Возможно, с девочками. Не стал его разочаровывать, просто загадочно улыбнулся и этого было достаточно, а учитывая, что неделю назад я вышел из больницы и чувствовал себя, как ни странно, прекрасно, о чём и сообщил родителям и даже настоял, чтобы они поехали, раз начальство просит, то Ванька оценил такую инициативу отдыха с моей стороны вполне закономерной и необходимой.
После больнички на жизнь смотришь немного другими глазами. По крайней мере, первое время. В памяти ещё свежи воспоминания о соседях по палате: кто-то лежит с торчащими из живота трубками, уходящими под кровать в банки, которые регулярно меняет медсестра, кто-то после операции неподвижен, словно бревно, лишний раз боясь пошевельнуться, а кто-то, наоборот, тщательно скрывая волнение, готовится к встрече с хирургом и его командой.
Капельницы, уколы, таблетки, перевязки, медсёстры, утренние обходы — это довольно своеобразная атмосфера, методично и упорно подводящая к тому, что теперь у тебя уйма свободного времени, и торопиться никуда не надо и срочные дела перестали быть срочными, канули в вечность, и можно просто спокойно полежать, ни о чём не думая. Поначалу да, действует угнетающе, а потом как-то привыкаешь и начинаешь относиться философски.
***
За окном полночь, мы сидим друг против друга и молчим. Снаружи темно, но не настолько, чтобы невозможно было разглядеть детали, ставшие давно привычными: соседский дом, чёрным, слегка размытым, будто вырезанным из бумаги силуэтом, нависает огромным двухэтажным монстром, туманной вуалью тянутся звёзды по небу, луна серебрит дорожку в саду после короткого летнего дождя, но делает это локально: чуть сдвинешь угол зрения и её уже не видно. Запах свежести непрошенной гостьей пробивается сквозь неплотно закрытую форточку. Тихо.
Стол, разделяющий нас, напоминает границу, которую я перешёл давно, а Ванька — только что. Разумеется, не без моей помощи, да и то ненадолго: всего лишь на час. Думаю, хватит.
Света нет, лампочки потухли сразу же как только поменялась реальность. Так и должно быть; заранее приготовленные две свечи на столе в старинном подсвечнике загорелись сами, без моего вмешательства. Ванька не из пугливых, мы дружим с детства и не такое видели, но сейчас всё по-другому, хотя он этого пока не понимает. Считает происходящее каким-то розыгрышем.
Ухмыляется.
— Неплохо и очень даже. А где дево…
— Привет, Ваньша!
Вибрация продольных волн ощущается моим подсознанием как сигнал, что переход завершён, вызов получен и девушка уже здесь. Пришла. Я своё обещание выполнил. Что будет дальше можно только предположить, хотя, зная характер Вероники, кое-какие нюансы и так понятны.
Ванька таращит глаза, открывает и закрывает рот, словно рыба, выброшенная на берег во время шторма. Явно в прострации — не ожидал встречи с бывшей.
Вероника стоит как живая и не скажешь, что перед тобой призрак. В том же чёрном брючном костюме в контрасте с белой блузкой, но без следов крови, и с лицом всё нормально: не перекошенное, не разбитое и не утыканное кусочками лобового стекла. Чистенькая, ухоженная, привлекательная, с модной причёской — именно такой и должна быть, в моём понимании, успешная владелица фирмы. Вероника — умничка, у неё талант по части торговли, а вкупе с врождённым шармом и плюс учёба в универе на экономическом, правда, на заочном, дали ей возможность подняться за весьма короткий срок. Так бы и дальше жизнь помаленьку двигалась, если бы не эта дурацкая авария…
— Ваньша, почему тормоза не сработали? — смотрит на мужа в упор, не отводя глаз, она называет его так, когда злится, если он что-то напортачил или сделал по-другому. — Ты же накануне с автосервиса пригнал, сказал, что машина в порядке.
Ванька мямлит что-то невразумительное, мол, тормоза рабочие были, ему-то откуда знать, что случилось. Он до сих пор в шоке и отвечает на «автомате», не осознавая ситуации. Но до него вдруг доходит, что обстановка вокруг выглядит как-то странно: застывшая темнота за окном, свечи горят, а воск не плавится, тишина давит катком многотонным, лицо моё бледное, как простыня из-за того, что энергии много уходит на поддержание равновесия, да и Вероники здесь не должно быть, она мертва и давно лежит на кладбище.
Иллюзия, обман зрения, спектакль для двоих? Ванька переводит взгляд на меня, вскакивает, злобно шипит.
— Димыч, ты что вытворяешь? — быстро, однако, сообразил, ну да, парень он башковитый, иногда чересчур. — Балаган какой-то дешёвый… Веронику с того света вытащил… медиум, мать твою…
— Не мельтеши, Ваньша, сядь, — Вероника начинает догадываться или знает что-то и просто ищет подтверждения. — Это я попросила устроить встречу. Хочу прояснить пару моментов.
На лице Ваньки бледной тенью мелькнула и исчезла смесь недоумения и страха. Мы заметили, и Вероника улыбнулась как-то кровожадно и цинично. Никогда раньше такого выражения у неё не видел. Видимо, здешняя среда убивает внутренние препоны, ломает правила, заменяя своими.
***
Вероника, наверное, уже сложила дважды два, хотя подтверждения пока не было: не пойман — не вор. Ваньку она любила, несмотря ни на что, с пятого класса бегала за ним, на меня ноль внимания сколько ни старался. Добегалась… женила на себе в конце концов. К этому времени они уже в универе учились. А мне куда деваться? Тоже поступил туда же… Нет, зла на Ваньку не держал, наоборот, когда они ушли на заочку из-за беременности Вероники, помогал как мог. Стал близким другом семьи, как ни смешно это звучит. Любовный треугольник для меня всегда был и будет чем-то противоестественным, с дурно пахнущими последствиями, тут либо «да» либо «нет». Зачем нужен такой статус-кво, если течёт из всех щелей.
Роды были неудачными: кесарево… но ребёнка спасти не удалось. Ванька после этого как с цепи сорвался: то пьяный в хлам, то на сутки-двое пропадёт куда-то, то любовь закрутит с первой встречной. Вот тогда я и предложил в бизнес пойти, типа фирму открыть, ведь, если полностью окунуться в дела, некогда будет самокопанием заниматься. Вероника с радостью ухватилась за такую возможность, тем более, с моей стороны полная поддержка была. Взяли кредит. Начинали с малого — «купи-продай», затем приподнялись, деньжата пошли. Разумеется, сразу более серьёзную фирму открыли. Ваньку за собой потянули, мне пришлось с ним немало повозиться, чтобы в чувство привести, некоторые его проделки даже скрыл, дабы перед Вероникой отмазать.
Я — однолюб, Ванька — нет, он по натуре своей не то, чтобы бабник, но мог запросто приударить за какой-нибудь девушкой. И главное, преподносил это так, будто не он, а она сама бросилась ему в объятья. Плести замысловатые узоры из слов Ванька был ещё тот спец. Вероника закрывала глаза, надеясь, что перебесится и станет примерным семьянином, а дети привяжут крепче всякой верёвки.
Не получилось.
Я видел, как он всё больше отдалялся от Вероники, уже внаглую интрижку на работе завёл с новенькой. Меня совсем перестал слушать, чуть ли не матом посылал. С одной стороны, понять можно: неудачные роды, бытовые неурядицы, да и место в фирме, как он считал, дали не по его умственным способностям, — менеджер по логистике, а по-простому, экспедитор, то есть чаще за рулём, чем в офисе, но с другой стороны, если хочешь большего, учись, не бросай учёбу, внимательно относись к делу, к людям, прояви себя. Не зря же говорят: «под лежачий камень вода не течёт». Но нет, обиделся на всё и вся. Вроде взрослый, а вёл себя, словно маленький в песочнице.
Иногда казалось, что он завидует мне как второму лицу фирмы, Веронике — как успешному руководителю.
В то утро, когда случилась авария, надо было ехать в Москву заключать сделку и весьма выгодную. Вероника пришла раздражённая, вид такой, попадись кто под руку, закопает на месте не глядя — похоже, опять поругалась с Ванькой. Молча села в машину на заднее сиденье, а я — спереди, рядом с водителем. Ехать придётся часа три, за это время можно и успокоиться, и мысли в порядок привести.
Это произошло где-то на середине пути. Мы как раз говорили о сделке, и я собирался передать Веронике планшет, чтобы она ещё раз посмотрела договор, когда фура, едущая впереди, замигала правым поворотником. Конечно, внимание сразу привлекло.
— Валера, давай обгоняй, фура даёт добро, — не удержавшись, сказал я, хотя понимал, что нельзя так делать, водителю лучше знать, где и как вести машину.
Да, психологически неудобно: едешь за фурой, словно за высокой стеной, ничего толком не видно, поэтому хочется побыстрее обогнать. Вот, дёрнул же меня чёрт влезть…
Валера пошёл на обгон. То ли мы оба просмотрели знак пересечения со второстепенной дорогой, то ли заметили, но это не отложилось в памяти, пролетело мимо привычной фигурой, а как раз оно и сыграло основную роль. Будь я повнимательнее и поумнее, возможно, этого бы не случилось. Да и тормоза… никто не думал, что они подведут в такой момент.
По обеим сторонам дороги тянулись лесополосы и выскочившего мотоциклиста мы не сразу увидели, ещё и фура загораживала. Время ускорилось стремительно, до столкновения буквально секунды оставались, а учитывая, что обгон почти завершили, то встреча стала неизбежной. Я успел заметить ошалелые глаза этого доморощенного мальчишки байкера. И откуда такой придурок взялся? В деревне места мало что ли?
Наш водитель по тормозам, но машина никак не отреагировала, неслась, как угорелая. Он только успел крикнуть: «Тормоза…» и крутанул руль вправо.
Дальше смутно помню, отрывками. Повернуть на скорости, это стопроцентный кувырок и не один. Может, и обошлось бы ушибами и переломами, хотя кто его знает, да только в нас фура сразу въехала и отбросила в сторону, на обочину. Как мне потом рассказали, удар был такой, что машина кувыркалась до самой лесополосы и там врезалась в дерево. В живых лишь я один остался, естественно, весь в крови, руки-ноги зажало так, будто в мясорубку запихнули, обширное сотрясение мозга, глаз один потерял, гематомы, порезы. В общем, повезло, но я об этом не знал, от боли сознание тогда потерял.
Веронику похоронили на третий день: пока туда-сюда, то морг, где её по частям собирали — сильно помяло, то оформление документов, ритуальные услуги, кладбище и прочее. Да, всем этим Ванька занимался, я в коме был, как врач потом сказал, впал, когда в скорой везли.
Через месяц вернулся с того света. Что там было никому не стал рассказывать. Да и зачем? Всё равно не поверят. Особенно то, что касается Вероники. Ну да, видел её, разговаривал, с шофёром Валерой тоже беседовал. И просто так и о жизни. Всякого наслушался, народу в той реальности немало и истории у всех разные.
Не знаю как, но я стал видеть призраков после выхода из комы. Не сразу, понятное дело. Где-то на второй день, будучи уже в палате, проснувшись утром, заметил женщину у входной двери. Странный наряд: домашний махровый халат, тапочки на босу ногу и бигуди явно не подходили к больничной обстановке. То, что это призрак я не догадывался пока она не заговорила, заметив моё удивление. «Ну, наконец-то! Срочно позвони моей дочери, чтобы забрала меня отсюда, а то лежу в реанимации больше часа, и никто не подходит. Чего уставился? Да призрак я, призрак! Только ты один по всей округе видишь нас. Господь дал тебе дар, так что давай пошевеливайся. Сейчас номер продиктую…»
Я непроизвольно сглотнул: не каждый день у тебя просят помощи с потустороннего мира. «А вы кто?» «Актрисой была… да сплыла. В гримёрке вот сердечко прихватило, ладно скорую успели вызвать. Сразу в реанимацию, медсестра что-то вколола и ушла. Сначала нормально было, а потом тромб, сволочь, всё испортил. Жизнь закончилась…Ты, милок, не серчай, обращаться к тебе мы будем только в крайнем случае». Само собой, я позвонил, объяснил аккуратно, врачом представился. Короче говоря, сделал доброе дело. Хотя, как сказать… сообщить о смерти близкого человека, это тебе не пирожок съесть.
Да уж, с таким даром и цирка не надо.
А потом пришла Вероника… План, предложенный ею, мне не понравился, но что делать, если дело об аварии закрыли с формулировкой: «Превышение скорости при обгоне, приведшее к ДТП». В истинной причине копаться никто не стал: дальнобойщик упорно твердил, что он тут ни причём, мальчишка потерял дар речи и попал в психушку, я в коме, Вероника и шофёр погибли, машину в утиль. Ну и кто будет искать какие-то улики, если внешне картина ясна и понятна?!
Фирму возглавил Ванька, а «правой рукой» стала та самая новенькая, которая очень грамотно его окрутила.
***
— Ваня, я очень благодарен, что ты навещал меня в больнице и работать взял обратно на фирму, — сказано было искренне, от всей души, мужская дружба фундамент крепкий и нужно сильно постараться, чтобы его разрушить. — Но тормоза действительно кто-то испортил преднамеренно. И сделал это профессионально. Кто?
Вероника подхватила натиск, справедливо пологая, что лучше дожимать и дожимать, чем давать передышку.
— Ваньша, это ты в машинах разбираешься как никто другой, значит, подстава твоих рук дело. Признавайся!..
Некоторое время Ванька молчал, выдерживая паузу и нагнетая обстановку, затем неожиданно сел, улыбнулся и покрутил пальцем у виска.
— Вы оба чокнутые, в тот вечер я не был за рулём, малость выпил на работе с клиентом, поэтому машину забирала Катюха. Доехали нормально.
— Даже так! — голос Вероники налился торжеством, точно собака, взявшая след. — Решил руки не марать и состряпать себе алиби… И долго ты её готовил?
— Кого? — Ванька хитро прищурился, и я увидел, как в глубине души он напрягся.
— Пассию свою, Екатерину Долгушину, которая за неделю до этого устроилась к нам на работу. Думаешь, я не знаю, что у тебя с ней роман? — Вероника беззвучно похлопала в ладоши. — Браво! Ты так давно хотел присвоить фирму, что не погнушался убийством своей жены. Заодно и от Димки избавиться, да? Он же, если начнётся расследование, может о тебе многое рассказать…
А вот тут она права. Мне наша фирма нравится и есть некоторые задумки для увеличения потенциала товарооборота. И это легче сделать, когда все нити управления в твоих руках. Спешить не люблю: если гора не идёт к Магомету, то лучше подождать, пока она сама не придёт.
И опять тягостная пауза — без слов, обвинений и признаний. Вероника похоже, обдумывает как бы побольнее ещё ударить.
Пора заканчивать. Нужно подыграть, и я знаю как.
— Ваня, а может в автосервисе кто-то нахимичил? Бывает, что отвлёкся и пока то да сё, забыл какую-нибудь гайку закрутить. Или недокрутить.
— Бывает, — у него радостно заблестели глаза, — но доказать это трудно, машину, наверное, уже отправили под пресс.
Вероника с возмущением смотрит на меня: с чего вдруг я на попятую пошёл. Сделав знак ей приготовиться, чуть усилил ментальную волну, разворачивая остриём к Ваньке. Внедрить психоматрицу клиенту легче, когда настроение у него приподнятое. Над созданием такого слепка у Вероники я тренировался, будучи ещё в больнице, поэтому сейчас всё прошло быстро и гладко.
Это и был основной пункт в плане Вероники — контроль над мужем.
Ванька уткнулся головой в столешницу и тихо засопел. Спать он будет до утра, а будить его будет, скорее всего, Вероника. Две сущности в одном теле — это круто. Кто кого победит, вопрос, конечно, интересный.
В любом случае, учитывая темперамент Вероники, выяснение отношений, рано или поздно, приведёт к глубокому конфликту, и они будут вынуждены передать бразды правления мне, чтобы не погубить фирму.
Время, отведённое под встречу, заканчивалось. Вероника это почувствовала и прощально подняла руку: «Мы ещё увидимся?» «Разумеется, — ответил я, испытывая облегчение и горечь одновременно, было жаль Ваньку, даже не представлявшего через что ему предстояло пройти. — Ты же знаешь, я всегда рад нашим свиданиям…»
Темнота за окном пришла в движение, словно говоря, что она уже здесь — живая и осязаемая. Свечи потухли, точно ветерок, пролетая над ними, пропел прощальную колыбельную. Вероника стремительно обретала прозрачность. Ещё секунду-другую и она отправится в свой мир. А мне не мешало бы отдохнуть.
Будущее не так мрачно, как я думал.
Просто нужно дождаться своего часа…

Мама лежит сейчас тихо-тихо, свернувшись калачиком, дыхания почти не слышно. Даже под тонким пледом видно, какое маленькое, почти детское у неё тело. Ноги поджаты к животу, тонкие, полупрозрачные руки пытаются подтянуть плед поближе к горлу. Пальцы дрожат от слабости, выцветшие глаза смотрят безучастно... Щёки и глазницы ввалились, когда-то густые и красивые волосы жидкими прядками прилипли к голове. Видеть её такой невыносимо... Я буквально захлебываюсь от щемящей боли и жалости, мы как будто поменялись ролями, и теперь она — ребёнок, который полностью зависит от взрослых.

В детстве мама казалась мне большой и сильной, хотя я, как и многие дети, смотрела на родителей другими глазами и не замечала её яркой экзотической красоты. Мама же. Человек, который стирает тебе бельё, кормит пирожками и ругает за вредность, не кинозвезда на экране. Потом, со временем, я с удивлением поняла, что у неё хрупкая фигура, узкие плечи и неизбывный страх перед этим миром. А ещё... Она совсем не любила себя. Умела ли она любить вообще? Наверное... Каждая мать по-своему любит своего ребёнка, но я часто думала, что неродная в семье и меня точно взяли из детдома. Мы были совсем чужими — она не понимала моих увлечений, поступков, фантазий... Как курица-наседка, по ошибке высидевшая утиное яйцо, не понимает, зачем утёнку вода. Моё непослушание и упрямство приводили её в бешенство, и тогда хрупкая, невысокая мама превращалась в разъярённую фурию: хватала резиновый шланг от стиральной машинки и буквально вымогала у меня раскаяние. От каждого удара на коже оставались красные полосы, но я сидела, стиснув зубы, как партизан, молчала и скорее умерла бы, чем попросила прощения...

— Я думала, ты уже никогда не приедешь, так и умру, тебя не увижу перед смертью... — мамин голос шелестит чуть слышно, она смотрит без укора или обиды, просто проговаривает вслух свои мысли.
— Ну что ты такое говоришь, мам... — я сама ужасаюсь, настолько фальшиво звучит мой голос.
— Ты прости меня, мам, совершенно не получалось вырваться. Ты же знаешь — работа, сборы, соревнования... И ехать к тебе так долго, а бензин такой дорогой... Каждую копейку считаем, мам...
Мама машет маленькой сморщенной ладошкой, что означает «прощаю».

Я тоже её давно простила. За свою обиду и боль, за красные полосы от шланга на ногах, за выброшенные в мусорку открытки, которые я так старательно рисовала для неё к восьмому марта. За то, что она не захотела и не смогла разделить со мной радость, когда я выиграла такое важное для себя соревнование по лыжному спорту: «Всё ходишь туда-сюда с палками, ни семьи полноценной, ни профессии нормальной. У всех дети как дети, а ты...» Да, у меня нет ребёнка, это наше общее с мужем решение. Мы выбрали спорт. Сейчас занимаемся с чужими малышами, работа тренера не знает выходных. Я даже рада, что не родила — никто не увидит меня такой же беспомощной и слабой, какой я вижу сейчас свою маму.

— Ну, хоть отцом попрощаться успела... — она говорит это спокойно и без надрыва, всё-таки три года прошло.
Я молчу, вспоминая стеклянные папины глаза после инсульта. Мне кажется, он даже не понял до конца, что я приезжала.
— А ключ тебе Юра дал? Они с Олей утром приходят и вечером. Оля злая стала, устаёт очень...

Я киваю (надо бы сделать дубликат ключа, чтобы не унижаться больше перед этим... ). Мне стоило большого труда заставить себя набрать номер брата — долго не могла дозвониться до мамы, а наш последний разговор с Юрой закончился на такой ноте, что я навсегда вычеркнула его из своей жизни. Телефон тогда у него перехватила жена, долго орала на меня, обвиняя во всех смертных грехах: я плохая дочь, почему это именно она должна ухаживать за моими родителями (хотя и мама и папа тогда ещё были вполне самостоятельными), могла бы приезжать почаще... А когда я попыталась хоть что-то сказать в своё оправдание, просто бросила трубку.
Да, я редко звоню и ещё реже приезжаю — мы с мужем всё время пашем и пашем, как проклятые, это брат с женой давно пенсионеры с довольно приличной пенсией. Да, я выбрала другой город и другую жизнь, не захотела жить в вашем захолустье и проводить вечера за просмотром сериалов. Да, я скорее куплю билеты в театр, чем новую кофеварку или пылесос. Да, да, да... Почему же вас с Юрой так бесит моя непохожесть? Не потому ли, что вы сами так бездарно живёте свою скучную жизнь?

...Я смотрю на мамино страдальческое лицо:
— У тебя пролежни? Очень больно? Как-нибудь можно помочь?
— Оля мажет. Вон там, на столе рядом с памперсами все лекарства. Утром и вечером мажет. Кормит меня с ложечки... А так я весь день одна, телевизор смотрю, хотя совсем оглохла на одно ухо и вижу плохо. И телефон сломался. Мне новый не нужен — сколько мне тут уже осталось...
Она пытается повернуться на спину, кривится от боли. Наверное, пролежни похожи на полосы от резинового шланга. И болят так же сильно..
Муж, всё это время сидевший молча в кресле, вдруг подхватывается:
— Может, из еды чего прикупить? Что твоя мама ест?
Но маме трудно глотать, уже несколько лет она упорно не хочет идти к врачу, хотя какое-то время назад это ещё было возможно. Холодильник забит детским питанием и йогуртами. Муж мчит в ближайший магазин и покупает ещё с десяток ярких цветных коробочек и баночек. Что-то же мы должны сделать...
Мама устало прикрывает глаза — даже этот недолгий разговор отнимает у неё последние силы.
— Я ещё приеду, мам. Скоро праздники новогодние, вот и приеду. Ты же понимаешь, работа...
Выходим, сгорбившись от невидимого груза, из квартиры (не забыть сделать дубликат и вернуть этот проклятый ключ!), и, потом, уже в машине, муж начинает виновато оправдываться:
— Ты знаешь, не стал говорить тебе раньше, хотел сделать сюрприз: я путевки купил на новогодние. Помнишь ту турбазу в горах? Там отличные лыжные трассы.
— А как же ма... — отвечаю я и тут же осекаюсь: это же лыжи! Мы так давно мечтали о такой поездке!

Я приеду, мам. Попозже — весной или летом, когда смогу вырваться.
Я позвоню...