Заявки - литература

Когда Солнечная система была юной и хаотичной, Земля тоже была иной. Запечатанная в вечном равновесии, она вращалась вокруг Солнца стабильно, незыблемо, мертво.

Её поверхность — застывшая базальтовая пустыня. Кора, как панцирь, сковывала внутреннее тепло. Ни гор, ни долин — только бескрайние, плоские равнины под слабым светом.

Воды не было. Лёд комет испарялся мгновенно. Пар не удерживался: разреженная атмосфера была беззащитна перед космическим ветром. Без магнитного поля поверхность была открыта убийственной солнечной радиации.

Химия замерла. Без океанов — реакторов жизни. Без гидротермальных жерл — природных лабораторий. Минералы лежали в безмолвии. Циклы углерода, кремния, серы остановились в примитивных формах.

Это была глубокая, совершенная стабильность. Мир в застывшем тупике. Сама физика среды исключала изменения изнутри. Он был обречён на вечную, безмолвную пустынность — пока внешний катаклизм не взорвал бы этот покой, запустив цепь необратимых превращений.

***

Андрей Анатольевич стоял у своего пейзажа. Идеальная композиция, техничный свет, безукоризненно выписанные деревья и гладкая поверхность пруда. «Осенний парк». Холодный и пустой. Картина висела среди таких же шедевров: сонных деревенских видов, безликих портретов, мёртвых натюрмортов.

Дежурные улыбки коллег по цеху. Рукопожатия. Фразы, отточенные годами: «Тонко, Анатольич!», «Атмосфэрно!». Он кивал, улыбался, отвечал что-то. Внутри — бескрайняя каменная пустыня, не нарушаемая ничем.

Бросил взгляд на свою картину. Вымученные часы перед холстом в попытках выдавить из себя хоть каплю чувства, закончились холодной, академической схемой. Он отвернулся, разглядывая в окне отражение зала — ряды безжизненных рам и тени, скользящие перед ними.

Душно. Захотелось уйти. Но будто какая-то сила потянула его к себе.

***

Тейя. Там где Земля была холодна и стабильна, она пылала неистовой энергией. Недра — бурлящий океан металла и камня. Магнитное поле, искривлённое токами ядра, вырывалось наружу.

Её поверхность — тонкая, рвущаяся плёнка над морем огня. Супервулканы извергали реки магмы, растекавшиеся по мгновенно плавящейся коре. Удары астероидов взрывали ландшафт, выбрасывая фонтаны расплава и пара в космос.

Её орбита — не путь, а хаотический дрейф, ведущий то ближе, то дальше от Солнца. Приближаясь, она срывала вещество и вносила хаос в формирующийся порядок. Тейя была не планетой, а воплощённым катаклизмом, неумолимо сближаясь с Землёй по воле небесной механики.

***

Тени в отражении окна сгустились, сливаясь в одну — небольшую, стремительную. Андрей почувствовал, как воздух вокруг сжался.

— Здравствуйте, Андрей Анатольевич, — голос тихий, ровный. Просто констатация.

Он обернулся. Юля. Его бывшая студентка. Прошлый выпуск. Та самая.

Невысокая, худенькая, всё в том же вытянутом зелёном свитере поверх джинсов. Всё те же карие глаза, смотревшие на мир с пугающей, детской прямотой.

— Юлия... — он в замешательстве протянул руку. — Не ожидал увидеть вас здесь, на этой выставке.
— О, я люблю музеи, — она, улыбаясь, чуть сжала его пальцы своими. — Даже скучные исторические.

Юля подошла к «Осеннему парку». Внимательно, почти благоговейно рассматривала безупречную гладь пруда и точные мазки листвы. Молчала несколько секунд. Андрей почувствовал как внутри что-то шевельнулось. Стыд?

— Вы по-прежнему мастер, Андрей Анатольевич, — сказала она наконец, не отводя взгляда от холста. Голос оставался мягким, почти задумчивым. — Техника... безупречна. Каждый листик, каждая травинка на своём месте, — повернулась к нему. — Вот только... воздуха там нет. Дышать нечем, — она рассматривала его так же внимательно, как картину перед этим. — Интересно, это такой приём? Или... вам больше нечего сказать?

Андрей отвёл глаза, почувствовав, как кровь приливает к лицу, потом отступает, оставляя ледяной холод. Он открыл рот, чтобы ответить — защититься, оправдаться, — но слова не шли. Она не ждала ответа.

— Всего доброго, Андрей Анатольевич. — Юля кивнула, всё с той же спокойной улыбкой. — Удачи с выставкой! — и повернулась.

— Юля, подожди...

Но невысокая фигурка исчезла в толпе так же стремительно, как появилась.

Он догнал её на ступенях ДК:

— Юля!..

Она обернулась резко. Ветер трепал её небрежно собранные волосы, открывая лицо.

— Что, Андрей Анатольевич? — голос ровный, но в уголках губ — мелкая судорога.
— Твоя «Космогония»... — начал он.
— Моя... что? А!.. Вы про мою дипломную работу! Тройка «за старание»!
— Я...
— Уже и забыла про неё, — перебила она. — А вы, оказывается, помните.

Конечно, он помнил. Где форма рождалась из хаоса, и не было ни одного «правильного» мазка — только чистая энергия.

— Юля, послушай...
— О, теперь вы захотели сказать о моей работе, Андрей Анатольевич! — она усмехнулась, но глаза её были красными. — Отчего же молчали тогда, на комиссии? Когда Семёнов называл её «порнографией абстракции»? Когда Колесникова тыкала пальцем: «А где рисунок?».

Хлопнула дверь. Сверху осыпалась штукатурка.

— Всё. Мне идти.
— Подожди... — он схватил её за запястье.
— Зачем? — она выдернула руку и повернулась уходить. — Вам же всё равно нечего сказать.

Стремительно пошла прочь, как обычно — ссутулившись, широкими шагами. Холщовая сумка била по спине. Андрей смотрел как она отдаляется, чувствуя как гравитация неумолимо тянула его за ней.

***

Ещё недавно Земля спала каменным сном. Но её глубинные недра вдруг дрогнули. Слабый, едва уловимый импульс. Будто леденящий звон по кристаллической решётке ядра.

Тейя, несомая хаосом, почувствовала ответный толчок. Её яростный дрейф замедлился, искривился. Теперь её путь вёл не просто в пустоту. Первые гравитационные волны, как щупальца, потянулись к Земле.

На Земле это проявилось чудовищными приливами. Не водными — их не было. Это базальтовые равнины вздымались и опадали гигантскими волнами, рождая первые глобальные трещины. Пыль, вечность лежавшая мёртвым слоем, взметнулась в разреженную атмосферу, окрашивая тусклое солнце в багровые тона.

Тейя ответила. Её поверхность, и без того адская, забурлила с удвоенной силой. Фонтаны магмы били выше, дольше, яростнее — словно кровь пульсировала в ответ на зов. Её орбита, ещё недавно хаотичная, теперь чётко выгибалась дугой к Земле. Хаос обретал направление.

***

В мастерской пахло скипидаром и пылью. Андрей провалился в своё старое облупленное кресло. В тишине звенело:

«Вам же всё равно нечего сказать...»

Её слова жгли. Потому что это были не просто её слова, а мысль, которую он годами прятал от себя.

Скрипнул дерматин — он резко поднялся. Подошёл к окну и прижался лбом. Смотрел, как дрожат огоньки вечернего города, перекликаясь с первыми звёздами, загорающимися в подёрнутом дымкой небе. Пальцы заскользили по стеклу, будто пытаясь поймать призрачное вдохновение.

В общежитии он засиживался до рассвета, забывая про сон и голод, потому что краски на холсте жили своей жизнью, а он не успевал за ними. Теперь же... Под грузом лет и признания он тщательно вымерял каждый мазок, боясь ошибиться. Боясь выйти за рамки. Боясь не услышать очередное «атмосфэрно» от коллег по цеху.

Юля.

Она не боялась. Писала так, будто завтра не существует, будто краски вот-вот закончатся навсегда. В её картинах была та самая ярость творчества, которую он похоронил где-то между первой премией Союза художников и защитой звания доцента.

Где-то в глубине души шевельнулось что-то тёплое и горькое одновременно — воспоминание о том, каково это, писать не для выставок, не для комиссий, а потому что не писать просто невозможно. Когда он верил, что может изменить мир своим искусством. Но мир изменил его.

Нервный стук в дверь.

— Юля?

Она ворвалась без приглашения.

— Показывайте! — прошагала вперёд и со стуком поставила бутылку вина на стол.
— Что?..
— То что прячете от других и от себя.

...Андрей лежал на диване, укрывшись простынёй, и наблюдал, как Юля копается в самом тёмном углу его мастерской. Рёбра проступали под её бледной кожей каждый раз, когда она вытаскивала очередной пыльный холст. Смотрела и откладывала в сторону.

Он потянулся к бутылке. Последние капли побежали и упали в стакан. Юля повернулась, прошлёпала босыми ногами к мольберту.

На нём стояла недописанная работа для очередного конкурса. Она брезгливо посмотрела на неё, переведя взгляд на Андрея:
— Почему? Зачем?
— А что ещё оставалось? — тихо сказал он.
— Вы... испугались?!
— Да. Что это никому не нужно... Что я зря трачу время.

Она подошла и, выдернув стакан из его рук, допила остатки вина.

— И теперь тратите жизнь на это? — кивнула на мольберт. — Поздравляю.
— Ты не понимаешь! Ведь даже Дали сказал... научитесь писать как старые мастера, а уж потом... — Андрей приподнялся на локте.
— Да какая разница, что сказал Дали! — Юля вплотную приблизила лицо. — Вы!.. Вы должны говорить! Ведь вам же есть что сказать миру!
— Есть... Но я хочу, чтобы меня услышали правильно.

Она смотрела на него неподвижно. Отошла. Подняла свитер с кресла.

— Ну какой толк в вашем голосе, если вы молчите?! — Юля втискивалась в джинсы, опираясь на мольберт. — Или несёте эту... эту чушь! Это же просто шум!

Андрей откинулся и натянул простыню на глаза. Воздух вздрогнул от захлопнувшейся двери.

***

Когда Тейя вошла в зону притяжения Земли, их судьба была предрешена. Гравитация связала их, неумолимо и безжалостно.

Внешние слои атмосферы стали испаряться, образуя длинный хвост, как у кометы, обречённой на гибель. Затем дрогнула кора — древние континентальные плиты начали трескаться с оглушительным грохотом.

Удар пришелся по касательной, но этого хватило. Огромные куски земной коры весом в триллионы тонн были вырваны и выброшены в космос. Океаны магмы выплеснулись брызгами. Мантия обнажилась, будто кроваво-красная плоть планеты.

Земля агонизировала. Температура в зоне столкновения была такой, что испарялись металлы. Её магнитное поле, начало мерцать и искажаться. Ядро, некогда стабильное и надёжное, теперь бешено вращалось, пытаясь компенсировать катастрофу.

***

Она всегда приходила только тогда, когда сама этого хотела. Мучительная, ослепляющая близость. Споры — до хрипа, до сжатых кулаков. Иногда Андрей замирал от её стука, в нерешительности. Но каждый раз вставал, шёл и отпирал дверь.

Как-то, пока он спал, она написала его портрет прямо поверх незаконченной работы. Той самой, конкурсной, застывшей на мольберте. Широкими мазками, как есть — голым, безобразно раскинувшимся. Живым. Таким, как его видела. Каким он даже не мог себя представить.

Однажды, она сказала ему — ты пытаешься удержать меня. И исчезла. Заблокировала контакты. Вроде бы переехала, как давно хотела. Он отчаянно хотел разыскать её, но вскоре передумал. Сначала — больно. Потом — терпимо.

А потом он уволился и тоже уехал. Как давно хотел сам. Спустя годы, на своей выставке, услышал:
— Здравствуйте, Андрей Анатольевич.

Он с трудом узнавал её, если бы не глаза. Смотревшие всё с той же прямотой.

Узнал, что она работает в каком-то банке. Что у неё трое детей. Что муж, кажется, фитнес-тренер.

— А вы нашли свой голос, Андрей Анатольевич, — сказала она, прощаясь, чтобы больше никогда не встретиться.

Он смотрел ей вслед и впервые чувствовал не пустоту — а лёгкое, тихое давление внутри, казалось, навсегда забытое.

***

Земля устояла. Несмотря на чудовищный удар, её ядро сохранило целостность. Тяжёлые элементы Тейи, проникшие в мантию, создали новые конвекционные потоки. Они разогрели планету изнутри, запустив мощную тектоническую активность.

Выброшенное вещество начало собираться на орбите. Под действием гравитации обломки слипались, формируя огромный раскалённый шар — будущую Луну. Её приливные силы стабилизировали земную ось, создав условия для смены сезонов.

Атмосфера начала восстанавливаться. Вулканы извергали новые газы, а падающие кометы приносили воду. Вещество Тейи смешалось с земными породами, создав уникальный химический состав.

Тепло ядра, стабильная ось, защитное магнитное поле — всё это стало возможным благодаря ей. Тейя стала началом. Там, где сталкивались миры, теперь рождалась возможность жизни. Где царила тьма — пробивался свет нового дня.

Лавка вылезла вперед, к дороге, как любопытная соседка, которой нужно раньше всех быть в курсе событий.
Краска давно облупилась, и Валюшка с энтузиазмом отколупывала лепестки обгрызенным ногтем. Они крошились, оставляя на пальцах зелёную пыль. Солнце делало золотистыми русые волосы, неаккуратно собранные в косички. Мамочке с утра было некогда, а сама она не могла справиться с длинными прядями— они всё время выбивались и лезли в глаза.
Сидеть было неудобно: дощечка еле держалась на честном слове и единственном гвозде. Она жалобно скрипела и грозилась всех сбросить. Лидка залезла с ногами и сидела, обняв колени, а Мишка и вовсе восседал на корточках, как воробей на проводе, возле своих семилетних подружек.
Где-то в садах жужжали пчёлы. Ветер гнал по земле первые сухие листья.
Мишка достал рогатку.
Резинка была тугая, упругая. Он прищурился, высунул кончик языка и вложил камешек.
Вжух!
Большая ворона сорвалась с ветки, злобно матерясь.
— Карр! Карр!
Где-то в листве глухо стукнуло — с ветки упало яблоко.
Мишка довольно оскалил щербатые зубы:
— Смотри! Попал! Отличная резина. Я противогаз порезал. — сказал с такой гордостью, будто нашёл настоящий клад. — Бацька на той нядзеле принес. А я бачыл, куда ён схавал.
— Да нет, мимо— хотела сказать Валюшка, но благоразумно промолчала. С мальчишками спорить бесполезно.
Противогазы появились в Подниколье на прошлой неделе. Мужчины шли по улице с серыми сумками через плечо, тихо переговариваясь. До Валюшки долетали незнакомые слова:
—Оборона
—Отступление
— Буйничи
—Эвакуация
Дома она тихонько достала противогаз из сумки. Провела пальцем по холодной резине. Маска уставилась на неё огромными глазами-линзами. Она казалась чем-то чужим, неприятным и опасным.
— Ну, его, — быстро положила обратно.

Сегодня на улице было тихо, даже калитки не хлопали. Только где-то на ветру металось бельё на верёвке.
Валюшке послышалось жужжание, оно нарастало, превращаясь в грохот.
— Смотрите!
По улице ехали мотоциклы с колясками. Один, ещё один. Они тряслись на кочках и громко тарахтели. Пахло горячим железом и бензином.
Валюшка смотрела на мотоциклы: немцы, молодые мальчишки в черной форме, сидели по трое. Каски блестели на солнце.
Последний мотоцикл притормозил у скамейки. У водителя ресницы были длинные и светлые, как у Стукачихиной коровы. Солдат улыбнулся детям и что-то быстро-быстро сказал по-немецки. Слова были резкие, лающие, непонятные.
Лидка от изумления открыла рот и так и осталась сидеть. Валюшка на всякий случай быстро спрятала руки за спину. Солдат рассмеялся, вытащил из кармана горсть маленьких конфет, и всунул их Мишке в ладошку.
Мотоцикл фыркнул, обдал детей горячим газом и помчался догонять колонну к Днепру. Пыль ещё немного повисела над дорогой. Снова стало тихо.
Мишка даже не закрыл руку. Так и стоял, растопырив пальцы, ошалело глядя на конфеты.
Лидка опомнилась первой, шустро схватила одну и сунула в рот. Тут же скривилась:
— Тьфу… Как лекарство!
Валюшка долго рассматривала бумажку, изучая незнакомые буквы. Развернула: тёмная, приплюснутая с двух сторон.
Понюхала: пахло чем-то сладким. Повертела фантик в руках, аккуратно сложила, проведя ногтем по сгибу.
Подержала конфету за щекой. Вкус был странный— кисло-солёно-сладкий, как у таблетки от кашля.
Она поморщилась:
— Гадость!

Папу забрали через три дня.
С утра в Скрынниковом переулке гремели сапоги. Солдаты шли от дома к дому, распахивали калитки, стучали прикладами в двери.
— Шнель! Шнель!
Калитка хлопнула так сильно, что задребезжало стекло в окне. В дом вошли двое. Один сразу поднял автомат на папу, второй коротко махнул рукой в сторону двери:
— Раус!
Папа молча надевал пиджак. Пуговица никак не попадала в петлю…
— Папа…папочка!
Валюшка вцепилась в его руку. Папина ладонь была большая и тёплая, пахла керосином и железом.
Солдат резко шагнул ближе, перевёл автомат на девочку:
— Цурюк!
Мама одним движеньем выдернула Валюшку к себе, зажала её рот ладонью. Ладонь дрожала.
Девочка смотрела на немца. Глаза холодные, колючие. Длинные светлые ресницы, как… у коровы…
Где-то внутри неприятно ёкнуло: тот самый… с конфетами. Сердце провалилось куда-то вниз, к пяткам.

Во дворе хлопнула калитка. По улице уже гнали мужчин: Мишкин старший брат в одной рубахе, Лидкин дедушка в свитере, кто-то в пальто.
Папа на секунду обернулся, потом его закрыли чужие спины.

— Маам… а папа когда вернётся?
Дома стало тихо.
Тик…
Так…
Тик…
Так…
бесстрастно отмеряли время ходики.

Потом появилось новое слово — Казимировка. Его шептали во дворах и на улице. Говорили: мужчин держат там.
Утром они пошли искать папу. Никто не знал, точно ли там.
Дорога казалась бесконечной.
По бокам — пустые дома с облупившейся краской. Женщины с детьми держались за руки, кто то тащил узелок, кто то ведёрко. Иногда кто-то тихо плакал, а кто-то шёл молча, опустив глаза.
Мама держала Валюшку за руку, Вовка шёл рядом. Он махал длинным прутом или чертил им знаки в пыли.
— Мам… сколько ещё? — спрашивала она.
— Чуть-чуть, — тихо отвечала мама.
Вышли к Днепру. Вода блестела на солнце. Жажда давила, горло сухое, и каждое движение казалось тяжёлым.
— Мам… я хочу пить… — её голос был тихий, почти жалобный.
— Чуть-чуть, потерпи…
И снова дорога.
Дальше — поле. Между колосками тянулись ромашки, красные маки, маленькие жучки летали в воздухе. Пыль от дороги липла к ногам и к рукам. Ноги гудели от усталости, хотелось упасть прямо на землю.
— Мам… можно сесть?
— Ещё немного, — тихо отвечала мама и помогала подняться.
Скоро за полем началась лесная дорога. Тонкие деревья стояли плотной стеной, на дороге было темнее и прохладнее, но идти всё равно тяжело. Женщины вокруг шли молча, кто-то тихо всхлипывал. Вовка иногда останавливался, чтобы проверить, рядом ли Валюшка.
Хотелось пить. И больше всего хотелось, чтобы дорога просто кончилась.
Женщины впереди вдруг оживились. Кто-то вскрикнул:
— Вон! Там!
Валюшка ничего не видела— тот же лес, только обнесённый колючей проволокой.
— Пустите!
— Отойдите!
И сразу всё задвигалось. Люди ломанулись вперёд. Узелки попадали в траву, дети цеплялись за юбки, кто-то спотыкался.
— Мой там! Мой!
Кто-то уже плакал в голос.

Мужчины лежали на земле, кто-то прислонился к дереву, кто-то сидел, наклонив голову. Всё вокруг было тихо, только ветер шелестел в листьях, и редкий крик доносился издалека.
У проволоки стало тесно. Женщины тянули руки сквозь колючки, звали, кричали имена.
— Фёдор!
— Петя, Петечка, ты здесь?
— Коля-а!
Кто-то плакал. Кто-то смеялся сквозь слёзы.
Мужчины поднимались с земли. Подходили ближе, щурились на солнце.
Мама наклонилась к Валюшке:
— Смотри внимательно. Ищи папу.
Валюшка вытянула шею. Перед глазами мелькали чужие лица, плечи, рубахи. Сердце билось так громко, что в ушах стучало.
— Папа! — крикнула она.
Никто не обернулся. Она подпрыгнула, вцепилась пальцами в проволоку.
— Папа!
И вдруг увидела его.
Он стоял чуть в стороне, у дерева. Пиджак мятый, рукава закатаны. Он медленно поворачивал голову, всматриваясь в толпу.
— Папа!
Он не слышал. Валюшка закричала изо всех сил:
— Папа-а-а!
— Папа-а-а! — они с Вовкой орали уже в два голоса.
Но он всё так же стоял и щурился. Рядом какой-то мужчина толкнул его локтем и показал рукой на проволоку. Папа повернулся. Он посмотрел на людей у ограды.
Валюшке стало страшно. А вдруг он её не узнает? Волосы растрепались, косички расползлись.
Она быстро вытерла щёку ладонью и снова крикнула:
— Папа!
Он смотрел ещё секунду, будто не верил… А потом лицо у него вдруг изменилось.
Он быстро пошёл к ограде.
— Валюшка…
Он сказал это тихо, но она прочитала по губам.
Она засмеялась и заплакала сразу.
— Папочка!
Он подошёл совсем близко. Колючая проволока была между ними. Он протянул руки и просто положил ладони на проволоку.
Валюшка просунула пальцы между колючками и схватила его за руку.
Ладонь была тёплая. Шершавая.
— Ну вот… — сказал он тихо.
Позади зашумели.
У ворот немцы что-то закричали. Один махнул рукой:
— Лос! Лос!
Ворота распахнулись.
Мужчины сначала не двигались. Стояли и смотрели.
Потом один шагнул. В него вцепилась женщина в платке: «Мой!».
Второго быстро увела рябая старуха.
И вдруг все сразу пошли к выходу. Выпускали по одному, их отдавали жёнам, сестрам, матерям.
Женщины бросились к ним. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то просто держал за рукав и не отпускал.
Папа вышел вместе со всеми. Вовка подбежал, вцепился в полу отцовского пиджака.
А он остановился перед Валюшкой, будто не знал, что делать дальше.
Потом присел и крепко прижал её к себе.
От него пахло потом, пылью и табаком.
Она уткнулась лицом в его плечо и вдруг поняла, что всё это время боялась одного — что не найдёт.

Вечером, уже дома, Валюшка сидела на лавке у стола и смотрела, как мама чистит картошку. Тонюсенькая кожура спиралью падала в ведро.
Она долго молчала, потом тихо спросила:
— Мам… а как же другие?
Мама остановилась. Нож замер в руке.
Она посмотрела в окно, будто там мог быть ответ.
Но ничего не сказала.

***

Машина с московскими номерами остановилась у нового Могилёвского микрорайона. Стрелка навигатора застыла.
— Вы приехали, — обрадовала Алиса.
Ирина вышла из авто, осмотрелась. Подошла к водителю стоящей на парковке «Газели».
— Простите, где-то здесь во время войны был лагерь... для жителей.
— Нет, не в курсе...
— Вы Казимировский лес ищите? — остановилась пожилая женщина. — Так Вам на Ровчакова. Там только в прошлом месяце открыли памятник, к 80- летию Победы.
Она махнула рукой, показывая направление.
Авто остановилось у кромки леса.
— Потихонечку, не торопись...— Ирина открыла дверь, помогая маме. Седая старушка с палочкой застыла у трехметрового монумента.
Множество рук, тянущихся вверх, словно из-под земли переплетаются в своеобразное «дерево жизни».
«Не — генацыду! Што дадзена богам— никому не знишчыць!» — сияли на солнце буквы.
Молчали.
Валентина Михайловна дотронулась до холодного камня.
Потом вдруг сказала:
— А конфеты тогда были странные. Чёрные такие.
Она задумалась.
— Сейчас таких нет.
— Лакрица, — тихо сказала Ирина. Мама кивнула.
И долго смотрела в лес.

Москва, 2026

Пу́ше нельзя на улицу: «сороки унесут». Котенок бегает только по дому и чердаку. Вечерами они с кошкой Му́рой резвятся на чердаке, и в доме слышен их дробный топот.
– Строились в середине деревни, а теперь воде оказались – крайняя хата, – сетует баба Нина. Ныне за хатой – луг и лес; покинутые дома разобраны на дрова или перевезены в деревни покрупнее. Даже разбитый большак, вместо ремонта густо засыпанный песком, и тот проходит через соседнюю деревню Пухново, а от Пухнова до Размахина – еще пара верст по грунтовой, сплошь песчаной, дороге.
В Размахине семь домов с огромными заросшими, превратившимися в луга, огородами. Заборов почти нет: раньше стояли, когда по дороге гоняли стадо, и коровы забредали на огороды, – а теперь забредать некому. На пригорке – бездействующая водонапорная башня, у основания до половины надрезанная автогеном. На соседнем пригорке, где теперь покос для последних четырех коров, до сих пор видны неглубокие ямы – следы немецких укреплений. Немцы окопали здесь пулеметы, когда заняли деревню.
– Приехали на маленьких грузовичках, – вспоминает баба Нина. – А в кузовах – из соседних деревень – и старые, и малые, и немцы. Я уж потом поняла: это чтоб наши в них не стреляли, немцы в кузове звали колхозников прокатиться. В своих-то наши забоятся попасть. У нас четыре девки влезли, да потом, за кустами-то, – не знали, как выбираться, когда немцы их в кусты потащили. Поганники такие. Не могу кино про войну смотреть, Петька включит – всегда отворачиваюсь. – Баба Нина прожила в местных деревнях всю жизнь. Говорит, что самое легкое время – нынешнее: можно даже купить конфеты.
В самом Размахине конфет не продают: на девять деревень, в которых мы побывали, магазин лишь один – в Пухнове. По деревням колесит автолавка, в которой водитель – он же и продавец. В каждой деревне появляется раз в неделю:
– Объехал в понедельник одиннадцать деревень, сегодня – шестая…
Баба Нина договорилась, чтобы лавка подъезжала прямо к ее дому: до Манева, где фургончик «Газель» делает остановку, идти уже трудно. Деревня Манево – в пятистах метрах через луг по заросшей дороге.
В Маневе живет другая баба Нина. Впустив нас, удивляется:
– Как это вы прошли к нам мимо пчельника, не покусали вас? Утром-то смотрю в окошко – там Романи́ха! От пчел удирает – ползком, по траве, руками машет! Потом голову в ручей окунула и пчел из волос вытряхивает. Стучалась к нам, да я не открыла, взяла грех на душу: она как войдет – не выгонишь. Пьет ведь, почернела вся…
– Кся́кся, – говорит про пчел трехлетняя Соня. «Кусается», значит. Прошлым летом Соню укусила оса, и с тех пор всех кусачих летунов мы называем «кся́ксями».

На пути в Бренево, что за Маневым, берем Соню на руки: после первых же двух домов дорога превращается в луг, и ее очертания узнаются лишь по просвету между кустами. Трава по пояс сырая, и в ней, говорят, – змеи. Из зеленого моря – с желтыми разводами лютиков и белыми – одуванчиков, – заброшенные дома и сараи виднеются только крышами. Где к ним вели тропинки – угадать нельзя. Оставил девчонок под старой березой, к дому пошел один.
Доски пола и потолка сняты, посреди горницы – нетронутая белая печь, на ней стоит эмалированная миска. На стене висят штаны и березовый веник. Из кучи соломы, нападавшей с чердака, поднял серую от пыли армейскую фуражку. Оглянулся, повесил на гвоздь. Стало печально.
В раскрытое окно влетели две ласточки; увидев меня, заметались с свистом по дому. Одна стала биться в другое окно, закрытое. Взял ее осторожно – не бойся, птичка, девочкам покажу. Нагнал их на обратной дороге уже за деревней.
– У меня для тебя подарок, – говорю Кате. И достаю птицу из-за спины. Птица не вырывается, не пищит, только головой вертит.
– Отпусти ее! – кричит Соня. Отпускаю. Птица шустро летит над дорогой на высоте люпинов и через несколько метров, поверив в свободу, взмывает ввысь.
Хорошо бы дойти до заброшенной деревни Орехново, но назавтра целый день дождь.

Сидим за столом, в честь нашего приезда выдвинутым на середину комнаты, и чашка за чашкой пьем чай. Баба Нина – Катина бабушка и Сонина прабабушка – вспоминает войну.
– Немец едет на лисапеде мимо хаты, а у меня последняя курица, серая, ходит вдоль дороги. Аво́й, увидит же, застрелит! Только он – к ней, а курочка, умница, под крыле́ц убе́гла! Он мне показывает: доставай, мол, лезь! Я залезла, а так жалко мне ее, последнюю курицу, говорю: нет ее здесь, не вижу! Он и уехал, а курица моя серая тогда из-под крыльца и вылезла.
А соседи в сарае два мешка зерна закопали, доски постлали сверху. А немцы-то туда лошадей поставили, сделали там конюшню. Лошади зерно-то все и попортили: лошади ведь.
А в колхозном хлеву пленные были, а у нас парень был такой ученый, из города, вот он им стал еду носить. Там окошко было в двери – как во́де, для кошки... Немцы-то его поймали и выпороли кнутом! – Временами глаза бабушки наполняются слезами, на ее мудром лице это кажется столь неуместным, что я не знаю, как себя вести, и просто молчу.
– Повадился немец один к нашей девке бриться ходить. Она ему воды нагреет, поставит, а сама идет к соседке: страшно, и в окно смотрит, когда он уйде́т. И смотрит раз, а он с голой спиной да в сапожищах по ее огурцам топчется – по грядке с огурцами! Аво́й! Она как выскочила, лесину из забора выдернула, да по голой спине его и перепоясала, лесина аж переломилась! И убе́гла. У немца коли был бы пистолет – убил бы, а не было под рукой, так ей и ничего.
Аво́й, поганники! Но не все были плохие, всякие были. В Мельницу как-то раз пришли двое за молоком, по одежке видать – начальники. Я свою сестренку больную Маню снесла тогда на крыле́ц… А начальник увидал, показывает руками: разверни, мол. Развернула, чем там ножка была замотана, а она уж пахнет. Немец показывает опять: «вытри». Я вытерла, а немец достал из кармана – во́де, на груди – бинт с розовой такой присыпкой, перевязал ножку, и бинт Мане отдал. И руками показывает: у него самого дома таких трое. И молока взяли тро́хи, литра два всего.
– Многие вернулись с войны?
– Авой! Никто не вернулся. У нас в Размахине никто. В Бреневе один пришел, безногий. А в Маневе, аво́й! У него четыре сына на фронте, а батька подался в полицаи! Встретил он наших мужиков в лесу, насобирал четыре человека: «я вас к партизанам сведу», – а сам к немцам свел. Убег потом в Орехново, когда немцы ушли, его там поймали и отправили в лагерь на десять лет. Он ничего, отсидел, вернулся. А наши-то ребята увидели его, привязали к березе и говорят: «Куда нашего батьку дел?» Я уж еле их удержала, увидела: он свои десять лет отсидел, вы уж его отпустите! Уговорила. Он потом никогда по Размахину не ходил, в Манево по дуге пробирался.
Слушаем, подливая чай. Неловко задев, опрокидываю чашку, чай течет по столу на пол.
– Ты пролил чай, – отмечает Соня.
– Это не я, это Пуша.
– Ты пролил, я видела!
– Все равно Пуша.
– Надо картошку бороновать, а куда по такому дождю бороновать будешь? Уже прорастает, а еще не бороновали, – появляется из сеней Петр Михалыч. – Мамуля вас все сказочками развлекает? – у Петра Михалыча прищур, усы и военные штаны. – А в том-то году, мамуль, скажи, ежи к нам повадились: лезуть к собаке, под будкой зароются, а собака с ума сходить, лаить и день, и ночь. Отроешь ежа, за лапу его вышвырнешь в поле, а он через полчаса опять тут. Дима, ты возьми лодку, если погода будет, хоть девок по озеру покатаешь. – Свернув самокрутку из листка отрывного календаря, Петр Михалыч уходит курить на крыльцо.

По зарослям осоки лодка движется трудно, трава затормаживает и, прежде чем оказаться на большой воде, приходится несколько раз оттолкнуться веслами от дна. На дне лужицы под сиденьем сидит огромный паук, серебрясь пузырьками воздуха. Несколько лет лодка пролежала кверху днищем в конце огорода, у бани. В оную пору под ней жил заяц. Теперь мы пересекаем на ней озеро Грече, чтобы напрямик попасть в Липицы. Соня то и дело пытается перевеситься за борт, чтобы согнать бабочку с зеленой обшивки лодки, и все же до песчаного пляжа добираемся благополучно – и мы, и бабочка. В середине берега столб с фанеркой оповещает: «У нас не мусорят!» Это – для туристов, что приезжают на турбазу в Липицы. Берег соседнего Озерона уже замусорен их стараниями.
На пригорке видим всадника. Приблизившись, всадник оказался девушкой на кобыле, вокруг семенит жеребенок. Спрашиваю из вежливости:
– Сколько ему?
– Месяц. Талисман зовут. У нас таких еще двое, а всего лошадей – девять.
На буром боку кобылы белой шерстью – трехзначный номер.
– Это краска?
– Тавро. У лошадей, где поранятся, белая шерсть вырастает. Хотите прокатиться? – с березового чурбака взбираюсь на голую спину лошади.
– Дорога в Орехново? Сохранилась, но очень заросшая. Наши прошлой осенью туда катались на лошадях. Там никого не осталось. Дольше всех жила старуха с собакой, а потом у нее дом украли. Ну, зимовала она в городе, однажды весной вернулась, а ее дом уже увезли. А вот этот столб «Не мусорить» – это второй, первый москвичи выдернули и сожгли в костре.
Напоив лошадей, всадница удаляется в направлении Липиц. На песчаной тропе жеребячьи следы – маленькие, как оттиснутые донышком пивной бутылки.
Приматываю лодку на Размахинском берегу цепью к толстой иве, и, пропустив цепь через уключины обоих весел, замыкаю ее амбарным замком. С пригорка видно, как над озером мутной завесой льет дождь, приглушая цвета дальнего берега, и приближаясь к нам. На тропинке муравьи спешно перетаскивают песчинки, отказываясь подбирать комаров, которых я им бросаю. Едва успеваем попасть домой. Бороновать будет снова нельзя. Петр Михалыч ходил на рыбалку и опять ничего не поймал: туристы глушат рыбу током от лодочных моторов, и рыбы теперь мало.

Сразу за Бреневым – густые, высокие заросли люпинов, мятлика, е́жи… Ногами можно нащупать остатки колеи, а ведет нас навигатор, указывающий тропы, которых на самом деле нет. Набредаем на мост, провалившийся во многих местах, похожий на груду бревен. Проехать по нему нельзя, пройти можно, но с осторожностью. Речушка заросла осокой и кувшинками.
– Смотрите! Листья для лягушки! – восклицает Соня. Всю дорогу несу ее на руках, потому что трава выше Сони. Катя просит ее говорить потише: боится, что услышат медведи. Орехново – за мостом.
Вокруг домов – густые заросли сирени, малины, шиповника… Засохшая яблоня раскорячилась на поляне, часть которой раньше была дорогой. Дома открыты, перекошены, жалки. В крайнем доме, в прихожей, на полу – газета «На страже Родины» 1967 года. Жаль, нет кнопок повесить на стену. Кладу газету в сундук без дна. Думаю, что это может быть последний экземпляр номера в мире. Хочется сохранить этот уголок родины – мне жаль и рассыпающиеся серые домики, и старух, вынесших на плечах тяготы, о которых мы знаем лишь из учебников истории…
За Орехновым должно быть Хребтово – деревня, покинутая еще раньше. За околицей – ручей, грязь, земля взрыта грузовиками – может быть, лесовозами? Наломав веток, сооружаю гать, и мы перебираемся в Хребтово. Ручей, по воспоминаниям Кати, протекавший вдоль леса, превратился в большое болото, из которого торчат засохшие березы. В середине деревни болото поглотило и дорогу, отрезав от нас остальные домики Хребтова, а также Мельницу и деревни дальше, отмеченные на «Гугл-картах», но погибшие лет двадцать, тридцать назад… Вехи бетонных столбов без следов проводов теряются по ту сторону болота.
– А ведь какие большие деревни были! – охает баба Нина, слушая рассказ о нашем походе. Поздно, за окошками темнота и тучи «ксяксь». – Мельница была, сыроварня, фермы по сто коров! Аво́й, а кто это мне тут нарисовал? – спохватившись, бабушка склоняется над табуреткой. На пластике – каракули зеленым фломастером. – Это Соня бабушке на память нарисовала?
– Это Пуша, – отвечает Соня. – Пуша бегала тут и нарисовала.
Внезапно с улицы доносятся дикие крики: «Мамуля! Мамуля!» – и что-то еще неразборчиво, будто кого-то убивают. Мы с бабушкой выскакиваем из дома. В огороде беснуется лошадь, пытаясь вырваться, а Петр Михалыч из последних сил удерживает ее за узду.
– Мамуля! Быстрей! Дихлофос неси!
Становится понятно, что лошадь в бешенстве из-за туч комаров и оттого, что не любит пьяных. Бабушка убегает в дом, возвращается с дихлофосом и начинает опрыскивать лошадь. В темноте они пытаются впрячь кобылу в борону, но что-то не так с хомутом, и бабушка кричит:
– Брось, Петька, брось ее, пущай домой скачет! – вырвавшись, лошадь замирает на миг и, выбрав направление, рысью летит к ограде – Петр Михалыч успевает распахнуть калитку уже перед ее мордой. Тучи комаров гудят над уснувшим садом, и мы спешим в дом…

По дороге из Пухнова солнце палит нещадно. Идем из магазина: сметану купить не успели, очередь собирается еще перед привозом и раскупает все мало-мальски нужное. Летают слепни и шеряки, Соня поминутно пытается снять панамку, а стянув, крутится на месте, пытаясь ее найти: панамка на завязках болтается сзади.
– Вот здесь было крыльцо РТС, мы с бабушкой всегда садились на него отдохнуть, когда шли из магазина, – Катя указывает на канаву, заросшую кустами. – Знаешь, когда некоторые люди оправдывают свой характер тем, что у них трудная жизнь, я вспоминаю бабушку. Она и росла без родителей, и поля на себе пахала, и за дедом ухаживала столько времени, – а видишь, какая она радушная. А кто злюка, тот злюка и есть.
Соня роняет мячик, он укатывается в траву. Соня растерянно разводит ручками: в траву она не хочет, в траве водятся разные «кся́кси».
– А еще бабушка меня научила в слепней втыкать метелки от травы, чтобы они летали с метелками! Только слепней трудно поймать.
Вокруг нас летают сразу несколько, но ни одного не получается схватить. Придумал: сорвал лист борщевика – большущий, с Соню, – чтобы сбить «ксяксю» в полете!
– Ай! Вот только попади по нам! – уворачивается Катя, Соня смеется и отбегает, пятясь, - и вдруг за девчонками вижу змею! Серая гадюка переползает дорогу метрах в трех, приподняв голову и негромко шипя на нас. От неожиданности забываю слово «змея», и только тычу руками за спины девочек, как Соня над мячиком. Почти приблизившись к гадюке, Катя наконец замечает мои знаки, и все замираем, пока тварь уползает в борщевики.
– И как ты ее увидел?! Только что не было никого…
В сенях полумрак, немного света проникает сквозь проем двери и люк в потолке, всегда открытый. Тихо. Не слыхать ни бабушки, прилегшей за печкой, ни Петра Михалыча, уехавшего с нетрезвыми мужиками в соседнюю деревню. Только стаи комаров гудят над крыльцом. Маленькая Пуша неслышно подходит к приставной лестнице, задними лапками встает на нижнюю перекладину и передними подтягивается до второй, а со второй – до третьей. Несколько раз измерив своим тельцем высоту лестницы, исчезает в квадрате люка. Сквозь отверстие видно, как на чердаке висят чьи-то штаны и березовый веник.

БОМЖИХА

После долгого ступора бело-красный поплавок удочки Ивана Сергеевича пустился по водной глади канала в кадриль.
- Тяни! – подскочил со складного стульчика на ноги Гроев, хотя, казалось, он давно уже дремлет, «приговорив» пять баночек пива.
Иван Сергеевич схватил удилище и стал энергично наматывать леску на катушку. Рыбина сопротивлялась, пришлось сбавить темп и выводить её к берегу, где уже стоял любитель пенного напитка с внушительного размера сачком наперевес. Гроев ловко подвёл его под сазана и поднял зеркального красавца на поросшую густой весенней травой дамбу, где расположились приятели.
- Килограмма полтора будет! – радовался как ребёнок Иван Сергеевич.
- Да на все два потянет! – уверенно констатировал товарищ. – По руке чую.
Но это была последняя поклёвка. Молодое апрельское солнце щурилось на лиман уже с приличной высоты, и рыба «ушла на обед». Ни мур-мур! Казалось, и камышу стало жарко, он клонил свои длинные нежно-зелёные побеги к прохладе воды, а отдельным даже удавалось с помощью шустрого южного ветерка окунуться в канал головой. Камышовые острова-колонии простирались в даль лимана сколько хватало взора, здесь же, на обводном канале, заросли камыша и тростника тянулись вдоль берега. Жёлтое, голубое, фиолетовое и красное разнотравье устилало примыкавшую к лиману степь. Над нею пикировали свадебные пары уток, и селезень каждый раз настигал в конце концов приводняющуюся свою избранницу.
Нельзя сказать, что новоиспечённый пенсионер Иван Сергеевич Блогов и его сосед по лестничной площадке сорокалетний стоматолог Гроев были заядлыми рыбаками. Но в погожие деньки Блогова неизменно тянуло на природу, а в дни выходные и праздничные он приглашал соседа то на речку, то на озеро, то на лиманы «закинуть удочку». И тот с удовольствием становился пассажиром блоговского жигулёнка.
- Ну, что, Сергеич, сматываем удочки?
- Да, Коля, своё мы взяли.
Садки, полные рыбой, опустили в непромокаемые «слюдяные» мешки и поставили в багажник.

В полдень дорога в город уже отдыхала от снующих туда-сюда машин, и «копейка»-ветеран отечественного автопрома словно обрела вторую молодость, с удовольствием резво шурша по асфальту. Иван Сергеевич знал это шоссе «наизусть», и потому, ведя машину, успевал смотреть не только вперёд, но и по сторонам. Изумруд озимых полей, умытые окна белых хат и кирпично-красных домов, нежно-розовая пена цветущих садов, стаи весёлых голубей над крышами, лениво пасущиеся на зелёных толоках и выгонах гуси, куры, козы, телята – всё пело гимн вступившей в свои права весне. А пирамиды тополей в белоснежных известковых юбочках вытянулись по обеим сторонам трассы в торжественном эскорте.
Дорога в райцентр вела через хутора и станицы. В самой большой на пути – вилась вдоль ограды обширного погоста. Гроев, клевавший носом, очнулся от полудрёмы.
- Сергеич, вы давно были на нашем городском кладбище? – вдруг спросил он.
- Год назад, на провода. А что?
- Видели, сколько уже табличек с номерами на поле, где хоронят бомжей и биоматериалы?
- Да, обратил внимание…
Коля передёрнул плечами, прогоняя сонливость, и со скрипучим металлом в голосе заявил:
- Я вам как стоматолог скажу: съеденный кариесом зуб надо удалять! А наше государство то равнодушно к бомжам, то нянчится с ними - временами.
Не сразу Блогов отреагировал на реплику сидевшего рядом пассажира. Не тут же растаяла на лице Ивана Сергеевича беспечная улыбка весны. И всё-таки он ответил:
- Плохо не это. Скверно, что общество, то есть мы, не считаем их за людей.
- Да какие там люди?! – зло хмыкнул Гроев. – Вши на теле человечества.
- Вот-вот, многие этим убаюкивают свою совесть. А ведь бомжами не рождаются!
Кладбище осталось позади, Блогов переключил скорость и добавил газу.
- Спешу я как-то на работу, опаздываю, шлёпаю по лужицам, растёкшимся на тротуаре. Осень в тот год выдалась плаксивая.
Иван Сергеевич достал из кармана рубашки пачку «Нашей марки», зажигалку, переселил огонёк с неё на сигарету и открыл слева от себя форточку дверцы.
- Перед самой моей конторой, возле «Пятёрочки», ты знаешь, - продолжил рассказ взволнованный Блогов, - смотрю – человек пять толпится возле входа в магазин. Подошёл. В нос ударил резкий запах мочи. Раскинув руки, лицом к серому небу лежал в дырявом замусоленном пальто, широких вытертых до ряднушечки штанах и сбитых, с чужой ноги, ботинках без каблуков мужчина. Возраст не определишь – грязная борода во всё лицо. Бывшая когда-то кожаной кепка плавала в ливнестоке, разделявшем дорогу и тротуар. Ладони в цыпках и ссадинах тоже были обращены к плачущему мелким секущим дождём небу. «С утра нализался!» - истерила дамочка, похожая под жёлтым зонтом на гриб. «Куда милиция смотрит?!» - возмущённо вопрошал из-под капюшона дождевика солидный товарищ. «А как воняет!» - ужасалась девушка в приталенном розовом плаще, зажимая перламутровыми длинными наращёнными ногтями симпатичный маленький носик. Я опустился рядом с бомжом, приложил ухо к его груди. Сердце еле трепыхалось. Пощупал пульс. Едва-едва… «Скорую вызвал кто-нибудь?!» – закричал я. Группку любопытных обличителей как дождём смыло. Позвонил с мобильного. Скорая, конечно же, приехала не скоро, хотя я не сказал, что лежит без чувств бомж, сказал, человеку плохо. Фельдшер, брезгливо морщась, заподозрила инсульт. Вдвоём с матерящимся водителем загрузили на носилках бездыханного мужчину в машину, и скорая покатила в сторону ЦРБ. Кстати, доктор, скажи. Ну, проблескивающий маячок – понятно. А зачем включают при этом сирену, которая воет на весь наш городок? Если пациент внутри скорой в сознании и слышит, его точно хватит инфаркт.
- Спецсигнализация! Положено, - поднял кверху указательный палец Коля.
- В общем, на работу я опоздал. Шеф и слушать меня не захотел, потребовал объяснительную. И хотя я в ней кратко описал всё то, что тебе сейчас рассказал, влепил выговор, без занесения.
Остаток пути рыбаки ехали молча. Вот очередной хуторок плавно перетёк в городскую застройку, и вскоре красная «копейка» подруливала к одному из подъездов пятиэтажки.
- Отнесём рыбу хозяйкам и выйдем во двор перекурить, - сказал Блогов, заходя в свою квартиру.
- Ты чё, Сергеич, забыл, что я не курю?!
От неожиданности предложения соседа Николай упустил на цемент лестничной площадки пузатый садок, и он растёкся у него под ногами серебристой шевелящейся лепёшкой.
- Прошу тебя, составишь мне компанию.
И в этой фразе Гроев услышал нотку, не позволившую отказаться.
По обрезанной осенью лозе вьющегося винограда, опутавшего серо-коричневой паутиной беседку, шло теперь усиленное сокодвижение, и с ампутированных ветвей свисали мутные крупные капли. Доктор, раскинув по спинке скамейки руки, терпеливо ждал, когда Блогов начнёт говорить. А тот не спешил, с наслаждением делая одну затяжку за другой. Наконец он спросил:
- Ты помнишь, как два года назад город только и говорил о смерти учителя Маева?
- Бича Маева, бывшего учителя, бывшего интеллигентного человека, - нетерпеливо откликнулся Николай.
- Ну, да. Я был с ним знаком, когда он ещё преподавал. А теперь табличка и с его именем стоит на том массиве кладбища, о котором ты вспоминал. Так вот слушай…

Почти три года ухаживал Маев за неизлечимо больной лежачей женой, разрываясь между домом и школой. В окна между уроками приезжал на такси, чтобы дать лекарства, сделать процедуры. Детей у них не было, от соцработника Георгий Петрович отказался, взвалив всё на себя. А когда похоронил свою Нину, стал рано утром, до работы, в любую погоду, бегать по аллеям пустынного городского парка - спасался от депрессии. Там однажды ему навстречу из висящего с ночи майского тумана и вырисовалась она. Женщина в такую рань была явно пьяна, её качало из стороны в сторону. Но Маева поразило не это, а то, что дамочка шла голая, то есть совсем. По её давно не мытой коже грязными струйками оседал туман. Она не свернула с дорожки, по которой бежал Петрович, и когда поравнялась с ним, его тоже качнуло, от ужасной вони – убойной смеси пота и перегара. И вонища исходила от почти идеальной фигуры молодой ещё, тридцать плюс, женщины.
Со временем необычное явление из тумана стало уходить в туман памяти ещё не очнувшегося от горя учителя. Осенью он начал по вечерам ходить на трибуны волейбольной площадки в том же парке. Постоянные игроки его приметили и предложили присоединиться к ним. Маев занимался волейболом в школьные и студенческие годы, любил его, ему не было ещё и пятидесяти, но выйти на песочную «поляну» отказался, пока не находя в себе для этого силы. А вот болельщиком он был неизменным, сидел на трибуне, пока спортсмены не расходились.
Увлёкшись игрой, сначала Петрович почувствовал, потом боковым зрением увидел её на трибуне невдалеке от себя. Не было сомнений: в болоньевой, на два размера больше нужного, куртке с большими пятнами мазута, из-под которой крутые коленки прикрывал подол нестиранного платья, с торчащими во все стороны каштановыми волосами, было то самое майское явление из тумана. Дождавшись взора Маева, женщина пододвинулась в его сторону. И снова от неё шибануло в нос сивухой.
- Здрасьте!
- Здравствуйте! – нехотя ответил учитель, поражённый на сей раз её глазами: левый – карий, правый – голубой.
- Смотрю, вы всё один да один, - проварнякала неслушающимся языком разноглазка. – А вы не смотрите, что я бомжиха! Я хорошая, и тоже одна.
Петрович не знал, что ответить на это.
- Не хотите даже разговаривать, да? Конечно, я же не человек, бомжиха…
- Не в этом дело, - решил положить конец сцене Маев. – Терпеть не могу пьяных! – встал и, не дождавшись окончания увлекательной волейбольной партии, ушёл.
Следующим вечером она уже ждала Петровича на трибунах. Причёсанная, в относительно чистой синей шерстяной кофточке поверх выстиранного ситцевого платья в цветочек. Маев опустился на своё привычное место с краю скамьи. Бомжиха поднялась и подошла к нему.
- Здрасьте! А я сегодня не пила. Можно сесть рядом?
Учитель кивнул.
- Меня Галей зовут, - представилась незнакомка, усаживаясь всё-таки на пионерском расстоянии от Маева.
- Георгий, - решился откликнуться Петрович, отметив про себя, как гармонируют её волосы цвета спелого каштана с желтизной и багрянцем окружающих волейбольную площадку дубов и клёнов.
На следующее утро она присоединилась к пробежке Маева по парку. Вечерами их видели вместе на волейбольных трибунах. Где-то в середине ноября они пришли туда, но спортсменов не было – сезон закончился.
- А почему вы ни разу не пригласите меня к себе? – ежась на уже колючем ветерке и подтягивая полы всё той же синей кофточки к горлу, спросила Галина.
- Замёрзли?
Она часто закивала головой.
- Могу предложить горячий чай.

Они жили вместе в его однокомнатной квартире уже полгода. Те вещи умершей жены, которые Маев ещё не отнёс в социальную службу местного Свято-Успенского храма, пришлись Галине впору. Она узнала от учителя, кто такие Пигмалион и Галатея, откликалась на это имя. Пигмалионом его прозвали коллеги. А он узнал, почему она бомжевала. Или, точнее сказать, ему оставалось только верить тому, что она рассказала. Пьяный отчим изнасиловал шестнадцатилетнюю падчерицу. Девчонка сбежала из дому. Её приголубили девахи, пасущиеся на объездной дороге. «Гастролировала» по всему СНГ, перемещаясь из региона в регион с дальнобойщиками. Мать её не разыскивала, а когда Галя вернулась в родной город, узнала, что та сгорела от самогонки. Попала к бомжам на хату – заброшенную полуразрушенную времянку на окраине. А там, известное дело, пьянки, оргии. Не сомневался Петрович лишь в том, что Галина не окончила девятый класс, занимаясь с нею вечерами предметами по программе старшей школы. И в том, что ни у какой другой женщины в мире не такого: один глаз карий, другой – голубой.
На последнем перед большими летними каникулами педсовете директриса его только пожурила за небрежное оформление документации, а сердце Маева заметалось не на шутку.
- Галатея, дай валерьянки из аптечки! – крикнул он с порога, отворив не запертую входную дверь.
Тишина.
-Галатея!
Мобильник её тоже не откликался.
Он рыскал по всему городу. Расспрашивал бомжей на автовокзале. Узнал от них, что из той завалюхи на окраине их погнали, теперь там стройка. А её видели как-то возле колодца теплотрассы на больнице.
Петрович вычислил его по сдвинутой металлической крышке. Из колодца несло винищем, слышались нетрезвые голоса.
- Никакая я вам не Галька, а Галатея!
Маев лёг на бетон и заглянул в колодец. Его на фоне сереющего неба снизу увидели сразу. Он же в темноте колодца лиц не различал.
- О, Пигмалион пожаловал, - искренно удивилась Галина. – Заходи!
Его свесившиеся в колодец ноги кто-то крепко обхватил и прохрипел:
- Спускайся, я придержу.
Наверное, в спускаемом аппарате космонавтам так же тесно. Галатея, двое вонючих мужиков и учитель не могли повернуться.
- Выпей с нами! – жалостливо предложила Галина.
- На какие гуляете? – наконец подал голос Маев.
- А я мобилу, что ты мне подарил, загнала, - как бы похвасталась стиснутая двумя бомжами разноглазка.
-Галя, пойдём домой! – отрезал Петрович.
- Какой домой?! – всхлипнула она. – Хрыч, наливай!
Опорожнив мятый пластиковый стаканчик, женщина продолжила, икая и задыхаясь слезами:
- Я поняла: ты всегда будешь любить только свою Нину. Ты никогда не сможешь полюбить меня, несчастный Пигмалион, будешь только жалеть и учить. А я не хочу учиться, хочу любить! Прости меня… Я правда старалась, зубрила твои правила и формулы. Наверно, я дура. Сам знаешь: ничего у меня не получается. И не получится. Поздно… Поздно быть Галатеей, когда ты на самом деле не нужна Пигмалиону.
Она всё говорила и говорила, а он неотрывно смотрел вверх, на такие большие, яркие и манящие звёзды в уже ночном сине-чёрном близком небе.
- Что ж ты не пьёшь? - проскрипел голос, по всей колодезной невидимости, наливающего Хрыча. – Брезгуешь с нами, да?
Маев с удивлением действительно ощутил в своей руке пластик стаканчика, поднёс к носу: бр-р-р! бормотуха! Опрокинул в себя залпом.
- Галатея, дадим себе ещё один шанс?!

- Сергеич, вы слишком много курите! Это я вам как доктор говорю, - заметил Гроев, когда Иван Сергеевич бросил очередной окурок в урну и тут же достал из пачки новую сигарету. – Четвёртую подряд!
- Ты что, считаешь? – хмыкнул Блогов. – Лучше слушай дальше!

Шанс… Маев продал квартиру, и они уехали, вроде бы на Дальний Восток. О Георгии Петровиче стали забывать даже в школе, где он работал. А спустя три года, зимой, наш сонный город разбудила трагедия: сгорел бомжатник – вагончик-бытовка на закрытой свалке. Пожарным уже нечего было тушить. В скорые загрузили пять обгоревших трупов. Два – мужчина и женщина – составляли как бы одно целое, пришлось патологоанатому их разъединять. Все, и муниципальная власть, знали, что на свалке живут бездомные. Но никто ничего не предпринимал. Более того, многие вздохнули с облегчением и даже в открытую говорили: туда им и дорога. В городе будет спокойнее. Меньше вшей на теле человечества…
Если у кого из погибших в огне и были документы, - сгорели. Но патологоанатом уверял, что он опознал Маева, - жил с ним в одном доме. Поэтому на табличке написали ФИО учителя, однако погребли его на массиве бомжей.
Одна из капель-слёз возрождающейся виноградной лозы сорвалась и упала на огонёк сигареты Ивана Сергеевича, затушив её. Блогов смял остаток в кулаке и швырнул в урну.
- Всё, по домам!
На лестничной площадке, уже взявшись за ручку своей входной двери, пенсионер приостановился:
- А ты говоришь «кариес», «удалять» …
- Да, нет на этом свете счастья… – пожал плечами Гроев.
- Счастье есть! – повернулся всем корпусом к соседу Блогов. – Только вот какая штука: когда оно наступает, то перестаёт им быть.

СЛУЧАИ ЖИЗНИ ВЛАДИМИРА АНДРЕЕВИЧА

Рукописи возвращаются

В почтовом ящике извещение, в графе отправитель название города неразборчиво. До почты почти бежал, на пухлом конверте прочитал то, что хотелось. Зная, что рукописи не возвращаются, был уверен - там авторский экземпляр журнала с рассказами, отосланными ещё прошлой зимой. На первом листе квадратный штамп исходящей регистрации с подписью внизу.

Зима этого года

«Вторую неделю сыро и холодно. Небо заслонило огромное ПОЧЕМУ, а земля не могла или не хотела ответить ЗАЧЕМ. Так и жили, делая вид, что живут, делая вид, что делают вид, производя необходимую всем и ненужную никому непосильную работу вечного движения.
Зима этого года не умела начаться. Когда выпал снег - никто не поверил. В природе замечали лишь осень, зима, обижаясь, отступила и, в самом деле, настала осень. Рождённый за облаками снег, достигая удивлённой Земли, превращался в слёзы дождя. Лишь однажды на город обрушился град. Крупные, неправильные градины, рассыпались по земле и крышам, напоминая о предстоящих холодах, но и этому никто не поверил. Город спал и видел сны, в которых лето не кончалось, а зимы не было вовсе...»
Первый лист из моих, а дальше - незнакомый текст! Захотелось прочесть, и не было причины этого не сделать...

Владимир Андреевич и женщины

Женщин Владимир Андреевич не любил и встреч с ними опасался. Они же, завидя его, сбегались с разных сторон, а он от них прятался. Когда постарел, женщины перестали обращать на него внимание, зато сам Владимир Андреевич словно взбесился. Ему стали нравиться даже немолодые продавщицы и небрежно одетые кондукторы городских автобусов.
Приобрёл новый костюм, покрасил оставшиеся на затылке волосы. Не помогло! Отпустил бороду, стал носить тёмные очки. Мимо! Сбрил бороду, купил шляпу. Всё зря! В напрасных поисках прошло несколько никчёмных лет.
За это время трижды побывал в горах, написал книгу о миграции морских котиков, прыгал с парашютом, читал по радио стихи для детей, дирижировал симфоническим оркестром. Тренируя силу рук, сломал в государственных учреждениях четыре подоконника. Всё это ни к чему не привело. Отчаялся-запил, махнул на всё рукой, стал жить как прежде, без мыслей о женщинах.
И тут всё переменилось. К нему стали приставать на автобусных остановках, звонили по ночам, подкидывали в карманы стыдные записки. Помня прежние печали и опасаясь спугнуть неожиданное счастье, Владимир Андреевич никаких шагов со своей стороны не предпринимал. Он платонически радовался успеху у лучшей половины человечества, делая виды, что его это вовсе не касается. Но загадочная улыбка не сходила с его лица.

В поезде

Если Владимир Андреевич спал на спине, то храпел. Впрочем, лёжа на боку - тоже храпел. Ехал в поезде, досталось верхнее место. Не умещаясь большим телом на мизерной площади, он, спя, свешивался в стороны, и голова его тоже свешивалась. Если бы эти времена заметил скульптор, то без труда бы вылепил что-нибудь заслуживающее. Но скульптора в поезде не ехало, а остальные, не специалисты, смотрели без интереса.
Владимир Андреевич и здесь не изменил своей природе. Он храпел так, что не спали в соседних купе, в соседних вагонах, а на больших станциях просыпались-плакали дети в комнатах матери и ребёнка.
Что ему снилось в ту ночь, потом вспомнить не мог, память словно отшибло. Из тонкого мира в действительность проникло лишь движение, необходимое сценарию сна. Значимое там, здесь осталось тайной, а в поезде на второй полке плацкартного вагона трансформировалось в поворот со спины на бок. Сначала была выбрана неопасная сторона - прочная перегородка легко выдержала задумчивое стремление изменить планировку вагона. Беря реванш, сделал неуместную попытку в другую сторону. Получилось, хотя назвать это удачей я бы не решился.
По дороге на пол он сломал складной столик, вылил на себя стакан остывшего чая, разорвал надвое чужое полотенце, исцарапал оконное стекло и разбил собственные очки, которые пытались уцелеть под подушкой. Никто, кроме Владимира Андреевича, не спал, поэтому всеобщий испуг произошёл раньше самого события. Все были в ужасе, а наш герой даже не проснулся. Тишина длилась самое незаметное время, и храп продолжился с той же ноты.
Он лежал в узком проходе, устремлённый в неизведанное, обняв сильной рукой женскую туфельку 42-го размера. Остальное, того же размера, подпирало щёку, острый каблук казался высунутым клыком, и сам мужчина стал похожим на морское животное, выброшенное на берег неосторожной волной.
А женщина смотрела на него со своей верхней полки почти с любовью, вздыхая и завидуя своей обуви.

О вреде курения

Владимир Андреевич необъяснимо много курил. Совершенно измученный этой пагубной привычкой, он искал способы избавления и не находил.
От иглоукалываний чесались уши, от рисового отвара тошнило, а желание курить не пропадало. Решил испробовать советы пенсионерки-учительницы. С утра напился пустырника, днём делал наклоны и приседания, вечером слушал мантры, под которые и уснул, расположив уставшее от борьбы с курением тело с юго-запада на северо-восток, вдоль предполагаемых силовых линий.
Проснулся среди ночи. Звёзды в небе напоминали тлеющие в темноте сигареты, тысячи сигарет, а невидимые курильщики дразнили, кидая окурки прямо на землю.
Чтобы заглушить желание, отправился на кухню и съел всё, что нашёл в холодильнике. До самого утра не хотелось ничего. Весь следующий день ел не переставая, ни разу не закурил. Через три недели совершенно спокойно проходил мимо табачных киосков, но в переднюю дверь городского транспорта не умещался.
На работе под ним ломались стулья, дома треснула дубовая спальня, в ванну входил лишь наполовину. Жизнь стала невыносима. Услышал, что лишнему весу в организме не способствует курение. Стал выкуривать по две пачки в день. Вес не изменился, но прежняя пагубная страсть вернулась.
Середина ночи, Владимир Андреевич у раскрытого окна, перед ним пепельница и сковорода с котлетами. В одной руке вилка, в другой тлеющая сигарета, глаза широко раскрыты. Он смотрит в небо, ждёт падающую звезду, и загадывает...
Каждый раз одно и то же.

Австралия

Владимир Андреевич обожал Австралию, хотя ни разу там не был. Европа тоже нравилась, хотя и там не бывал. Но Австралия казалась заманчивее. Там на деревьях повсеместно сидят сумчатые медведи, в траве бегают пушистые кенгуру, а местные жители каждый день ловят, не живущих в других местах, ночных бабочек. Это по рабочим дням.
А по выходным - метают друг в дружку, не тонущие в воде, бумеранги и поют красивые австралийские песни. Вот такая чудесная эта страна.
Каждый раз вспоминая Австралию, Владимир Андреевич испытывал грусть. Он знал, что ему никогда там не бывать. Поезда в те края не ходят, а от самолётов с детства нехорошо.

Сломанный телевизор

У Владимира Андреевича в телевизоре напрочь пропал звук. Две недели смотрел новости под шум играющей у соседей классической музыки. Обо всем приходилось догадываться, используя немые картинки и интеллект. От этого так поумнел, что стали приходить чужие люди - спросить за кого голосовать, куда двинется доллар и другие жизненные вопросы.
Один из спрашивающих работал телемастером и за 10 минут наладил требующий длительного ремонта телевизор. Через три дня Владимир Андреевич стал прежним, никому ничего не подсказывал, а соседи, думая, что он жадничает, перестали здороваться.

О врачах

Врачей Владимир Андреевич боялся с детства. За справкой или на медкомиссию шёл в поликлинику без желания. На всякий случай брал с собой электрошокер, купленный в охотничьем отделе универмага. И всё равно было страшно. Наверное, поэтому было страшно и врачам. Чувствуя недоверие пациента, они сами недолюбливали и опасались. Как увидят из окна, что он идёт, - закрывают кабинеты и прячутся.
Однажды терапевт не успел закрыться из-за того, что уборщица снесла ключи. Владимир Андреевич заходит и конечно не догадывается, что беззащитный врач затаился под столом. Говорит на всякий случай: «Здравствуйте», а врач растерялся и забыл, что его как бы нету. «Добрый день»,- отвечает. Прямо из-под стола отвечает. Вышло довольно смешно.

Ошибка почтальона

По субботам Владимир Андреевич на работу не ходил. С самого утра ложился на диван и читал всё, что скопилось в почтовом ящике. Оставшийся выходной смотрел в телевизор.
Очередная суббота прошла как обычно, но в воскресенье почтовый ящик снова оказался непустым. Весь день, как и накануне, читал. Вечером, на последних страницах предпоследней газеты, заранее узнавал непрочитанное. Стало казаться, что проснулись неожиданные способности предвидеть неслучившееся.
Мечтал, что будет делать с привалившим талантом, но вглядевшись внимательнее, опустошённо понял, что ничего особенного не произошло. Просто почтальон по недоразумению ошибки два раза принёс одинаковую почту.

Владимир Андреевич - облако

Когда кто-нибудь случайно или в шутку трогал Владимира Андреевича за голову, то Владимир Андреевич прямо-таки выходил из себя. Зная, что голова главный человеческий орган, был уверен, что даже прикосновение к ней может привести к чему угодно.
А прошлым летом сбежал из парикмахерской, когда стригущая его женщина, разговаривая с коллегой, облокотилась в то место на голове, которое у малышей называется «родничок». На самом деле, череп у Владимира Андреевича, как у большинства взрослых, давно зарос, и был прочен как корпус подводной лодки, но видимо старик Фрейд не ошибался, когда говорил, что детские переживания - это на всю жизнь.
А может раньше, в другой жизни, лет 300 назад, неожиданно погиб от упавшего в голову метеорита, и теперь его ангел неспокоен, когда на неё, на голову, садится даже несильное насекомое.
И вот бежит он по городу, с безумными глазами, с остриженной наполовину головой, мокрый от шампуня и переживаний, и хочется ему улететь с неустроенной земли, но тяжёлый череп и остальное бренное тело не пускают в небо. А так хотелось стать облаком.

Стихотворение

Владимир Андреевич написал стихотворение. Он написал его шариковой ручкой на простой бумаге, словно это были не стихи, а что-нибудь обыкновенное.
Прочитал то, что наделал и, не раздумывая, разорвал. Он решил, что мир ещё не готов к такому откровению. Если честно, то и сам Владимир Андреевич не был готов к этому совершенно.

Таинственный посетитель

В дверь позвонили. Посмотрел в глазок, увидел увеличенное изображение человеческого пальца, но всё-таки открыл. Незнакомый мужчина поздоровался, не дожидаясь приглашения, вошёл. Хотелось возразить, но из-за удивления от чужой наглости слова не прозвучали. Незнакомец прошёл в туалет и закрылся.
Снова позвонили. Не открыл. Из туалета доносился треск отрываемой бумаги и пение. Подошёл и осторожно, как в чужую дверь, постучал. В наступившей тишине, старался различить присутствие постороннего, но ничего не услышал. Пытался открыть, и едва не сломал прочную металлическую ручку.
Когда позвонили в третий раз, так захотелось поделиться своими сомнениями, но на лестничной клетке никто не присутствовал. В это время дверь туалета распахнулась и мужчина, не прощаясь, ушёл.
Вечером звонки раздавались неоднократно, но ответственный квартиросъёмщик решил не рисковать.

Деньги и честность

Владимир Андреевич нашёл денег. Их оказалось так много, что он испугался. По-настоящему законов никогда не нарушал, и быть уличённым теперь - тоже не хотелось. С детства его учили, что совесть дороже остального богатства.
Отсчитав причитающиеся по закону 25%, остальное закопал, не оставив заметки, не запоминая приметы одинаковой природы и, расстроенный от своей честности, ушёл куда глаза глядят.

Аплодисменты

На концерте Владимир Андреевич всегда громко хлопал, даже если артисты не заслуживали. Он где-то прочёл, что на руках расположены незаметные для глаз нервные окончания, влияющие буквально на всё, и хлопая в ладоши, можно избавиться от любой хвори.
Однажды Владимир Андреевич аплодировал в полном одиночестве - и его забрали в милицию. Но это уже другая история.

День рождения

Когда Владимиру Андреевичу исполнилось 50, он решил отпраздновать событие с друзьями. Раньше свои «бёфдеи» не отмечал, но неожиданно выдали премиальные, и сослуживцы замучили недвусмысленными намёками...
Домой Владимира Андреевича принесли. Самочувствие отсутствовало. Урон был нанесён не только здоровью - импортные перчатки и вязаный шарф исчезли вместе с отечественной, но хорошей, шляпой. Ботинки не пропали, хотя ноги в них и были перепутаны, на пиджаке не хватало двух пуговиц, в кармане лежал незнакомый галстук мышиного цвета и совершенно чужой паспорт.
Всё это, очнувшись под утро, осознал не сразу. Трезвость ещё не наступила, хотя опьянение уже не было таким вопиющим. Захотелось спеть что-нибудь нежное, но, вспоминая мотив, уснул и ничего из сна не запомнил.
Увидел себя в зеркале и пожалел, что проснулся. Лица на лице не было. Что-то плоское без малейших человеческих признаков простиралось снизу-вверх, и справа налево и имело такие размеры, судя по которым, остальное должно быть величиной с дом. Прищурился, надеясь разглядеть что-нибудь не такое ужасное, и увидел криво вбитый гвоздь, на котором ничего не висело. Понял, что таких лиц у человеков не бывает, и стало стыдно...
Отвернулся и узнал себя в прежнем виде. Оказывается, спутал ориентиры и пялился в противоположную голую стену. Размышляя об этом потом здоровой головой, Владимир Андреевич пришёл к выводу, что легко мог увидеть что-нибудь и похуже.

Казённые хлопоты

Владимиру Андреевичу, по необходимости случая, пришлось обратиться в государственное учреждение, для оформления недвижимости бумажным способом.
Прожив беспрерывно два дня в душных коридорных очередях, и ничего для себя не добыв, ушёл домой нерадостный. Не хватало ума одной головы для перечисления участвующих лиц, запоминания количества необходимых справок и остального, нелишнего государству.
На следующее утро Владимир Андреевич явился для дальнейших хлопот о двух головах. Вторую, неучтённую, нарастил за ночь. Была она такая же одинаковая, только волосы оказались не седые и оправы очков ей не хватило.
Теперь Владимир Андреевич был спокоен, чувствовал уверенность силы и преимущество оборудованного успеха, но стоящий у входа вневедомственный охранник ничего не понял, и не разрешил даже войти.

Брюки

Владимир Андреевич гулял в парке в новых брюках. Найдя скамейку почище, сел покурить. Было тихо, тепло. Задремал и прожёг на видном месте заметную дыру. Штанов было жаль. Владимир Андреевич зашил как мог, но сделал это неправильно, и теперь ходить в них стеснялся.
С тех пор перед тем, как закурить, старался снять брюки. Друзья сначала посмеивались, но потом перестали приглашать в гости. Зато у женщин стал пользоваться завидной популярностью.

Глупое животное

У Владимира Андреевича была кошка домашней породы. На улицу её не пускали ни зимой, ни летом, да она и сама не хотела, но сорванную с земли травку ела с удовольствием. Видно в прошлой жизни была эта кошка коровой или лошадью. Почти ежедневно Владимир Андреевич приносил пучок зелени, и зверик подолгу не отходил от тарелки. Несъеденная трава высыхала, но полученное сено не выбрасывалось, а складывалось в укромное место.
Как-то длинным зимним вечером, рыская в кухонных шуфлядах, Владимир Андреевич нашёл большой свёрток прошлогодней травы. Разбуженная кошка даже не притронулась к предложенному лакомству, и Владимир Андреевич понял, что кошка - животное глупое.

Тяжёлый взгляд

Все, кто знает Владимира Андреевича, говорят, что у него «тяжёлый взгляд». Все как один. Спорить с этим не буду, бывал свидетелем, какое влияние «это» производит на людей.
Мы встретились случайно на улице и некоторое время шли рядом, не замечая друг друга - как чужие. Потом поздоровались и шли рядом - уже как знакомые. Когда стали разговаривать, все поняли, что мы приятели. Переходили дорогу, ничего не нарушая, на зелёном. Рядом остановился ожидающий сигнала светофора автомобиль.
Сидящие внутри так стремились ехать, что у машины загорались габаритные огни и дрожала выхлопная труба. Владимир Андреевич лишь взглянул в лицо человеку за рулём. Не хотел бы я оказаться на его месте. Дальше машина никуда не поехала. Водитель оцепенел, разглядывая что-то заметное лишь ему, не реагировал ни на гудки автомобилистов, ни на свистки гаишника, ни на энергичные подзатыльники сидящей сзади женщины, возможно тёщи.
А как-то раз я заметил, как под его взглядом умерла муха. Она сидела на стекле и, может быть, хотела взлететь или побежать по стене. Она не сделала ни первого, ни второго. Вместо этого упала на спину и так лежала на подоконнике, пока её не унесло сквозным ветром. А Владимир Андреевич продолжал смотреть в окно, даже не заметив, каких наделал чудес.

Розыгрыш

Когда Владимир Андреевич учился в школе, то был знаменит своими розыгрышами. Однажды весь класс остался после уроков на мероприятие. Владимир Андреевич незаметно вылез в окно (всё происходило на первом этаже) и через минуту постучал в запертую на ключ дверь. Когда открыли, спросил, как ни в чём ни бывало: «А чё это вы тут делаете?» Все обрадовались возможности отвлечься и долго не переставали смеяться. Потом Владимир Андреевич повторил свою шутку, и все смеялись, не переставая...
На шестой раз его не пустили, а Катя Семёнова, девочка, которая нравилась с начала четверти, показала в окно, что он дурачок. Но Владимир Андреевич не расстроился, ведь он не был теперешним Владимир Андреевичем, он был тогдашним Вовочкой, и не понимал, чего делать не стоит, а на что можно не обращать внимания.
Катю Семёнову в тот день провожал другой мальчик. Вовочка (Владимир Андреевич) пережил это совершенно спокойно. В оставшийся день сходил в кино и съел два сливочных пломбира.

Красота спасёт мир

У Владимира Андреевича были красивые ноги, и никто об этом не догадывался. Очень хотелось, чтобы и остальные узнали, но подходящего случая не происходило.
Часами стоял в прихожей перед зеркалом, и ничего. Не хватало свидетелей. Петровна, бодрая пенсионерка неопределённого возраста, увидев смело одетого мужчину, не смутилась, но и особого восторга не выказала. Она давно знала, что сосед по лестничной клетке - идиот. Владимир Андреевич ждал проявления чувств и не дождался.
Следующая попытка была предпринята в тот же день. Заседающий возле подъезда женсовет притих, разглядывая явившееся чудо. Спортивных трусов не оказалось, пришлось довольствоваться семейными; футболка, съеденная молью, была заменена старой рубашкой, у которой, для придания ей легкомысленного вида, было не жаль оторвать рукава; вместо кроссовок пришлось надеть лыжные ботинки - другой спортивной обуви в доме не нашлось. Получилось что-то среднее между одичавшим летним туристом и заплутавшим с зимы лыжником.
Чтобы облегчить окружающим понимание происходящего, побежал прямо от дверей. Лучше бы шёл пешком. Опасно устремлённая, почти падающая фигура лыжника без лыж магически притягивала к себе внимание живой и неживой природы. Птица замирала на лету, делая попытки упасть, деревья отказывались шуметь листьями и желтели, собаки переставали лаять и прятались кошки, продолжая смотреть широко раскрытыми глазками из неопасных кустов.
Владимир Андреевич давно не бегал, и организм напрочь забыл несложный навык. Каждое отдельное движение могло быть верным, но согласованность отсутствовала.
- Я же говорила - он дурачок, - Петровна победно оглядела притихших подруг.
К счастью, он не услышал, другое волновало его. Это была совершенно новая техника бега, отдалённо напоминающая прыжки с гантелями. Такое проделывали древние греки на заре олимпийского движения. Прохожие шарахались, но смотрели с интересом, и он был счастлив. Стемнело. Хотел вернуться, но зажгли освещение.
Фигура Владимира Андреевича, его зачарованные движения, где бы он ни появился, неизменно вызывали радостно-удивлённые восклицания, и лишь иногда показывание пальцем и неуместное «ржанье». Владимир Андреевич знал какой процент населения по статистике является дебилами, и происходящее официальным цифрам не противоречило. Людей становилось всё меньше, а скоро стали попадаться лишь милиционеры, которые смотрели совершенно равнодушно.
Дорогу перебежала собака, похожая на кошку. Хотел остановиться, но привыкшее к движению тело, мстя за причинённые неудобства, не подчинилось. Бежал, пока впереди, в чаще притаившихся деревьев, не увидел светящиеся глаза. Остановился и, вглядевшись, различил на дереве кошку, похожую на собаку. «Кысь», - с ужасом подумал Владимир Андреевич.
Он бежал, и его красивые ноги едва касались удивлённой земли. Остатки зря оторванных рукавов надулись, делая спину широкой, а голову, сравнительно со спиной, почти кукольной, глаза блестели неуспевающими упасть слезами. По сторонам не глядел, всюду мерещилась «кысь», хотя и сам он теперь мог напугать кого угодно.
Когда израсходовался весь запас страха и приступ прошёл, понял, что заблудился. Делая бессмысленные зигзаги, Владимир Андреевич думал, что красота, спасая мир в целом, отдельного человека может и погубить. Родись он с кривыми, удобными для жизни ногами, ничего бы не произошло.
Увидел человека, кинулся к нему, желая спросить. Человек не стал испытывать судьбу - сбежал. Обидно, если это был милиционер…
Дома, лёжа в горячей ванне, вспоминал случившееся, смотрел на свои, искривлённые водой, ноги и думал такое, о чём ни написать, ни произнести вслух нет никакой возможности.
У Владимира Андреевича были красивые ноги, но никто об этом не догадывался. И слава богу.

Фамилия

Имя своё Владимир Андреевич не любил, иногда даже не отзывался на Владимира Андреевича. Фамилия тоже не нравилась - от неё вздрагивал.
И вот он взял другое имя, сменил фамилию и уехал в далёкий город, где про него никто не слыхивал. Какое-то время всё было хорошо, но потом оказалось, что новое имя гораздо хуже прежнего, а фамилия - так вообще дрянь.
Вернулся и стал жить под прежней фамилией, с прежним именем, не рассказывая о том, что произошло. Так что и вы про это – никому…

Зима наступила

Утро субботнего дня ворвалось в не зашторенную комнату яркими бликами свежевыпавшего снега. И хотя в небе светило солнце, все поняли, что зима всё-таки наступила. Прямо напротив окна облако, похожее на человека. Оно стремительно бежит навстречу космосу, оставаясь на месте, зыбкие очертания меняются, сохраняя человеческое подобие. Теперь это всадник, он мчится на врага, таящего за горизонтом невиданную опасность. В одной руке меч, другая, длинная, без меча и, боже мой, на спине растёт третья, запасная. Она грозит невидимому врагу, который так напуган, что просит помощи злых сил, и они приходят.
На месте многорукого богатыря появляется мельница, которая бессильно крутит дырявыми крыльями, постепенно превращаясь в избушку на курьих ножках. А навстречу уже выдвигается целое войско, во главе которого что-то неописуемое. Но проснувшийся ветер превращает поле битвы в беспокойное, с одинаковой рябью волн, море, и уже ничто не напоминает о разыгравшейся недавно трагедии. А был ли чудо-богатырь? ...
За стеной проснулся будильник. Где-то не близко зашумел поезд, прошелестела быстрыми колёсами машина, дворник продолжил важное занятие, извлекая из метлы и покрытого снегом асфальта вечную мелодию неостановимой жизни.

Где ты живёшь, доня?

День стремительно катился к закату. Пасмурно, поэтому стемнело раньше обычного. Вилена поставила на плиту чайник и подошла к открытому окну, занавешенному гипюровой занавеской-аркой цвета кофе с молоком, сшитой ею давно, словно в прошлой жизни. Когда у неё было всё: муж, дети, любимая работа... Когда она, устав от бесконечных хлопот по хозяйству, мечтала остаться одна дома хотя бы на полчаса-час... Боженька словно услышал и исполнил её желание: муж ушёл к другой, помоложе и побогаче, дети выросли и разъехались. Она наконец-то одна и может позволить себе всё, что душе угодно. Да только счастья от этого почему-то не прибавилось.
Тревожно на душе, не успокаивает даже мирный вид из окна: тихий уютный дворик некогда престижной «сталинки» в самом центре Луганска, засаженный кустами сирени и лилейниками. Сирень отцветала, лилии только-только выпустили стрелы с бутонами, целясь в самое сердце возвышенных романтических натур. Серые лохматые тучи, затянувшие большую часть небосвода, напоминали меховую шапку, надетую набекрень. Это сходство подчёркивали пылающие на горизонте румяные щёки заката. Город окутала терпкая, вязкая духота, пропитанная ароматами сирени и жасмина. Всё обещало кратковременную, но сильную летнюю грозу. И вот небо рассекла первая ломаная линия молнии, а через пару секунд успевшую погаснуть яркую вспышку озвучил робкий раскат грома, вернувший Вилену с небес на землю - из воспоминаний о прошлом в настоящее.
Двор заметно опустел. С визгом разбежалась детвора. На лавочке под высокой раскидистой акацией остался сидеть сосед в военной форме, одноклассник дочери, приехавший домой на побывку с фронта. Мишка... Михаил Ляхно.
- Сильно всё-таки жизнь нас ломает, - тихо-тихо прошептала Вилена, словно кто-то мог её услышать, - был таким милым мальчишкой, а теперь – взрослый, суровый, с проседью в волосах мужчина. Не то что моя Алёнка. Как была хрупкой, наивной, но упрямой рыжеволосой девчонкой, так и осталась. Не изменилась совсем. Ни внешне, ни по характеру.
Размышления о нелёгкой судьбе соседа снова вернули к мыслям о дочери. К ней, как в Рим, вели все дороги переживаний и дум. А поводов для беспокойства было не счесть – один страшнее другого: уже на окраинах города шли жестокие бои за Северодонецк. Алёна вовремя не успела выехать из города, из которого всушники теперь не выпускали гражданских, расстреливая машины, направлявшиеся в сторону российско-украинской границы. Зятя ещё ранней весной убили во дворе дома, когда тот ходил за водой на соседнюю улицу, где была единственная в их районе водопроводная колонка. Дом, где жили молодые, полуразрушен и опасен даже для минутного пребывания под пробитой осколками крышей. Вместе с другими выжившими Алёна обитала в подвале соседнего дома, а когда разрушили и его, успевшие сродниться люди перебрались в другой район города, где реже случались прилёты и обстрелы и осталось больше уцелевших зданий. На связь дочь выходила редко и ненадолго. Старалась держаться бодро, не хотела расстраивать маму. Вилена с детства учила её не жаловаться, держать удар, стойко переносить все выпавшие на её долю неприятности. Но как бы ни храбрилась дочь, от внимательного взгляда матери не ускользнули ни чёрные остовы сгоревших гражданских машин на обочинах, ни хищные пасти воронок от разрывов бомб на дороге, казалось, готовые поглотить ещё не одну невинную жертву... Но более всего тревожило Вилену осунувшееся лицо дочери с тёмными кругами под глазами от недоедания, недосыпания и постоянного нервного напряжения. Мать чувствовала себя виноватой, что не может вырвать её из земного ада, в котором та оказалась.
От тяжёлых раздумий Вилену отвлекло жужжание сотового телефона. На экране засветилось фото счастливой улыбающейся Алёны.
- Ну, наконец-то доня звонит. Две недели ни слуху, ни духу, - обрадовалась она, с нетерпением нажимая на зелёную виртуальную кнопку «принять вызов», - Привет, заяц... – И вдруг осеклась, отпрянула, прижав руку ко рту. С экрана телефона на неё глядело потемневшее, искажённое страданием лицо дочери. – Аленка! Что с тобой, родненькая моя? Кто тебя снимает?
Сердце матери бешено заколотилось, словно пытаясь вырваться из замкнутого пространства грудной клетки на помощь дочери, которая явно попала в большую беду.
- М-м-м-мама,... я в п-плену. – заикаясь, призналась дочь.
- Тебя... били? Пытали? – перебила её Вилена, рассматривая сине-зелёные пятна на её лице, руках, шее.
Алёна опустила растрёпанную голову Что она могла сказать? Синяки сами собой не появляются.
- Почему? За что? - не скрывая негодования, спрашивала Вилена, не ожидая ответов на риторические вопросы, - Да разве ж ты, ангелочек мой, могла кому-то навредить?- только сейчас Вилена поняла, что дочь привязана к стулу, а рядом с ней находится ещё кто-то, невидимый и страшный.
– М-меня обвинили в п-предательстве. Что ф-фотографировала военные объекты и передавала сведения российским войскам, – безучастно заговорила пленница, с трудом размыкая спёкшиеся от крови губы и время от времени отводя взгляд в сторону, словно читала готовый текст, а не рассказывала о себе. – П-председатель домкома ходила с боевиками по подвалам и домам и п-показывала, у кого родственники в России, кто сам из ДНР или ЛНР. Так меня и в-взяли. Не только м-меня... – поспешила сообщить Алёна, видимо, нарушив чей-то заранее прописанный сценарий, потому что в кадре, заслонив пленницу, появился режиссёр инсценировки.
- Всі сепаратисти небезпечні. Але ми знаємо, як зробити вас корисними, - в зону видимости камеры телефона шагнул хлопец в балаклаве, с автоматом наперевес. Крупным планом на экране замаячил его «жовто-блакитний» шеврон с трезубцем, но почему-то с надписью на русском языке «Охотник на орков».
Вилена поморщилась. Сердце сжалось, налившись свинцом ненависти к этому утырку, позволяющему себе издеваться над беззащитной и безоружной девушкой.
- Що тобі треба? - чеканя каждый слог, сухо обратилась к нему Вилена тоже на украинском.
- Гроші, - честно признался шантажист, - Не заплатиш, не побачиш свою дочку ніколи - ні живою, ні мертвою. Хоча... Я добра, я дам тобі можливість побачити, як помирає твоя дочка.
- Не пригадую, щоб я брала у тебе в борг.
- Ви, сепаратисти, все у нас в боргу, що на нашій, українській землі живете, - с характерным львовским выговором хищно пролаял второй незнакомец, маячивший на заднем плане за спиной Алёны.
- З яких це пір землі Донбасу западенцям стали належати? Мій дід і батько все життя на шахтах пропрацювали. А вас тут зроду не було... - голос Вилены зазвучал громче, с каждым словом наливаясь силой праведного гнева.
- П'ятдесят тисяч доларів, і я зроблю вигляд, що нічого подібного не чув. І сто тисяч за життя твоєї дочки, - первый похититель ответил на тираду Вилены характерным для укрорейха требованием денег.
- У мене немає таких грошей... Навіть якщо я продам квартиру і дачу з машиною, стільки не набереться.
- Вкради, візьми в борг, обмани... Нам все одно, як і де ти знайдеш гроші.
- Навіть на продаж будинку і машини потрібен час. Та ще спробуй знайти покупця, коли навколо таке відбувається... - взывать к логике и состраданию преступников было бесполезно: ни тем, ни другим её собеседники явно не были отягощены. Оправдываясь, Вилена Вилена тянула время, лихорадочно, соображая, как помочь дочери, которая с полными ужаса глазами загнанной охотниками лани наблюдала за диалогом матери и своих мучителей.
- Чекати ми не збираємося. Значить, не заплатиш навіть за життя дочки? Виходить, ти зовсім її не любиш. Для вас, москалів, гроші найважливіші в житті. Вдавіться за рубль, - насмешливо и разочарованно резюмировал первый.
- Чья бы корова мычала... - не выдержала Вилена, - Це не я, а ти у мене гроші вимагаєш. Не Ти давав моїй дочці життя, не тобі і забирати!
Свист закипевшего чайника заставил её вздрогнуть.
- Мама не збирається рятувати свою дочку. Хірург, давай, твій вихід. Я ж обіцяв, що вона побачить останні миті життя твоєї «кровинушки»...
Боевик с позывным «Хирург», переступавший с ноги на ногу во время разговора, оживился, подошёл ближе к Алёне.
Дикий крик вызвался из груди Вилены:
– Стойте! Бог накажет вас!
– Бога нет, – ухмыльнулся нацист, целясь в голову девушки.
- Нет! Не надо... Нет! Нет! Мама, прости! – оборванный выстрелом крик Алёны, искажённый динамиком телефона, за несколько мгновений преодолел расстояние между Луганском и Северодонецком, вытеснив всё, что было до этого момента в жизни Вилены, и заполнив душу матери чёрной, беспросветной пустотой, которую не в силах оказалась разбавить даже мощная вспышка молнии разбушевавшейся за окном грозы.
Звук второго, контрольного выстрела, слившегося с рокотом грома, не оставил шансов на то, что убийца мог промахнуться...
Вилена не сразу заставила себя открыть глаза, чтобы получше рассмотреть скрытые балаклавами лица убийц своей дочери.
Вилена не сразу заставила себя открыть глаза… Скрытые балаклавами лица убийц, точнее, холодные, колючие глаза, в которых не читалось ничего, кроме звериной жестокости и жажды наживы, равнодушно глядели на несчастную мать.
– Фашисты… – чуть слышно прохрипела Вилена.
Залитое кровью тело дочери безвольно поникло.
– Доченька моя…
Боковым зрением она увидела залитое кровью поникшее тело дочери, до сих пор привязанное к стулу. К горлу подступил ком. По щекам потекли слёзы. Вилена нажала на кнопку «Отбой». Враги не должны видеть её горя, её беспомощности, её отчаянья... Очередная вспышка молнии осветила бескровное, обезображенное рыданиями лицо старухи, в которую в один миг превратилась цветущая женщина. Зажав уши руками и пытаясь заглушить доносившийся с кухни свист выкипающего чайника, она долго смотрела на чёрный экран телефона, гоня мысли о том, что дочь больше ей никогда не позвонит.
Что было потом, Вилена не помнила. Она не знала, сколько прошло времени с момента самого жуткого телефонного разговора в жизни: день, два, неделя, месяц... Когда наконец к ней вернулась способность осмысливать происходящее, первое, о чём она подумала: нужно отпеть Алёну по-христиански. С трудом заставила себя собраться и поплелась в церковь заказать молебен.
Во время службы душили слёзы, а тело содрогалось от беззвучных рыданий. Она ловила сочувствующие взгляды окружающих. Некоторые спрашивали, чем могут помочь. Вилена не отвечала – она не слышала обращений, погружённая в тягостные раздумья: почему безнаказанно творится лютое зло? почему человеческая жизнь обесценилась до уровня игрушки в чужих недобрых руках? кто ввёл в моду жестокость, цинизм, алчность? почему Всевышний отнял у неё дочь?
Прежде она переживала за старшего сына Витю, опасаясь, что тот уйдёт добровольцем на фронт и погибнет. Но он, напротив, не спешил принимать участие, по его мнению, в братоубийственной войне. Она не сомневалась, что уж кому-кому, а ласковому и доброму лисёнку Алёне точно ничего не угрожает. Даже когда та влюбилась в парня из подконтрольного Киеву Северодонецка и молодые решили переехать к зятю, она не волновалась особо. До войны они с семьёй часто гостили там у родственников. Правда, те ещё в феврале двадцать второго отвернулись от их семьи, обозвав Донченко оккупантами и агрессорами. Алёна не понимала, почему. Она вообще не понимала, что происходит, и уж точно никому никогда не желала зла.
- Батюшка, мою доню вчера убили, - пожаловалась она подошедшему к ней после службы священнику, давно заметившему отрешённую и заплаканную прихожанку, - страшно убили. Говорят, Господь не посылает нам такого испытания, которого бы мы не смогли вынести. Но ведь она не вынесла, батюшка! Она погибла...
- Как звали дочку? – тяжело вздохнув, спросил священник. Подобные истории от прихожан он слышал по нескольку раз на день.
- Алёной.
- Царство Небесное новопреставленной убиенной рабе Божьей Алёне! Я облегчу путь её души молитвой.
- Благодарю сердечно. Я заказала и молебен, и сорокоуст. А мне как жить-то теперь? Дочери я помочь не смогла. Её расстреляли на моих глазах. Деньги требовали. А я... Какая я мать после этого...
- Ну-ну. Не терзай себя понапрасну. В живых её всё равно бы не оставили, независимо от того, заплатила бы ты или нет.
- Зачем же тогда они звонили?
- Чтобы не просто убить, а заработать на этом, если получится. Чтобы нам, сепаратистам по-ихнему, как можно больнее сделать. Покуражиться.
- Хуже зверей, - Вилена перестала всхлипывать, выпрямилась, словно готовясь отразить любой удар судьбы.
- Им за всё воздастся, поверь мне. Не бывает преступления без наказания.
- А мне за что воздалось? А дочери? Она слова грубого в жизни никому не сказала!
- Господь терпел и нам велел. Ты же помнишь, Христос тоже был за доброту свою беспричинно распят. Крепись, родная. Все мы не вечны. А смерти нет. Раба божья Алёна теперь обитает в лучшем мире…
На глазах Вилены закипели слёзы. Но впервые после трагедии, она почувствовала, что её израненное сердце стало биться ровнее.
- Я ей самый-самый дорогой памятник поставлю. Из розового мрамора. И розовый куст рядом посажу. Алёнушка так розы любила...
После разговора с батюшкой на душе стало чуть легче, и Вилена стала представлять себе, как достойно похоронит свою дочь. Она никогда не думала, что о таком можно мечтать...
Ждать освобождения Северодонецка от бандеровцев оставалось недолго. Алёна не дожила всего несколько дней до того, как над городом взвился российский триколор. Случилось это двадцать пятого июня двадцать второго года. Она погибла в середине первого летнего месяца.

***
Освобождённые от неонацистов населённые пункты открыли не сразу. Дороги, административные здания, даже жилые дома были заминированы отступающими украинскими войсками. На разминирование потребовалось время. Вилена была в числе первых, кто поспешил в Северодонецк, как только разрешили въезд.
Было это в конце августа. Она ехала по хорошо знакомым улицам некогда утопающего в зелени городка и не узнавала их. Проезжала мимо искорёженных машин, вмятых в асфальт снарядами. Мимо стволов деревьев, будто срезанных наискось гигантским острейшим ножом... Мимо выжженных дотла парков, скверов, рощиц... Мимо сложившихся, словно хрупкие карточные домики, многоэтажек... Мимо деревянных крестов во дворах жилых высоток... Мимо надписей «Осторожно, мины!» на стенах зданий...
Заметив очередь у грузовика с открытым кузовом, она остановилась и вышла из машины узнать, где сейчас располагается городская администрация.
- Ты про што? – не сразу сообразив, о чём её спрашивают, ответила пожилая женщина. К российским терминам тут ещё не успели привыкнуть, - А! Хде хородское начальство размещается? Прямо два квартала, свернэшь направо, а там спросишь, как пройти. Кажуть, туда на машинах ещё не всех пускают. Только по специальным пропускам. Остальных – пешими.
- Спасибо большое! - Вилена повернулась, чтобы уйти, но передумала, - Может, вы мне сможете помочь? Как я понимаю, вы из города не уезжали?
- Да, в подвале просидели. Мужа осколком убило, сына старшохо забрали и с концами. До сих пор не знаем, хде он и что с ним сталося. Страху натерпелись, не приведи хосподи!
- А где погибших гражданских хоронили, не подскажете?
- Ох, милая! Дохадываюсь я, какое у тебя здесь дело, - сочувственно вздохнула собеседница.
Вилена кивнула:
- Дочь мою тут убили. Недавно совсем. Вот, приехала могилку найти. Надо же перезахоронить по-человечески.
- Конешно, конешно, - поддержала её незнакомка, - Бандеровцы же старое кладбище заминировали, а новое обстреливали постоянно. Поэтому в основном тут во дворах хоронили. Мнохих просто закапывали, если дату смерти укажут – уже хорошо. Далеко ж не у всех документы при себе были.
- А замученных пленников всушники сами хоронили?
- О, они особо не заморачивались. Чаще прикапывали в братских мохилах за хородом. Или сбрасывали тела в колодцы.
- Где же эти братские могилы?
- В лесопосадках, кажуть, рвы такие видели. Но там ни крестов, ни табличек с фамилиями никто, понятное дело, не ставил. А ишо братские мохилы есть рядом с храмом в Лесной Даче, на окраине. Там хоронили сначала наши ритуальные конторы, а когда обстрелы участились - коммунальщики.
- Спасибо большое. Вы мне очень помогли. До свидания.
- Походь, не уходи. Раз уж Господь тибе сюда привел, хуманитарку получи. Продухты хорошие, качественные. Коли под бандеровцами мы были, раздавали нам «хуманитарную помощь» из Америки — консервы для собак и кошек. Вот так они к нам относятся – как к животным.
- Ничего себе! Добрые и щедрые улыбчивые американцы... Да уж... Спасибо большое ещё раз, но у меня времени нет в очереди стоять. Дело очень важное. Домой в Луганск засветло нужно успеть вернуться. Сами понимаете, на дорогах ночью небезопасно.
- Ну, коли так, езжай, конечно.
Новая администрация Северодонецка расположилась в здании бывшей бандеровской ОГА. Как оно было не похоже на другие административные здания, где Вилене доводилось бывать! На боковой стене чёрной краской выведено «Разминировано». Посечённый осколками и пулями фасад, затянутые плёнкой рамы – ещё не во всех кабинетах заменили окна. Правда, внутри порядок навести успели. В приёмной – не новая, но добротная офисная мебель и оргтехника, жалюзи, комнатные цветы на подоконнике и на угловых полках шкафов. Мирная жизнь постепенно возвращалась сюда, но ещё очень многое напоминало о войне.
- Я бы хотела встретиться со специалистом, который занимается эксгумацией останков погибших в период боевых действий, - обратилась она к секретарю.
- Вам не сюда, а в следственный комитет необходимо обратиться. Следователь СК как раз здесь в командировке. Но сначала позвоните, уточните, может ли он вас принять. Он часто бывает на выезде. Запишите телефон дежурного.
Вилена позвонила. Ей объяснили, куда подъехать. Через несколько минут она была на месте.
- По какому поводу обращаетесь? – спросил дежурный.
- По поводу места захоронения погибшей в июне этого года Машенко Алёны Дмитриевны, девяностого года рождения.
- Паспорт с собой?
Вилена протянула документ.
- Вилена... Владимировна... Донченко... – записав данные в амбарную книгу, вернул паспорт и пообещал, - Вас пригласят, подождите немного.
Ждать Вилене пришлось дольше, чем было обещано. Наконец, её попросили пройти в кабинет. Там ожидал приятный молодой человек с короткой стрижкой и собранным на затылке пучком волос. Прямая осанка. Открытый решительный взгляд. Ни одного лишнего движения.
«Энергичный чиновник. Хоть бы помог!», – промелькнуло в голове Вилены.
- Присаживайтесь. Слушаю вас. Кого вы ищите? – обратился он к гостье.
- Дочь. Вернее, где она похоронена. Убили её двумя выстрелами... Место постоянной регистрации город Луганск... – затараторила Вилена, готовая сообщить всё и сразу, что знает сама, лишь бы это помогло в поисках.
- Подождите, подождите... – прервал следователь, записывая что-то в блокнот, - Вам приходила повестка о смерти дочери?
- Да, из милиции в июле принесли, - Вилена достала из сумочки сложенную вдвое справку и протянула следователю.
- Ага, - одобрительно кивнул тот, быстро пробежал содержимое справки глазами, - Ошибки быть не может? Здесь указано, что причиной смерти Алёны Дмитриевны стала сердечная недостаточность, а вы утверждаете, она была расстреляна.
- Никакой ошибки нет! Её расстреляли на моих глазах, - и Вилена рассказала, как стала свидетелем убийства дочери.
- Нелюди... До сих пор к такому привыкнуть не могу. Поверьте, вы далеко не первая, кто рассказывает похожую историю. Не жалеют ни стариков, ни женщин, ни детей, ни раненых... - крепкий на вид мужчина изменился в лице, расстегнул тугой ворот рубашки, взял паузу справиться с нахлынувшими эмоциями и деловито продолжил, - Я поищу вашу дочь в списках погибших, имена которых нам уже удалось установить.
Вилена замерла с надеждой, кусая губы и теребя пояс платья, впиваясь взглядом в каждый листик в руках следователя.
- Алёна говорила, что по домам и подвалам, где люди прятались, с всушниками ходила некая председатель домкома и указывала на тех, у кого родные в России есть, кто сам из Луганска или Донецка. Хотела бы я знать, как такие сейчас здесь себя чувствуют... – воспользовавшись паузой, Вилена передала следователю сведения, которое перед смертью сообщила ей дочь.
- Скорее всего, такие выехали вместе с бандеровцами. Но спасибо за сигнал! Мы обязательно проверим всех председателей домовых комитетов в городе. Пока же, увы, вынужден вас огорчить: имени вашей дочери в списках погибших нет.
Вилена разрыдалась, не в силах справиться с напряжением.
- Да не расстраивайтесь вы так! – следователь растерянно и неловко принялся успокаивать посетительницу, - В ДНР и ЛНР буквально на днях созданы межведомственные рабочие группы по розыску захоронений погибших и лиц, пропавших без вести. Мы только начинаем эксгумировать тела. Идёт кропотливая работа по установлению мест стихийных массовых захоронений. В двадцать первом году было известно о семнадцати. Сейчас их наверняка больше.
- Получается, у меня нет шансов её найти?
- Ну, что вы! Хотя... сделать это будет очень непросто, не скрою. Специалисты поискового отряда межведомственной группы берут биологические образцы тел. Все, кто ищет родственников, также сдают кровь или слюну для проведения генетической экспертизы, сравнения и идентификации тел. Вам тоже в первую очередь необходимо сдать тест ДНК.
- Я готова. Куда пройти?
- Не здесь и не сейчас. Позвоните по этому номеру телефона, - он записал его на клочке бумаги и протянул его посетительнице, - Это «Горячая линия» для свидетелей стихийных захоронений и близких родственников усопших. Вам подскажут, куда и когда подъехать.
Вилена позвонила, как только вышла из кабинета следователя. Оказалось, на сдачу биоматериала – очередь. В день поступали десятки звонков от тех, кто так же, как и она, пытались найти близких. В ЛНР тысячи числятся пропавшими без вести. Родственники ищут их как среди пленных, раненых, потерявших память, так и среди погибших. Её записали на ноябрь.
«Не расстраивайтесь, - сквозь хрипы и треск в динамике телефона успокаивал её приятный женский голос, - Эксгумация останков в Северодонецке запланирована на конец сентября-начало октября».
Из здания, где работал командированный сотрудник следственного комитета, Вилена вышла опустошённой и разочарованной. Сознание требовало действий, а ей предлагали ждать. Ждать неизвестно чего. До вечера далеко, и она решила проехать к братской могиле на выезде из города, о которой рассказала незнакомка из очереди за «гуманитаркой».
- Та-а-ак... Лесная Дача... – повторяла Вилена, настраивая навигатор, - Ну, поехали туда. А вдруг повезёт?
Маршрут привёл к роскошному храмовому комплексу в сосновом бору. Утопающие в цветах и в зелени деревьев, чудом уцелевшие, не тронутые ни осколками, ни шрапнелью, ни пулями каменные постройки напоминали о величии божественного и рукотворного творения. Она немало слышала и о нём, и о случаях чудодейственного исцеления после посещения этого удивительного места силы. Но самой бывать здесь ранее не доводилось.
Со слов незнакомки, захоронение где-то неподалёку. Однако первым делом Вилена зашла в церковь поставить свечи за упокой и заказать молебен. На территории комплекса их две: церковь Свято-Крестовоздвиженская и церковь «Взыскание погибших». Конечно же, ноги сами повели во вторую.
Она хотела бы остаться на вечернюю службу, но время поджимало. Справившись у послушницы, где расположено новое кладбище, она направилась туда. Послушница вызвалась проводить гостью. Появившееся здесь стихийно и относительно недавно, оно поразило Вилену размерами:
- Господи, сколько же людей погибло в этой бойне... – Вилена сжала голову руками, не пытаясь поправить растрепавшуюся причёску, и пряди волос с густой проседью развевались на ветру словно траурные ленты.
Здесь нет могильных плит – только земляные холмики с деревянными крестами. На одних - таблички с именами и датами рождения и смерти. На других – обезличенные цифры.
- Чтобы при бандеровцах по-человечески похороны справить, кучу денег «на лапу» дать надо было, - посетовала послушница, - У кого деньги были, родные тех под именными табличками покоятся, как положено. Остальные – как неопознанные.
Табличку с именем дочери Вилена не нашла. Возможно, Алёнушка тоже покоится здесь под одним из пронумерованных крестов. Нужно набраться терпения и ждать.

***
Сентябрь и октябрь Вилена жила воспоминаниями о прошлом и надеждами вернуть часть этого прошлого: дочь. Однако даже сдав в ноябре тест ДНК, она снова была вынуждена ждать совпадения при идентификации найденных останков, давать показания следователям, раз за разом переживая самые страшные моменты жизни. Её заверяли, что работа ведётся, что все уголовные дела о геноциде и запрещённых методах ведения войны расследуются центральным аппаратом Следственного комитета России.
В пустых ожиданиях прошли ещё года два. Менялись следователи, места раскопок, но её дело, казалось, по-прежнему лежало мёртвым грузом на дне самого долгого ящика. Не дождавшись какого-либо результата, Вилена сама объехала все места стихийных захоронений, о которых удавалось узнать, все северодонецкие кладбища, однако могилы дочери не нашла. Тогда она решилась обратиться в администрацию Северодонецка. Настойчивую посетительницу провели в кабинет заместителя главы администрации, курирующего процесс эксгумации и перезахоронения.
За письменным столом из чёрного дерева сидел невысокий лысоватый мужчина средних лет в сером костюме. Справа от него – взъерошенный здоровяк в очках, в белом халате, с аккуратно подстриженной бородкой.
- Добрый день. Подождите, пожалуйста, в коридоре. У меня совещание. Вас пригласят.
Вилена вышла, закрыв за собой дверь, за которой о чём-то горячо заспорили. Слов зама не разобрать – сквозь дверь слышались только обрывки фраз.
- За первые три с половиной месяца работы подняты около трёхсот тел, - отчитывался зычный голос здоровяка, - Даже при первичном осмотре криминалисты пришли к выводу, что это действительно мирные жители. Что показательно, из тел убитых извлечены пули натовского калибра: на входе – шило, а на выходе ткани разрывает. Таких патронов у нас никогда не было. Они лет пять назад на вооружении ВСУ появились.
«Оказывается, собачьи консервы людям – не предел человеческой жестокости. Вот она - гуманитарная помощь Украине от цивилизованных стран Европы», - лицо Вилены исказила грустная скептическая улыбка.
Тут открылась дверь, и её пригласили войти.
- Вилена Владимировна, это мой коллега, который непосредственно занимается решением вашего вопроса. Вашего – в том числе, потому что таких обращений очень много. Поверьте, мы не бездействуем, - заверил чиновник.
- Я верю, - кивнула Вилена.
- По нашим сведениям, украинские войска в целях сокрытия своих военных преступлений, отступая, вывезли из города или уничтожили списки с именами погибших и их документы, что значительно осложняет и затягивает процесс опознания, - учтиво объяснил здоровяк.
- Определить точное количество жертв боевых действий не только в нашем городе, но и в целом в республиках, действительно крайне сложно в связи с большим количеством пропавших без вести, - подтвердил зам.
- Я всё это понимаю. Но я же не прошу вас сообщить, сколько всего погибло и пропало без вести и назвать имена каждого. Мне нужно узнать всего об одной – о Машенко Алёне Дмитриевне! – вспылила Вилена: она ехала сюда не за подобными отговорками. Она ехала сюда не за подобными отговорками и, покидая кабинет, в сердцах громко хлопнула дверью.
Разочаровавшись в помощи земных структур, Вилена обратилась к услугам потусторонней канцелярии: посетила всех гадалок Луганска. Но и они не внесли ясности в это тёмное запутанное дело. Одна уверяла, что она скоро, буквально со дня на день получит долгожданные сведения. Другая - что дочь ей найти не суждено, давно пора смириться... Однако больше всех запала в душу версия третьей, последней прорицательницы. Её образ в длинном китайском балахоне с капюшоном и вышивкой дракона на плече всплывал в памяти и, словно буёк на воде, не давал утонуть, стоило Вилене остаться наедине и погрузиться в омут отчаяния:
- Дочь твою Алёну не могут найти среди мёртвых, потому что она... она жива! – неестественно хриплым голосом вещала весталка, дыханием разгоняя дым, словно туман неизвестности. клубящийся над столом с хрустальным шаром в окружении чёрных горящих свечей.
- Вы шутите? – тогда Вилена нервно рассмеялась, услышав такое.
Но в душу коварно закралось сомнение: что, если так и есть? Вдруг расстрел – всего лишь показательная инсценировка, разыгранная специально для неё, чтобы убить морально, лишить смысла жизни? А на самом деле боевики угнали Алёну в плен? Как многих других... Вдруг дочь действительно жива и однажды вернётся домой? Или позвонит?
- Размечталась, дура старая, - Вилена в очередной раз осадила саму себя, - Чудес не бывает.
Звонок в дверь отвлёк от душевных терзаний. Она никого не ждала. «Неужто что-то новое об Алёне появилось?» - с надеждой она поспешила к входной двери. На пороге стоял сын в военной форме. С полгода назад Виктор сообщил матери, что далеко и надолго уезжает работать вахтовым методом, что звонить будет сам, потому что часто будет вне зоны действия сети, просил не волноваться. Куда он на самом деле отправился, Вилена поняла только сейчас:
- Почему же ты мне ничего не сказал? – спросила она, ставя на стол тарелку с разогретой в микроволновке солянкой и плетёную из лозы корзинку с хлебом. Она была счастлива порадовать сына домашним, которого тот наверняка давненько не пробовал.
- Чтобы тебе ещё больнее сделать? – вопросом на вопрос ответил Виктор, принимаясь за угощение, - какая вкуснятина, ма! Как же я соскучился по твоим кулинарным изыскам!
- А если бы тебя убили?
- Могли... Вот поэтому ничего тебе и не сказал. Но, пойми, не мог я смотреть, как ты мучаешься. О сестрёнке душа болит. Вот и записался добровольцем. Мы отомстили за Алёну.
Вилена прослезилась:
- Как?
- Не плачь, мам,- Виктор взял Вилену за руку, - Друзья помогли выяснить, кто похитил, пытал и убил Алёну. Я нашёл этих подонков. И... мы их ликвидировали.
- Как же ты их нашёл, сына? Я, хоть и видела их, но при встрече вряд ли узнала бы. Они ж, словно наложницы султана, все по макушку замотанными были.
Виктор кивнул и холодно усмехнулся:
- Хорошее сравнение, ма! Как я их нашёл? Ты думаешь, я случайно в штурмовики записался? Пленные бандеровцы на первом же допросе сдали всех, кто в Северодонецке похищением и шантажом гражданских промышлял.
- Смерть этих утырков мне дочь не вернёт, но не скрою, стало легче, что они за своё преступление ответили, - призналась Вилена, - Ты оттуда? Насовсем или только в отпуск приехал?
- Проездом, ма. Привёз раненых в наш госпиталь. Рано утром обратно.
Вилена помрачнела.
- Что это у тебя? Вязание? Ты вязать научилась? – Виктор намеренно сменил тему разговора, заметив спицы с клубком в плетёной корзинке на журнальном столике у кресла.
- Надо же чем-то себя занять. Кстати, готовые носки обязательно забери и себе, и друзьям. Для гуманитарной помощи от наших клубных девчат я ещё успею навязать.
- Что за клубные девчата? Ты мне о них не рассказывала.
- В нашей районной библиотеке мы организовали клуб добровольных помощниц бойцам СВО. Вместе маскировочные сети плетём, заливаем окопные свечи, вяжем носки и балаклавы...
- Да ты у меня тоже боец, ма! – похвалил её сын. Ему радостно было видеть, как мама возвращается к жизни и находит в себе силы быть полезной.
Они проговорили почти до утра. Виктор не рассказывал о своих суровых фронтовых буднях, а будни Вилены были скучными и однотипными. Мать с сыном смеялись и плакали, вспоминая прошлое и мечтая о будущем.
Провожая сына ранним утром, Вилена с трудом заставила себя разжать объятия:
- Береги себя, Витя. Я не переживу, если потеряю и тебя.
- Недаром же ты меня Виктором назвала, мам! Победитель значит! Знаешь, сколько у меня там тёзок? Победа будет за нами!
Вилена перекрестила удаляющуюся фигуру сына и вернулась в квартиру, где ей впервые за долгие месяцы не было одиноко. Жизнь брала своё. Убитая горем мать постепенно воскресала, отказываясь от мрачных дум и тёмных красок в гардеробе, в интерьере, в жизни... Ведь ей всего чуть больше пятидесяти – женщина в расцвете сил… Она вернулась к мысли, которую прежде гнала от себя прочь: жизнь продолжается!
Её словно выключили и включили опять. Но включилась совсем другая Вилена, очень непохожая на ту, которую друзья и близкие знали раньше. «Новую» Вилену практически невозможно было разжалобить: после того, что случилось с ней и с её дочерью, даже большие беды казались мелкими неприятностями, поэтому жаловаться ей на что-то было бесполезно. Тяжело пережив отчуждение родных, записавших её в стан врагов, бросивших один на один с горем, она научилась ценить… одиночество? Нет! Свободу! Она поняла, что теперь не зависит от чужого мнения, а раньше жила с оглядкой «что люди скажут». Жизнь доказала, что она сама способна на многое и может помогать другим. В первую очередь - бойцам на фронте, которые, рискуя жизнью и жертвуя собой, противостоят лукавым поборникам абсолютного зла, убийцам её дочери.
Со спицами в руках мать бойца коротала вечера, «беседуя» с телевизором, оказавшимся самым приятным собеседником: не спорил, не перечил, выключался без обид, если надоедал. Она считала петли, вывязывая пятку. Зима на исходе, но впереди холодное межсезонье, и бойцам в окопах шерстяные носки будут ой как кстати! Напротив в нише «стенки» тихо бубнил телевизор:
«...по подозрению в совершении ряда преступлений задержан глава администрации города Северодонецка... Ему инкриминируется участие в банде, разбой и похищение человека, совершенные организованной группой»...
Вилена отложила спицы. Веткой крапивы обожгла догадка, почему дело о поиске тела Алёны никак не может сдвинуться с мёртвой точки:
- Не удивлюсь, если идентификацию тел намеренно тормозили из опасений, что косвенно это на след мэровской банды выведет…
Вилена выключила телевизор: хватит шокирующих новостей на сегодня, и отправилась в спальню. Долго не могла уснуть, думая о том, как резко и круто изменилась жизнь. На неё в одночасье свалились несчастья, которые только могли случиться: один за другим ушли в иной мир родители, предал муж, попала под сокращение на предприятии, на которое пришла работать сразу после школы, погибла дочь... Она шутила: её, имя которой образовано от псевдонима и инициалов вождя пролетариата, пытались свалить с постамента счастливой жизни – так же, как рушили памятники Ильичу по всей Украине. Врагам это почти удалось, но она выстояла.
Вилена не заметила, как задремала. Сквозь сон услышала робкий стук в дверь. Словно гость сомневался, стоит ли беспокоить хозяев в столь поздний час. Почти полночь! Преодолевая страх, она подошла к двери и посмотрела в глазок… Боже милостивый! По ту сторону двери стояла дочь…
Дрожащими руками Вилена щёлкнула затвором замка. Этот звук она ненавидела с того вечера, как потеряла Алёну: он напоминал ей зловещий щелчок затвора автомата перед двумя роковыми выстрелами. Но сегодня этот звук вернул ей дочь.
- А вот и я, мама... – Алёна перешагнула порог, - и я очень соскучилась!
Такая же, как и несколько лет назад. Нет, ещё красивее! В длинном плаще нежного персикового цвета. Без чемодана, без сумочки, без вещей. Впрочем, какие после пребывания в Северодонецке вещи? Плащ и тот наверняка с чужого плеча, хоть и очень модный. Вилена хотела заключить дочь в объятия, но не могла сдвинуться с места, словно заворожённая. Она столько раз в мечтах представляла себе встречу с дочкой: как заплачет от радости, расцелует милое лицо с веснушками, прижмёт к груди головку с упрямыми завитками рыжих волос... Но вместо этого стояла, как вкопанная, не веря своим глазам и своему счастью.
- Ой, что же это я... Ты, наверное, кушать хочешь? Давай я тебя моим фирменным борщом угощу, а? Я его как раз вечером сварила. Не остыл, наверное, ещё.
- Не надо, мама. Завари лучше чай. С лепестками роз. Помнишь, как в детстве?
- Конечно! А к чаю что? Ты бы хоть предупредила, что приедешь. Я бы такой стол накрыла к твоему возвращению! Но ничего. У меня всегда есть что-нибудь вкусненькое. Ты проходи. Не стой у порога.
Алёна проплыла на кухню, словно её ноги совсем не касались пола, и села у окна.
Вилена поставила на стол фарфоровые чашки. Достала банку с засушенными прошлым летом лепестками роз, кинула по щепотке в каждую и залила кипятком.
- Вот и розовый чай готов. А к нему я сейчас достану инжирное варенье. Соседка на днях угостила. Вкусное! – мать радостно щебетала, открывая дверцу холодильника, достала пузатую баночку и взглянула на дочь, которой не могла налюбоваться, - Ты-то как? Где ты сейчас живёшь, доня?
- Там, мама, - ответила гостья, указывая рукой на небо.
Алёна сбросила плащ, оставшись в белом мерцающем одеянии, а на её спине тихо зашелестели сложенные наискось шёлковые крылья... Банка с вареньем выскользнула из ослабевших рук Вилены. Дзынь! Она непроизвольно опустила взгляд, а когда подняла глаза, место за столом пустовало. Сильным порывом ветра открыло окно. Душное пространство кухни разбавила свежесть. Кажется, начиналась гроза. Первая в этом году. Редкая в межсезонье. Бедная женщина обессилено опустилась на стул, на котором несколько мгновений назад сидела дочь.
- Мне всё это привиделось? Нет-нет! Я поняла! Это была твоя душа, доченька! Я знаю, что ты сейчас там, - она повторила жест Алёны, - в лучшем мире. Прав был батюшка. Смерти нет...

Лариса Есина
Июнь-июль 2025 г.

Примечания.

- Все сепаратисты опасны. Но мы знаем, как сделать вас полезным
- Что вам нужно?
-Деньги. Не заплатишь, никогда не увидишь свою дочь - ни живую, ни мертвую. Хотя... Я добрый, я дам тебе возможность увидеть, как умирает твоя дочь.
- Не помню, чтобы я у брала у тебя в долг.
- Вы, сепаратисты, все в долгу перед нами, живущими на нашей, украинской земле.
- С каких пор земли Донбасса стали принадлежать западенцам? Мои дед и отец всю жизнь проработали в шахтах. А вас здесь отродясь не было...
— Пятьдесят тысяч долларов, и я сделаю вид, что ничего подобного не слышал. И сто тысяч за жизнь твоей дочери.
- У меня нет таких денег... Даже если я продам квартиру и дачу с машиной, столько не получу.
- Укради, займи, обмани... Нам все равно, как и где ты найдёшь деньги.
- Даже продажа дома и автомобиля требует времени. Попробуй ещё найти покупателя, когда такое происходит вокруг...
- Не, ждать мы не будем. Значит, ты не заплатишь даже за жизнь дочери? Получается, ты совсем её не любишь. Для вас, москалей, деньги важнее всего в жизни. Удавитесь за копйку.
- Это не я, а ты у меня деньги требуешь. Не ты дал моей дочери жизнь, не тебе и забирать!
- Мама не собирается спасать свою дочь. Хирург, давай, твой выход. Я же обещал, что она увидит последние мгновения жизни своей «кровиночки»...

Необычайное происшествие

Книжный магазин, на самом деле – вовсе не магазин. Внешне, конечно, он на магазин похож – полки, касса, продавцы, склад... Но шурупам, крабовым палочкам или модельной обуви всё равно, что думают о них покупатели. Покупатели выбирают то, что им хочется, то, что им необходимо, либо то, на что у них хватит денег. А книги, напротив, сами выбирают того, кто станет их собеседником, учеником, а иногда – и другом. По крайней мере, в букинистической лавке «Приют мысли» все обитатели, от первого до последнего тома, были уверены, что смысл их существования сделать из покупателей (или, как они их называли между собой – чтецов) людей.
Владел «Приютом мысли» Аристарх Гедеонович Пурвис. Он был седьмым по счёту Пурвисом в роду потомственных букинистов. Основателя же, прапрапрадедушку Аристарха, нарекли при рождении Виссарионом. Открыл он своё заведение в 70-х годах XVIII века, в царствование Екатерины Великой. В двадцатые годы века двадцатого с владением пришлось расстаться, однако Пурвисы, проявляя необычайную изворотливость и упорство, и при Советской власти всегда были директорами магазина. Аристарху же, выпускнику Полиграфического института по специальности «книговед-организатор книжной торговли» удалось в 90-е на деньги семьи жены выкупить сначала сам магазин, а потом и весь родовой дом. Пурвисы, малороссийские греки, всегда женились на еврейках – так завещал основатель династии, Виссарион. И он был-таки прав!
Сегодня Аристарх Гедеонович пребывал в глубочайшем унынии. Вспоминая предыдущую свою беду, он только тихо вздыхал. Как только он выкупил дом, сразу же появились «братки» в кожаных куртках. Пурвис немедленно позвонил одному из своих постоянных покупателей, заведующему кафедрой в Академии МВД, и «братки» растворились как утренняя дымка. И даже не то печалило старого букиниста, что сын его, Андроник, упорно не желал продолжить семейное дело, а круглые сутки писал какие-то компьютерные про-граммы (от одного слова «компьютер» Аристарха бросало в мелкую дрожь). В конце концов, за прилавком стояла его племянница, Софочка, с успехом окончившая книготорговый колледж, и учившаяся заочно на библиотечном факультете института культуры. Выскочит, конечно, красавица Софочка, за какого-нибудь Мамалыженко или Кузнецова, и всё – не будет никто ходить к Пурвисам за редким изданием. Вот если бы её избранником стал, например, Бухенмахер – тогда совсем другой коленкор. Пурвис-Бухенмахер – это звучит!
Да и с доходом всё было в порядке. Книги у него были только редкие, редчайшие и наиредчайшие. Продавались не часто, но очень дорого. А деньги на покупку раритетов ему давал дом Пурвисов. Пара магазинов на первом этаже, маленькая, но уютная гостиница на втором, и салон красоты на третьем. Две же квартиры с входом со двора были его – его и Софочки.
Нет, вчера… Вчера в его «Приюте мысли» объявился весьма важного вида господин, и предъявил удостоверение адвоката и свою визитную карточку.
- Не будем, милейший Аристарх Гедеонович, тянуть кота за известное место. На обороте визитки – сумма. Жду звонка с согласием на продажу дома через… двое суток. Из уважения к вашим сединам. Клиент мой – депутат Государственной Думы, и он хочет этот дом. Точнее, место, на котором он стоит. Все бумаги о сносе уже получены. Можно было бы, конечно, вас просто выселить, заплатить компенсацию… Но это долго. Работы по сносу начнутся через пару дней. Сами понимаете, никакие знакомые полицейские полковники вам не помогут – мелко плавали. Отказ не принимается. У меня всё!
И страшный человек вышел…

* * *
Софочка в растерянности смотрела вслед «Скорой помощи», которая увезла дядю Аристарха. Когда она пришла из супермаркета, дядюшка сидел в любимом кресле и тихо стонал. Подняв на неё обезумевшие глаза, он прохрипел: «Магазин… Вся жизнь… Иди домой, ни в коем случае не оставайся в магазине, я что-нибудь…» и потерял сознание. Скоропомощники констатировали сильнейший нервный срыв и серьёзные проблемы с сердцем.
Она поднялась наверх, к себе, но дома не сиделось. Врач, Моисей Соломонович, хорошо знакомый ей любитель антикварной медицинской литературы, сказал: «Соня, я знаю что делаю. Вытащим твоего дядюшку. Пурвисы – только на первый взгляд хлипкие. Аристарх Гедеонович и на свадьбе твоей погуляет, и внуков понянчит. Успокойся, погуляй. Я сам тебе позвоню. А если совсем загрустишь – вот тебе телефон отличного психолога разговорного жанра».

* * *
Долго сказка сказывается, а дела – сами знаете, как. Пока Софочка гуляла, у лавки «Приют мыслей» появились бетонные блоки и строительная техника. Рабочие деловито окружили участок предстоящих работ жёлто-чёрной лентой и стали ждать команды. Всесильный депутат, видимо, согласовывал последние бумаги.
А тем временем в обезлюдевшей лавке разгорался нешуточный спор.
Обладатели энциклопедических знаний Брокгауз и Ефрон первыми взяли слово.
- Это просто позор! На наших полках собрались лучшие умы мира! Мы обязаны спасти Аристарха и наш «Приют мысли»! Шевелите страницами, други! Нас Пурвис спас из сельского клуба, вывел всю плесень, восстановил переплёт! Кто, если не мы...
- При всём моём уважении к Вашим сединам - вмешался «Краткий свод законов Российской Империи» - наши знания, несомненно, ценны, но мы столкнулись с двумя неразрешимыми проблемами. Во-первых, мы понятия не имеем о современной законодательной базе, среди нас нет ни одного действующего юридического справочника. Поэтому найти законный выход из сложившейся ситуации просто не можем. А времени у нас архимало – работы по сносу вот-вот начнутся. И нас, скорее всего, отвезут на какую-нибудь помойку. Во-вторых, это настоящая война, а не судебная тяжба. Поэтому…
- Поэтому единственный путь, путь войны, мы и должны выбрать – пробасило «Искусство войны» великого Сунь-Цзы. Но тысячелетний опыт, скопившийся на наших страницах, и гроша ломанного не стоит! Что мы можем сделать – упасть на головы захватчиков? Ну, положим, скоординировав действия всех своих тридцати двух томов с восемьюдесятью девятью томами уважаемых Брокгауза и Ефрона, мы могли бы нанести врагу некоторый урон. Но остановить их мы не в состоянии…
И вдруг…
Вдруг откуда-то из-под плинтуса послышался писк:
- А мы-то, мы-то на что! Мы защитим любимый магазин, Аристарха Гедеоновича и наши любимые книги!

* * *
Тогда как точное количество мышей обыкновенных, Mus musculus, на Земле неизвестно - может, пять миллиардов, а может – и все десять, то Мus librorum, или книжные мыши, во всём любят точность. В данный момент на планете существует 248677 книжных мышей. Нет, простите, уже 248689 – в «Русской книге», что на Брайтон-бич, прибавление в семействе!
Книжные мыши не делятся на племена, отряды и кланы, однако всегда верны приютившему их зданию. Никогда не враждуют друг с другом и постоянно поддерживают связь между книжными магазинами, букинистическими лавками и библиотеками – где бы они ни находились. Сами-то книги бегать не умеют… За столетия существования в обителях знаний, книжные мыши освоили практически все человеческие профессии, выучили языки, научились рисовать, музицировать и разбираться в самых разных науках. Они и имена себе давали исключительно литературные, проверенные временем и полюбившиеся читателям.
- Так, - сказал глава рода Аристотель Пурвис (все мыши в «Приюте мысли», естественно, носили фамилию Пурвис). – Что мы имеем на данный момент? Прошу доклада разведки!
Глава управления внешней разведки Феликс Эдмундович Пурвис доложил:
- Работы по сносу поручены строительной компании «Межпром-стройснос». Агентам удалось полностью скопировать все документы. Противник начнёт активные действия через 26 часов.
Предлагаю – уничтожить компьютерную базу данных противника, вывести все безналичные средства с их счетов, обесточить центральный офис.
- Мысль неплохая, но неглубокая. Как нам известно, за всем этим беспределом стоит депутат Госдумы. Связей и денег у него предостаточно. Найдёт он другую строительную компанию, третью, четвертую… А что скажет уважаемый Вячеслав Рудольфович?
Потомственный контрразведчик взял глубокомысленную паузу.
- Многолетние наблюдения за поведением власть имущих показали, что, несмотря на все свои знания, атеистическое воспитание и не-малый опыт в финансовых махинациях и политических интригах, многие из них – глубоко суеверные существа. Они боятся непонятного, показушно ходят в церковь, жертвуют на храмы значительные суммы. На психику им надо надавить. А что касается «грязного белья» из прошлого депутата – я уже связался с коллегами из архива Госдумы, скоро будет и компромат…
Что же касается психологической войны – здесь, я думаю, самое время обратиться к классикам. Кто нас просветит об уникальном опыте отцов-иезуитов?
Знаток Дюма Шарль де Батц Пурвис доложил:
- Конечно же, отец Игнатий! Только он по старости лет заснул за вторым томом «Двадцати лет спустя». Но я его сейчас аккуратненько разбужу…

* * *
Софочка проснулась необычно – не от привычного за последние дни лязга и грохота строительной техники, а от завывания сирен. От вагончиков «оккупантов» одна за другой отъезжали машины «Скорой помощи». По строительной площадке метался прораб Михалыч и, видимо исчерпав весь свой немалый запас матерных слов, только сдавленно хрипел: «Как? Как?»
Софочка спустилась во двор и сдержанно поинтересовалась:
- Что-то случилось, любезнейший Степан Михайлович?
Прораб, более напоминавший полудохлого окуня, продолжал лишь хрипеть своё «Как? Как?», но потом взял себя в руки и сдавленным голосом сообщил, что весь личный состав ночной смены съел (или выпил) неизвестно что, и был эвакуирован в ближайшую больницу с острой дизентерией. К Софочке он никаких претензий не имел – стройплощадка была утыкана камерами наблюдения, и Михалыч знал, что никого из посторонних на участке не было. Придётся, мать его так, вызывать не выспавшуюся, и оттого страшно злую вторую смену.
Софочка пожала плечами, и отправилась сообщить новость дяде.
Аристарха Гедеоновича известие ничуть не порадовало – ну продлится агония ещё на один день, всё равно это ничего не изменит...

* * *
Однако рабочий день на стройплощадке решительно не задался. Прибывшая на объект вторая смена хором спросила Михалыча: «Какого чёрта нас вызвали? Техника где?» Бульдозер нашли достаточно быстро – на дне оврага километрах в трёх. Заводиться он решительно не собирался – ввиду полного отсутствия электропроводки. Автокран был на месте, но со спущенными колёсами и без множества мелких деталей в двигателе. Грейдер же исчез бесследно. Михалыч оборвал телефон, но до заказчика дозвониться не смог – шло заседание Думы.
Вернувшегося с Охотного ряда депутата новостями огорошил помощник. Избранник народа мигом забыл про парламентские выраже-ния.
- Где ты этих строителей, мать их так, нашёл? На свалке? Немедленно поменять!
- Семён Петрович! Да это бригада из холдинга вашего сына, лучшие из лучших! Только что виллу судье областному отгрохали – загляденье! Вы же сами видели… сами…
Народный избранник несколько успокоился.
- Да, Серёжкины ребята, конечно... Но сносить надо срочно, один день простоя – бешеная сумма!
- Я завтра лично выезжаю на объект, за всем прослежу!

* * *
А ночью в «Приюте мысли» состоялся военный совет.
«Искусство войны» Сунь-Цзы взяло слово первым, патриарх, V век до нашей эры, как-никак.
- Зачин мы провели неплохо. Благодаря нашим маленьким, но начитанным и прекрасно организованным друзьям, в рядах противника посеяно зерно сомнения в успехе их гнусного замысла. Но пока они относят это лишь к череде досадных случайностей. Вера их не поколеблена, деньги заставят их продолжать атаку. Какие будут предложения по второй фазе операции?
- Вера – вот определяющее понятие. Взбесившаяся техника – только первый звоночек. Следует давить на психику противника всеми доступными методами – сказал «Охотник за шпионами» Ореста Пинто. Следует посеять в рядах противника несколько противоречивых версий, заставить их разделиться на фракции, перессорить друг с другом. И неплохо было бы мистики подпустить, чёрной магии, жути нагнать, в общем.
- Ну, этим займусь уже я – ответил «Хромой бес» Лесажа. – Научу наших маленьких серых друзей паре приёмов… А поможет мне «Справочник начинающего хакера».

* * *
Ночная смена начала работу ровно в 22-00. Оплату предложили трёхкратную, но работяги передвигались по стройплощадке медленно и с опаской – о взбесившейся технике знали все. Однако техника повела себя на удивление корректно – не перечила и сама никуда не уезжала. Но в 22-10 из подсобки вылетел очумевший прораб с криком: «Скорую! Нет, водки! Генеральный письмо прислал, что бригада отправляется на Мадагаскар!» и рухнул на землю. Лицом вниз. «Скорая» вскоре эвакуировала начальника, а работяги уставились на бригадира смены.
- Чё делать будем, Фомич? Ваньку валять или сносить?
Бригадир пожал плечами:
- Заказчику буду звонить...
И уставился в смартфон, который как раз запиликал.
- Клавка, мать её, убью!
И кинулся к своей «десятке»...

* * *
- С бригадиром красиво получилось. Пока он с женой и её любовником разбирается, работы окончательно встанут. А что там у нас на информационном фронте? – спросил, открывая еженощное заседание Комитета по спасению дома Пурвисов, глава мышиного рода Аристотель.
- Московское отделение Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры завтра начнёт круглосуточное пикетирование стройки: дом-то наш – наиисторичнейшая ценность. По крайней мере, они в этом уверены. Наши хакеры взломали сайт Государственного архива и явили свету документы об уникальности нашего дома. Документы, кстати, подлинные – коллеги из Музея Москвы помогли. Через два дня прибывает сводная комиссия ЮНЕСКО – глубочайший респект отделу внешних сношений и лично уважаемому Андрею Андреевичу (седовласый мышиный дипломат благо-склонно кивнул). У меня всё.
- Благодарю вас, Феликс Эдмундович. Что у нас по линии контрразведки?
- Сыночком нашего депутата, строителем великим, Следственный комитет давно интересовался, да руки коротки были. А тут вот тебе - новость! На сайт «Честный взгляд» мы выложили материалы о махинациях депутатского сыночка с закупками стройматериалов, о взятках «Стройтехнадзору», о нелегальных мигрантах, которых у него на стройке – пруд пруди. Комитет по этике Госдумы народного избранника на заседание вызвал. Того на «Скорой» и увезли. Думается, что в ближайшие месяцы им не дома Пурвисов будет. А там и охранную грамоту организуем.
Финансовые дела дома Пурвисов тоже идут в гору. Благодаря вниманию прессы и усилиям нашего компьютерного отдела «Приютом мысли» заинтересовалось несколько крупных торговцев антикварными изданиями.
Вот только... Не нашего это ума дело, но успех наш – тактический. Магазин мы отбили, и дальше охранять будем. Но вот род Пурвисов - под угрозой. Софочка, конечно, книжница, дело своё любит, и дядю – тоже. Но, не ровен час, вскружит ей голову какой-нибудь прохиндей, да и увезёт куда-нибудь. Что станет тогда с нашим славным книжным домом?
- М-да, дело интимное, лирическое... Кто там у нас знаток сердечных дел? «Декамерон» Бокаччо? Или Франсуа Вийон? Давайте-ка оба сюда!

* * *
Две недели спустя.

День у Софочки получался прекрасный. Строители-захватчики исчезли, как будто и не было их вовсе. Дядя ожил, и даже повеселел. Две удачные крупные сделки за три дня – такого очень давно не было! Да и обычных покупателей стало в разы больше – о «Приюте мысли» три телерепортажа вышло, несколько газетных статей, а в Интернете про них только и говорили: «Уникальный род», «Вековая преданность делу», «Династия библиофилов»!
Шла она и думала: «День – необыкновенный! Сегодня непременно что-то случится, хорошее что-то!» Но даже приятные мысли не отвлекли её от смутного ощущения, что кто-то за ней наблюдает. Причём уже несколько дней! Она резко обернулась, и увидела молодого человека, который тотчас же смутился и ярко покраснел. Лицо его показалось ей знакомым.
- Вы кто? Вы что, следите за мной? Вы из этих, из захватчиков?
- К-к-каких захватчиков? А, вы про тех, которые хотели вас снести? Я по телевизору видел... Нет, я... Я увидел вас в репортаже и хотел познакомиться, но всё никак не решался подойти и заговорить...
- Поклонник, значит? А почему в руках не букет, а какой-то свёрток? Вид у вас вроде-бы приличный, но мой дядя, приведи я вас в наш магазин, задал бы точно такой же вопрос. К тому же он крайне негативно относится к тем, кто не увлечён книгами.
- Да вот какая странная история. Вообще-то, я уже бывал в вашем магазине... Семь раз, но вы на меня даже не взглянули. Но я понимаю, много работы. Подойти никак не решался. А неделю назад обнаружил на столе обрывок картона, на котором большими корявыми буквами было нацарапано: «Идьот! И долго ты будешь за ней ходить и вздыхать? Приготовь лучший в мире подарок и действуй!»
А свёрток... Это и есть подарок. Вам. Посмотрите...
Софочка зашуршала бумагой. И извлекла на свет божий буковую доску с линогравюрной копией «Букета» Франсуа Ланглуа, знаменитого французского гравёра XVII века – полный восторг!
- Это откуда у вас? Вы что, это сами сделали?
- Д-да. Я учусь в Полиграфическом институте, на факультете книжной графики, и...
- А зовут вас как, коллега?
- Моня. Моня Шрайбер.
Так как Софочка прекрасно владела и немецким, и идиш, то знала, что «шрайбер» означает «писарь».
- Ну что ж, в кафе, куда вы явно собирались, но не решались меня пригласить, мы не пойдём! Поедем сразу к дяде, в магазин. Мне кажется, что он будет вам рад...

Полетели, брат!
Сержант курил у ограды военкомата. Камуфляжная форма потерта, ленточки медалей над нагрудным карманом новенькие, разноцветно-веселые. Седые волосы чуть длиннее чем положено по уставу. Курил торопливо, то и дело поглядывая на часы.
С озабоченным видом прошел мимо с папкой в руках молодой капитан в высокой фуражке.
Сержант невольно выпрямился, машинально прикрыл сигарету.
Капитан не обратил на него внимания. Сержант выругался, снова затянулся.
Подъехало желтое такси. Из него вышел майор в ярком, напоминавшем шкуру неизвестного животного камуфляже, за ним медленно выбрался прапорщик в темных очках в синей форме летчика с орденом и несколькими медалями на кителе. Майор вел прапорщика за руку, и он послушно шел, высоко поднимая ноги, словно боялся споткнуться.
– Опаздываете! – показал циферблат часов сержант.
Прапорщик шагнул на голос, наугад протянул руку.
– Начальство задерживается! – буркнул майор, – здорово, пехота!
Он снял фуражку, погладил лысую голову, звякнули медали на груди.
– Без нас войну не начнут. У прапора дома все перерыли, форму искали. Чистили-гладили. Орден крепили, медали. А ты чего без наград?
– Жена куда-то коробку засунула. Планки только нашел. Я ей и не говорил, что вызвали. Позвонили. Сержант такой-то? Ну? Подкову гну! В военкомат явитесь! Собрался, пока она спит, и пошел.
– Меня через работу высвистали, – пояснил майор, – директор руку пожал в кои-то веки.
Сержант полез за сигаретами, достал последнюю, прикурил. Пустую пачку бросил в урну.
– Чего дымишь одну за одной?
– Рефлекс, у военкомата, накуриться с запасом. Потом неизвестно, когда получится.
Прапорщик, не видя их, слушал разговор, поворачивал лицо от одного к другому. Оно было ровное, без морщин, ему и лет можно было дать не больше тридцати. Он повел рукой по кругу, наткнулся на прутья решетки.
– Ограда, – пояснил майор, – та же самая, только покрасили за тридцать лет. Помнишь, стояли за ней?
– Как вчера. Построились. Дед какой-то весь в орденах выступал: «Вам выпала высокая честь…» За оградой мамка ревет.
– Снова, что ли в строй хочешь? – спросил майор.
– Я бы, не глядя! – сказал прапорщик.
Майор с сержантом переглянулись.
– Ты пошутил? – поинтересовался сержант.
– Нет. На войну надо стариков отправлять! Чтобы место на земле освобождали.
– Полетели, брат! – сержант закурил сигарету из новой пачки. – Ты за штурвал. Мы в десант. На страх врагам.
– Я не летчик, – держась за ограду сказал прапорщик. – Борттехник. Бортач.
– А я размечтался, – усмехнулся майор.
– Помечтай. Дадут предписание в зубы и вперед. Пойдешь, командир? – спросил сержант. – Или подвинешься, других пропустишь?
– Вишню на даче подрезать надо, – подумал майор, – поросль отсадить. За неделю управлюсь. Тогда можно и в зубы. А ты? Тебе не в штабе сидеть. Автомат, бронежилет, разгрузка.
– Ковид объявили, с рынка сорок килограмм гречки принес, – процедил сержант. – В одну ходку. Еще молодым нос утру.
– Яблони выродились, – вздохнул майор, – новые сажать, теперь стоит ли? Жена банки закатала. Надо на фронт отправить. С бокового подъезда гуманитарку собирают.
– Коптеры нужны, тепловизоры, – подсказал прапорщик.
– Тепловизоры?! – переспросил сержант. – Гречку принесу. Килограмм десять. Без тепловизора воевать можно, без гречки нет.
– Камуфляж, калаш, магазин запасной. Галеты, фляга с водой, банка тушенки. И, вперед! – заключил майор.
– Знатный у тебя камуфляж, – похвалил сержант.
– Трофейный. Сносу нет. Пора у НАТО новую модель получать.
– Ну-ка, дай! – прапорщик долго щупал ткань. – Хороша!
К ограде подходили люди. Женщины постарше смотрели во двор, молодые махали кому-то руками. Подвыпившая компания не могла распрощаться. Парень в тельняшке сначала грозил кулаком, потом заколотил по ограде.
Прапорщик прислушался:
– Его туда не пускают?
– Туда всех пускают, – проворчал майор, – обратно, как повезет. На учет вставал, уходил и не оглянулся. Такая жизнь впереди хорошая рисовалась. Загранпаспорт оформил, документы на визу подал. Завернули, – сказали – молодой, останешься нелегально работать. Пахал как проклятый. Квартира-ипотека, машина-дача. Недавно снова съездить захотел. Говорят – старый – денег у тебя нет, не пустим.
– Ничего, теперь на бронетранспортере приедем, – процедил сержант. – Чего тянут? Вызвали – мы пришли!
Его словно услышали. За оградой на крыльце хлопнула высокая дверь.
– Становись! – раздалась команда. – Равняйсь! Смирно!
Майор, прапорщик и сержант невольно подтянулись.
Тот же капитан с папкой выбежал за ограду, увидел их и махнул рукой, позвав за собой.
– Кто первый? – спросил майор.
– Ты старший, тебе и начинать! – сержант кинул окурок в урну, приобнял прапорщика и повел его к воротам.
Втроем они стояли на плацу перед строем солдат.
Сержант думал, что пожелать? Вернуться живыми? Матери за оградой еле держатся!
Прапорщик поднял глаза на небо. Все только белое и черное. Свет и тьма. Остальное лишь контуры. Лететь к свету, уклоняясь от тьмы.
Майор шагнул вперед, кашлянул в кулак и начал:
– Вам выпала трудная честь!..
Колонна автобусов подъехала и остановилась за оградой.

Последний полёт Феникса

Раздававшийся неподалёку голос показался знакомым. Очень знакомым. Настолько, что я, довольный, улыбнулся. Если этот голос рядом, значит, всё будет хорошо. Я знаю это. Это голос моего друга, да чего там друга. Брат он мне! С большой буквы Брат! С огромнейшей такой буквы!
Я попытался подняться и вдруг, к своему изумлению, ткнулся физиономией в землю. Пришла идиотская мысль: «Хорошо, что трава попалась. Если бы мордой в асфальт, ободрал бы на раз!»
– Так, что за фигня, – пробормотал я, – какой к чёрту асфальт! О чём я тут вообще думаю-то?
– Ты чё там бормочешь, Саня? – раздался насмешливый голос друга. – Совсем крышей двинулся, что ли?
– Да бес его знает, – поморщился я от боли в запястьях и открыл глаза.
Реальность навалилась тяжким душным комом, так, что еле сдержался, чтобы не застонать от тоски.
Теперь понятно, почему я такой беспомощный и почему мордой в траву, – руки за спиной связаны.
– Ты, Феникс, сам-то как? Жив-здоров?.. – спросил я, усаживаясь на земле удобнее и стараясь не шевелить туго стянутыми за запястья руками. – Слышу, голос вроде знакомый… дай-ка, думаю, поздороваюсь, столько лет всё же не виделись.
– Да я-то в норме, – усмехнулся он, – а вот как у тебя дела с бестолковкой, не ведаю. Приложило капитально. Ты, можно сказать, чуть ли не в воронке оказался. Однако гляди-ка, живой. И смею думать, относительно здоровый.
– Да кажется в порядке, – кивнул я, отплёвываясь от прилипших к губам травинок и осторожно осматриваясь.
Друг и брат, это хорошо в мирное время. Когда же вы оказываетесь по разные стороны баррикад, это совсем другое. Хотя тоже неплохо. Относиться, может, полегче будут, по крайней мере, некоторое время.
В голове наконец-то прояснилось, мир, перестав раскачиваться, встал на своё место. Не считать же, в самом-то деле, звон в ушах и боль во всём теле катастрофой? Главное – живой, руки-ноги, чувствую, не переломаны, а значит, не всё потеряно. Ну а дальше поглядим… Жизнь она штука такая, замысловатая! Сейчас вот пинка дала, а немного погодя, глядишь и пряничек подсунет, ну а пряничком, ежели умеючи, можно уже и по морде дать.
Феникс, или, если хотите, Виталя Моисеенко, сидел рядом на корточках и внимательно меня рассматривал. Виталя. Друг мой с самого детства. Выросли в одном красноярском дворе. Вместе к девчонкам дружить бегали. Даже служить в Костромской десантный полк вместе попали. Потом вместе в Рязанское училище ВДВ, где он и приобрёл второе имя – Феникс.
Выпало нашему взводу счастье, в лесу зимой ночевать. Морозец не поскупился, в результате чего, Виталя слишком близко к костру уснул. Бушлат начал тлеть, его и припекло. Вскочил и, спросонья начал скакать, пытаясь потушить одёжку. Руками как крыльями машет, искры во все стороны, зрелище феерическое вышло. Так и стал Фениксом. После училища написали рапорта в спецназ ГРУ.
Затем чеченские войны, на которых мы с ним, можно сказать, окончательно сроднились. Не раз и не два жизнью рисковали, прикрывая друг друга. Хорошо повоевали, если это понятие вообще можно к войне применить. У нас даже награды одинаковые, к которым мы относились со здоровой иронией. Уважали их, как же без этого, в конце концов, собственной кровушкой за них плачено. Но как говорится, предпочли бы энную сумму в кармане вместо металла на груди, а ещё лучше, если всё вместе.
Но особо и не огорчались, понимали, что время страшное началось, дикое. Заклятые импортные друзья, воспользовавшись тяжёлым положением, рвали страну на части. Улыбались мило, сочувственно ручки заламывали: «Ах, какой, ужас! Людям головы, говорите, отрезают?! Надо же, кто бы мог подумать. Заложников целыми школами берут?! Ну надо же… Говорите, сотня детей погибла?!.. Ай-я-яй!.. Какая неприятность!.. Нет-нет, не может такого быть! Вы говорите неправду! Эти бородатые повстанцы, всего лишь протестующий народ. Они просто не могут себя так плохо вести!»
Сами же, с иезуитским удовольствием глядя на кровавый хаос, терзающий Россию, с банковской точностью перечисляли озверевшему от крови сброду миллионы долларов.
Все войны когда-нибудь заканчиваются. Закончилась и эта. Жизнь начала налаживаться, служба катилась дальше, со своими взлётами и падениями. Катилась, катилась и докатилась до почётных проводов на пенсию. Тут-то наши дорожки и разбежались по разным странам.
Родители Феникса перебрались на свою историческую, жовто-блакитную родину. Вслед за ними и он свою семью туда перевёз. И всё бы ничего, расстояние по нынешним временам не проблема. Загрузился в самолёт, и через несколько часов вот он я, встречай, мать городов русских!
Но не судьба, как говорится. Поначалу-то частенько перезванивались, а потом всё реже и реже. Наконец пришло время, когда вместо знакомого голоса я слышал только короткие гудки. Жалко. Очень жалко!.. Никогда не забуду, как он, хрипя от натуги, тащил меня на связанной из веток волокуше и приговаривал:
– Потерпи, братан! Потерпи, обязательно выберемся. Ещё немного осталось.
Это немного растянулось на двое суток, в течение которых Феникс, будучи сам раненным, таскал мою полуживую тушу по кавказским горам. Он справился, и сам выжил, и меня вынес. С тех пор его голос стал для меня голосом жизни. Только так, по-другому не скажешь!
Затем случился Донбасс и всё, что с ним связано. Мало этого показалось хохлам, взгромоздили они себе на холку кровавого комедианта, и понеслась кривая с косой по жизням людским…
Я не выдержал и сам пришёл в военкомат. Несмотря на возраст, прибрали меня быстро, как-никак подготовка имелась на уровне. Умели в советской державе специальные кадры готовить. Годочки, конечно, давили на плечи, но многокилометровые марш-броски с полной выкладкой и не предусматривались, требовались совсем другие навыки.
Группа моя оказалась удачливая, много раз у вэсэушников прямо под носом ползали. Хорошо так ползали, узнавать многое удавалось. Дроны и другие летающие приспособы – это отлично, что уж тут говорить. Прогресс на месте не стоит. Но есть места, на которые надо своими глазками посмотреть, чтобы потом умные люди верное решение принять смогли.
Удачливая до сегодняшнего дня. Накрыли нас при отходе. Качественно так накрыли. Насчитать успел только два прилёта, а потом всё, темнота, значит, под третий и попал.
– Ты изменился, – пробормотал я, – постарел, смотрю, поседел…
– Зато ты, гляжу, красавчиком молодым сохранился, – усмехнулся он и приказал: – Повернись-ка спиной, – встал на одно колено, и вытащил из ножен, болтающихся на поясе, нож.
За запястья рвануло, я облегчённо вздохнул, и начал растирать посиневшие кисти рук.
– А водички не найдётся? – попросил я. – Давай уж до конца гостеприимство проявляй.
– Ну да, как же, гость дорогой прибыл, – покачал головой Феникс, отбрасывая в сторону пластиковую ленту одноразового браслета, и поинтересовался:
– Может, тебе ещё горилки да дивчину податливую подогнать?
– Не, не надо, водички за глаза… не до дивчин сейчас… своя дома ждёт, – забросил я пробный камень, посмотреть, как он отреагирует на слова «дом» и «ждёт». Никак не отреагировал, вместо этого заорал, обернувшись в сторону кустов, прикрывающих узкую щель траншеи:
– Доцент! Подкинь пару бутылок!
Никто не ответил, но из кустов послушно вылетела пластиковая посудина и чуть не попала ему в голову. Виталя выругался, подобрал бутылку и сунул мне в руки. Вторую, летящую также прямо в него, умудрился поймать.
– Вот ведь чёрт!.. – пробормотал беззлобно. – Ничего не умеет! Как он вообще умудрился выжить? К жизни абсолютно не приспособлен, – он вопросительно посмотрел на меня, словно ища поддержки, и тяжело вздохнул:
– И это я ещё про мирное время говорю, когда возможностей скопытиться гораздо меньше.
– Неужто и правда учёный? – проявил я вежливый интерес.
– А то!.. – оживился Виталя. – Самый настоящий и есть! И между прочим, довольно известный не только у нас в Украине, – он протянул мне вторую бутылку:
– На, рожу умой, вся в земле.
– Слушай, а кроме меня…
– Нет, – мотнул он головой, – так думаю, что ты один под удар попался. Тебя, свои, скорее всего, не смогли в потёмках найти. Мои тоже чуть мимо не прошли, почти полностью землёй завален был.
Я кивнул и, не поднимаясь, стал лить на голову из бутылки воду, с наслаждением чувствуя, как она стекает с головы под камуфляж. Полегчало окончательно. Чтобы прервать затянувшееся молчание поинтересовался:
– Как твои девочки? Надеюсь, с ними всё в порядке?
– Да, слава богу, живы-здоровы, – улыбнулся он, забрал у меня из рук пустую бутылку, и забросил её в кусты. Потом, усмехнувшись, спросил:
– Ты знал, что у меня ни сыновей, ни внуков? Одни девки рождались.
– Про внучек не знал, к этому времени мы с тобой уже потерялись…
– Да бог с ним! – досадливо отмахнулся Виталя. – Потерялись и потерялись. Карта так легла...
– Слушай, ты бы руки мне связал что ли, подставляешься ведь, – предложил я, заметив, как из окопа высунулся боец и начал настороженно осматриваться, – а то заметят моё вольготное положение и наябедничают…
– Да плевать я на них на всех хотел! – зло фыркнул Феникс. – О том, что тебя притащили, уже, разумеется, узнали. Но ни для кого не секрет, что скоро здесь станет жарко, а посему, – потёр он ладони, – в ближайшее время заинтересованные лица сюда и носа не покажут.
– А бойцы твои?
– Мои бойцы, говоришь! – он обернулся в сторону траншеи и крикнул: – Акула!.. Выгляни-ка на свет божий, – и дождавшись, когда из неё вылезет невысокий худощавый солдатик в замызганном камуфляже и одетой набекрень каске, поинтересовался:
– Вань, скажи, пожалуйста, тебе есть вот до него какое-нибудь дело? – и он ткнул в меня пальцем.
Тот окинул меня озадаченным взглядом, пожал плечами и выдал:
– А кто это? Я его не знаю.
– А это, Вань, москаль. Под утро, которого притащили, неужто не помнишь?..
Иван опять пожал плечами, пробормотал что-то вроде «тогда утащите его обратно» и поспешно полез обратно в траншею.
– Чихать они хотели и на тебя, и на твою российскую принадлежность. Жить они хотят, вот только выживать не умеют, – и он зло сплюнул.
– А дальше-то что? – спросил я, внимательно осматриваясь, мало ли, коль такая пьянка пошла, может, случай и подвернётся…
В десятке метров углядел блиндаж, довольно грамотно замаскированный. Чуть дальше огневая точка с обвалившимся бруствером. Потом ещё одна. Дальше уже видно не было. Траншея изгибалась. Но чутьё подсказывало, тянется она по лесопосадке далеко.
– Дальше… говоришь… – пробормотал Феникс, вытащил из кустов, росших неподалёку пустой ящик из-под цинков, и уселся на него.
– Хороший вопрос Саня. Много раз я его себе задавал. «Что же дальше будет?» Задавал с тех самых пор, когда в первый раз увидел нацистов, марширующих по улицам Киева. Знаешь, сначала даже не верилось. Думал, перебесится молодёжь. Национальная гордость народу в голову ударила. Бывает, наверное, и такое. Мы, мол, теперь сами себе хозяева. Что хотим, то и воротим. Всё надеялся, что этот угар пройдёт со временем. Переболеют бандеровщиной, как чумой!.. Всё-таки столько жизней Украина потеряла!.. Миллионы, миллионы и миллионы!.. Должен быть у неё иммунитет от этой заразы. Должен быть… Не прошло это, Саня, и даже не собиралось проходить! Не выработался иммунитет, – он тяжело вздохнул, обвёл взглядом полянку, и спросил:
– Знаешь почему?
– Нет…
– Для меня это стало понятным, когда внучка, придя из садика. Показала деревянный нож и гордо заявила, что эти ножики им выдали, чтобы убивать русских. Я, Саня, это уже видел! По ящику чуть ли не каждый день гоняли, как девчушка-несмышлёныш, размахивая ножом, заявляет, что будет русню резать. И вместо того, чтобы прийти в ужас от этого, они радуются, какое, мол, дитя славное, а у этих нациков, – он ткнул большим пальцем себе за спину, – в руках уже не деревянные ножи, а настоящие. И не только ножи… Всё мы, Саня, проср…ли! Вообще всё! Второе поколение фашистов подрастает! Не хватило у нас духу на своих детей руку поднять… страшно это, когда отец на сына, брат на брата… – он махнул рукой и устало закрыл глаза.
– Почему семью не вывез?
– Не успел, Саня. Знаешь, смотрел на этот кошмар, и глазам своим не верил. Разумом осознавал, что убивают страну, а поверить в это никак не мог. Когда же спохватился, понял, что опоздал. Пришёл ко мне вежливый эсбэушник и, добродушно улыбаясь, сообщил, что в интересах безопасности моей семьи за ней будут приглядывать. «Как бы чего не случилось, времена, знаете ли, военные, пострадать ваши девочки могут ненароком. Чтобы этого не произошло, вам надобно следовать в военкомат на добровольных началах, и чем быстрее, тем лучше». Говорит спокойненько так, ласково, а мне, глядя на него, страшно стало. Глаза у него пустые, жизни в них нет. Такой перехватит глотку от уха до уха любому, будь то взрослый или ребёнок, разницу даже не заметит…
Как оказалось, ящиков из-под патронных цинков в кустах валялась целая куча. Я выудил ещё один, пристроил его рядом с бывшим сослуживцем, сел, и с удовольствием вытянул ноги.
Что здесь происходит непонятно. Ни офицеров, ни сержантов, никого, кроме пожилого Феникса. Чего мне ожидать, тоже неясно. Спрашивается, зачем меня вообще тогда сюда притащили, если я никому не интересен?
Но как оказалось, моей скромной персоной всё же заинтересовались.
Где-то в траншее раздалась возня, послышались громкие голоса, и я увидел, как из-за поворота вынырнули двое военных и, пригнувшись, быстро направились в нашу сторону.
– Ты смотри?! – присвистнул Виталя и, поднявшись с ящика, бросил на него свой кепи. – Надо же, начальство собственной персоной пожаловало! – он хохотнул и громко, стараясь чтобы его наверняка услышали выбирающиеся из траншеи закамуфлированные гости, съязвил:
– Ты, пан начальник, никак смерти бояться перестал? В любой момент ведь прилететь может, даже мявкнуть не успеешь.
– Ничего, я быстренько! Москаля вот только заберу, да обратно подамся. Есть нам о чём с ним потолковать, – он, запрокинул голову, и засмеялся, почёсывая пальцами плохо пробритый кадык.
Молодой мужик, лет тридцать, не больше. Одет в новый забугорный камуфляж. На голову выше меня. Рожа, как две мои физиономии. Неприятный тип, и не потому, что враг, он, скорее всего, по жизни такой. Судьба, она тварей метит. Этот, похоже, лучший представитель меченых, одни белёсые глазки, которые он постоянно щурит, чего стоят.
Второй, неприметный, как и я, среднего роста, примерно моей комплекции. Ничем выдающимся похвастать не может. Держится чуть позади, но камуфляжик тоже пока не обмятый, видно, что с землёй эта парочка ещё не встречалась. Не доводилось им на вкус её пробовать.
Повинуясь знаку Феникса, подниматься не стал, так и сидел на ящике, с интересом наблюдая за приближающимся мордоворотом.
Тот подошёл, несколько секунд разглядывал меня, а затем вдруг, ощерившись, зарядил мне с ноги в голову. Я машинально отклонился назад, но понял, что беспокоился напрасно. Тяжёлый армейский ботинок Феникса врезался в ногу бугая с такой силой, что того развернуло на месте. И он, крутанувшись вокруг своей оси, шлёпнулся на спину.
– Ты чё, гад, творишь! – неожиданно тонким голосом взвизгнул он, и усевшись на заднее место, начал растирать ушибленную голень. – Москаля защищать удумал?
– Нет, пленного, – хмыкнул Феникс, – или у вас там по-другому принято? С пленными-то?.. – ехидно поинтересовался он.
Толстый не ответил, поднялся, тщательно отряхнулся и спросил:
– Почему у него руки не связаны?
На этот раз Виталя отвечать уже не стал. Подошёл почти вплотную к нему и, уставившись в глаза, сказал:
– Знаешь, я передумал. Не буду я больше пленного защищать. Москаля ты грохнешь здесь и сейчас. Сам ведь рассказывал, что голыми руками их давил, – он оглянулся на заполнивших траншеи бойцов, выбравшихся поглазеть на подвернувшееся развлечение, – мужики, вон, соврать не дадут. Все слышали, как ты хвастал, что резал их пачками. Даже медалька у тебя, говорят, за рукопашный бой имеется. Выходит, что ты специалист в этом деле.
– Ты чё это затеял? – опешивший от такого поворота дела, проскрипел визитёр и покосился на своего сопровождающего.
– А ты на кореша-то не смотри, в этом деле он тебе не помощник, – зло засмеялся Феникс, тоже глянул на него, и сквозь зубы процедил:
– Или, может, всё же рискнёт?..
Тот, ни слова не говоря, молча поднял перед собой руки раскрытыми ладонями наружу, ясно давая понять, чтобы они разбирались между собой сами.
Я усмехнулся, боялись они Феникса! Ой, боялись!.. Знали, кто он такой и на что способен. По крайней мере, эти двое точно знали. Вон как мордами «поплыли».
– Только не говори, что очканул, – подначил толстого Феникс, – мачете у тебя, смотрю, страшный, Рэмбо от зависти бы удавился.
– И не боюсь я ничего! – прошипел тот, вытащил из ножен, закреплённых на бедре, здоровенный нож, и направился ко мне.
– Ну-ну-ну!.. Не так быстро, – осадил его Виталя, перехватывая за руку, – не обезоруженных же ты их резал, дадим этому шанс, – и он бросил мне ножны с торчащей из них чёрной рукояткой.
Я поймал ножны, встал и вытащил клинок. Отлично!.. «Катран». Сухопутный вариант. Лучше и не придумаешь. Привычно перехватил нож обратным хватом и пошёл навстречу противнику.
Кинжал мне противостоял знатный – лезвие широкое, сантиметров тридцать длиной, возле рукоятки насечки такие, что можно бревно перепилить. Вдоль лезвия идёт жёлоб, называемый почему-то кровостоком. Для острастки, наверное. На самом же деле это обычный дол, в некоторых случаях придающий лезвию жёсткость.
Толстый держал нож перед собой в вытянутой правой руке и, размахивая им, приговаривал:
– Ну, давай, давай, подойди, я твои кишки по всему лесу размотаю!
Глядя на его ужимки, стало ясно – этот идиот, выпустит потроха себе сам, без постороннего участия. Я покосился на довольную рожу Феникса, аккуратно положил нож на траву и шагнул прямо на мельтешившее передо мной лезвие. Непонятное поведение противника сбивает с толку не только таких профанов, как этот. Толстый явно обрадовался и, совсем уже несуразно замахнувшись кинжалом, бросился в атаку.
Я легко уклонился от размашистого удара клинка, перехватил руку и, не заморачиваясь освобождением противника от оружия, со всего маху приложился ему берцем по причинному месту. Вот и всё, теперь сам нож выпустит. Без надобности он уже ему.
Так и оказалось. Толстый сипло выдохнул, выронил кинжал, упал на колени и протяжно завыл, уткнувшись лицом в траву.
– Хорошо получилось! Заставил ты его почувствовать себя мужиком, – оскалился в усмешке Феникс и, глянув в сторону начавших расходиться бойцов, добавил:
– Зря ты его пожалел. Это наш идейный наставник. Тварь редкостная. Ей богу, я бы только порадовался.
– Извини, искушение, конечно, велико, но как к этому отнесутся твои бойцы, вопрос, знаешь ли.
– И то правда, – кивнул Виталя и опять уселся на ящик возле дерева, время от времени бросая внимательные взгляды на моего противника. Тот, продолжая подвывать, с помощью своего напарника неуклюже ковылял в сторону траншеи.
– Ты меня им не отдал, что дальше планируешь делать? Они это так не оставят, сам знаешь.
– Знаю, до завтра всё равно никто больше не заявится, далековато. Этот визит – исключение.
– Не будет у вас времени до завтра, – вздохнул я и тоже сел на свой ящик. – Уходить тебе надо до вечера. Забирай свою учёную братию и уходи…
– Что, «Буратины» подтянутся?
– Хуже, «Солнцепёки».
– А-а-а!.. Хрен редьки не слаще, тоже мне секрет выдал. И так ясно, что этим закончится! – отмахнулся он. – Что-нибудь придумаем, – и, опять подперев спиной дерево, закрыл глаза.
Но тут же встрепенулся:
– Ты ведь уже понял, что к своим вернёшься, а чего меня-то с собой не зовёшь?
– Не пойдёшь ты. Потому и не зову. Они, Виталя, тебе все пути отступления обрезали, нет у тебя выбора.
– Это точно, обрезали, – задумчиво покивал он, – а потом вдруг улыбнулся:
– Но ты, Саня, не переживай, будет у меня ещё полёт впереди. Видит Бог, будет!.. А ты, брат, иди, пора уже. Иди, и не думай обо мне плохо.
– Я и не думаю…
Друга я похоронил на той же полянке. Он так и лежал на ней. Один лежал. Никого больше обнаружить не удалось. Вывел людей из-под удара, а сам вернулся. Вернулся, чтобы совершить свой последний полёт.
Когда придёт время, я тоже вернусь сюда, чего бы мне это ни стоило. Я знаю это место и найду его, даже если здесь останется только чистое поле.
Вернусь и поставлю гранитную плиту. И будет на ней написано: «Вечного тебе полёта, Феникс».

«КНОПКА»
График, отображаемый на мониторе, дёрнулся до показаний в три пункта, но спустя мгновение опять вернулся на несколько сотых обратно. Глагер выдохнул. Нажимать кнопку, работу всей его жизни, пока было рано. Подключив звуковой сигнал слежения за графиками, который сразу же начал часто пикать, Глагер, с присущей ему аккуратностью и внимательностью, начал рассматривать кнопку.
Это была стандартная, заменённая ещё в прошлом году, круглая кнопка, с выпуклой поверхностью. До неё была кнопка меньших размеров, которую постоянно приходилось нажимать пальцем. Теперь же, можно было хлопнуть по ней ладонью, так как она выступала на несколько сантиметров от своей площадки, прикреплённой винтами прямо в стену. И, пожалуй, за всю историю работы Глагера нажимальщиком, это изделие было самым большим.
Звук, издаваемый системой слежения за графиками, начал утомлять Глагера, и он, кинув последний взгляд на кнопку, вернулся к наблюдению за монитором с графиками, отключив назойливое пиканье. Количество графиков разнилось день ото дня. Но нажимальщику они все были знакомы, и за всю историю его работы в Нажкно, он всегда аккуратно и вовремя нажимал на кнопку.
Сейчас же он наблюдал за шестью разными графиками и обозначенными системой пределами, выделяемыми яркими оранжевыми метками, по достижению которых необходимо было нажать на кнопку. И сейчас, в момент исполнения обязанностей нажимальщика, необходимость его действий словно ускользала от Глагера. Графики, то стремились к метке, то по непонятной воле электронной системы уходили вниз шкалы, вдаль от нужных пределов.
Но вот один из графиков достиг оранжевой полосы, остальные же лишь приблизились к нужным меткам. Как ощущал Глагер, вокруг исчезло всё, кроме ожидания нужного момента. Ни мыслей, ни образов, ни переживаний. И когда все линии зашли за пределы, нажимальщик спокойно отошел от монитора, подошел к стене напротив и нажал кнопку. Ничего видимого или осязаемого человеком не произошло в момент нажатия, кроме небольшого щелчка от срабатывания механизма кнопки, ощущаемого пальцем Глагера.
Вернувшись обратно к монитору, Глагер удостоверился, что все шесть графиков опустились ниже необходимой синей линии, и больше не «плясали», как прежде. Затем, он направился к терминалу, на котором работала коммуникационная программа и ответил на ранее пришедшую заявку о нажатие кнопки. В письме нажимальщик написал об успешно проделанной работе, и было уже собирался идти домой, как заметил еще одно письмо. Это не было заявкой на очередное нажатие. Подумав, что это не может оказаться ничем важным, Глагер ушёл с работы. Его рабочий день уже давно закончился.

Утром следующего дня, погода не радовала людей. Небо затянули низкие «свинцовые» тучи, но дождь всё не начинался. Тем не менее, Глагер явился на работу вовремя, в прекрасном расположении духа. Радостные воспоминания о прекрасно проведенном на кануне с семьей временем пасмурное небо было бессильно изгладить. А вот неожиданная гостья, в его рабочем кабинете, с кнопкой, вызвало сильное удивление.
— Доброе утро. — поздоровалась девушка.
— Здравствуйте! — уверенно воскликнул Глагер.
— Мы, видимо с вами еще не знакомы, меня зовут Стергера, я являюсь администратором отдела по корпоративному руководству нашей компании и вчера направила вам письмо с запросов отчета о проделанной вами за день работы.
— Возможно. — ответил Глагер, нахмурив лоб. Он вспомнил, что действительно не прочитал одно письмо, которое пришло много позже официального окончания его рабочего времени и поэтому не стал его читать.
— Будьте добры, покажите мне свою программу для коммуникации? — требовательно сказала Стергера.
— Простите, а у вас есть допуск? — попытавшись сопротивляться, спросил Глагер. Девушка не вызывала у него доверия.
— Разумеется.
— Тогда мой терминал, как раз, позади вас, и вы можете сами открыть программу. — предложил Глагер.
Не раздумывая ни секунды, Стергера вскочила со стула и подошла к терминалу. Открыв коммуникационную программу и немного отодвинувшись от экрана, чтобы Глагеру было видно, показала пальцем на экран.
— Вот это письмо! Вы даже не потрудились его прочесть. — с чувством одержанной победы, словно речь шла о спасении вселенной от неминуемой катастрофы, сказала незнакомка.
— Да, вижу. — согласился Глагер, но заметив, что пришла очередная заявка на нажатие кнопки, сам подошел к терминалу, отодвинув свою непрошенную гостью.
Стергера смотрела на оттолкнувшего её нажимальщика вначале с удивлением, но, подумав о том, что Глагер с таким рвением кинулся заполнять отчет из-за осознания допущенной ошибки, отошла на пару шагов от терминала, сказав:
— Вы совершенно верно поняли на счёт отчета, он должен быть заполнен незамедлительно. — и собралась было отправиться в свой кабинет, как Глагер произнёс:
— Отчёт подождет, у нас тут есть дела куда более неотложные, пришла заявка на нажатие кнопки.
— Причем тут какая-то заявка? Я Вам объясняю: предоставление отчёта о ежедневной проделанной работе является обязательным и первоочередным делом любого сотрудника нашей организации. Все ваши заявки подождут. — не унималась Стергера, начиная злиться на собственные не оправдавшиеся ожидания, в которых, по ее твердому убеждению был виноват нажимальщик.
— Если мы не нажмем своевременно кнопку, то последствия для нас будут куда более серьезными, чем не вовремя сданная писанина. — ответил Глагер. Затем показал на монитор, висевший на противоположной от кнопки стене, и направился к нему. Стергера, будто бы заворожённая, направилась за нажимальщиком. — Вот здесь у нас сегодня пять графиков, которые должны все, как один, перескочить вот за эти оранжевые метки, тогда нам нужно будет подойти вон к той кнопке, — Глагер рукой показал на стену, где красовалась кнопка и направился к ней. — Графики в норме, можно нажимать. — со словами объяснения Глагер, будто бы преисполненный некоторого духовного просветления нажал на кнопку.
— И это всё, чем вы тут занимаетесь? — оглядевшись по сторонам спросила Стергера, когда после нажатия кнопки она не увидела каких-либо событий, которые, по её мнению, должны были обязательно случиться.
— Да. — с гордостью ответил Глагер.
— Что ж. Тогда принимайтесь немедленно за отчёт, думаю, что вам не составит труда его написать.
Усевшись удобнее за терминал, Глагер весь отдался составлению отчёта. Тот, получился к удивлению Стергеры, достаточно объемным, с описанием непонятных ей терминов и каких-то цифр. Когда же Глагер закончил диктовать, компьютер отправил отчет, а Стергера, к радости нажимальщика, покинула его кабинет. Глагер, не до конца поняв, кто такая была Стергера, набросал к вечеру еще один, точно такой же отчет, чтобы на случай очередного запроса со стороны руководства тут же отправить его. А потом, приняв новое положение вещей, составил еще несколько отчётов изменяя фразы, цифры и термины. Выстроив их в определенной последовательности, чтобы те повторялись лишь каждые полторы неделе, задал компьютеру задачу их отправки ежедневно, без одной минуты до окончания рабочего времени.

Вечером того же дня, робко постучав в дверь кабинета с табличкой «Новбо директор «Нажкно», Стергера вошла к руководителю организации. После скромного приветствия, она начала с упоением рассказывать о том, как прошел рабочий день, не забыв похвалить одних и поругать других. В самом же завершении своего повествования, Стергера остановилась на нажимальщике:
— Представляете, этот человек на столько не обременён работой, что даже не пожелал отправить вовремя отчёт, о том, чем он там занимался весь день. Но я подсуетилась и выяснила, что вся его деятельность сводится лишь к нажатию какой-то древней кнопки, когда в коммуникацию приходит заявка. Что он делает весь оставшийся день и почему у него не осталось времени на выполнение вашего нововведения с отчётами, мне не удалось пока выяснить.
— Ну что, вы, Стергера. Коллектив, кроме вас и меня, люди проработавшие здесь не один год, им сложно в один момент перестроить свое отношение к работе. Надо им дать время. — ответил директор.
— Я уверена, сегодня вечером отчёта от него тоже не последует. — не унималась Стергера.
— Что же, раз всё так действительно здесь запущено, то нам не следует потакать подобному поведению. — отреагировал Новбо, после чего сделал паузу, размышляя о чем-то. — У вас есть примерное понимание о том, как мы можем сократить штат? — сменил тему разговора Новбо после паузы.
— Да, разумеется, — тут же, с радостными интонациями в голосе ответила Стергера. — есть несколько работников, типа того, нажимальщика, без которых мы великолепно обойдемся.
— Вот и замечательно. — сделал вывод директор, отдав все решения по увольнениям на откуп своей помощнице. Сам же предался приятным размышлениям о тратах на грядущий большой заработок, после получения премии за оптимизацию расходов.

* * *

Войдя в кабинет с кнопкой, следующим утром, Стергера заметила, что помещение у нажимальщика было одним из самых больших, среди прочих. Не став задумываться о причинах этого, Стергера направилась сразу к Глагеру, который внимательно всматривался в монитор.
— Итак! — произнесла девушка вместо приветствия. — Руководство приняло решение о сокращении штата в нашей организации.
— Да, хорошо. — спокойно ответил Глагер, не понимая интонаций Стергеры, направленных в его стороны, продолжая заниматься изучением графиков.
— Замечательно, если вы считаете подобное стечение обстоятельств хорошим. Потому что для вас, я бы не назвала это благой вестью.
Не обращая внимания на слова коллеги, Глагер откатился на стуле к противоположной стене кабинета, и встав, нажал кнопку, вслух заключив: «Замечательно!». Стергеру взбесило безразличие нажимальщика к её словам. Настроение девушки было окончательно испорчено. Больше всего её выводило из себя то упоение, с которым Глагер выполнял что-то непонятное, по мнению Стергеры, абсолютно не важное и не нужное. Видимо от этого её следующие слова прозвучали достаточно злобно и в некоторых оттенках мстительно:
— Вас уволили, если до вас еще не дошло!
— Что? — переспросил Глагер, который услышав какие-то слова в свой адрес еще не осознал всю их полноту. Следующим же, в его мыслях, появились соображения о работе, которую требовалось выполнять следуя строгим правилам, а если он получался уволенным, то кому теперь доверят его обязанности. Кому следует рассказать о всех тонкостях нажимания именно этой кнопки.
Стергера, стараясь своей позой и выражением лица, с безвкусно наложенным наспех макияжем, выдавать себя за победительницу больше не говорила ни слова. Тишина затягивалась. Стараясь как-то прервать гнетущую паузу, Глагер тихо переспросил:
— А как же кнопка? Кто-то, ведь, должен Её нажимать.
— Это уже не ваша забота. — торжествуя заключила Стергера. После чего сделав лицо, как можно серьезней продолжила. — Вы можете идти, не задерживайтесь.
— Но, вы не понимаете... Постойте, я вам сейчас быстро всё объясню.
— Не стоит…
Не обращая более внимание на возражения девушки, Глагер начал спешно объяснять принцип, по которому нужно работать с графиками на мониторах. Затем, как ему показалось, перешёл к любимому Стергерой оформлению документов до и после нажатия кнопки. Но после нескольких угроз вызвать охрану, на которые Глагер не обращал никакого внимания, Стергера всё же сдержала слово вызвав службу безопасности.
Глагера буквально вынесли на руках из здания, пока он сопротивлялся и громко выдавал весь запас своих обширных знаний. Все его слова окружающие воспринимали, как причитания и жалобы на произошедшее с человеком, которому крупно не повезло, потеряв хорошую работу, о которой он переживал до последнего. Оказавшись за дверьми, Глагеру удалось взять себя в руки, хотя он и представлял весь ужас произошедшего с ним, а главное то, что теперь ожидало всех тех, кто остался работать, не покладая рук и усилий. Но постояв еще немного перед закрытыми теперь перед ним дверями, всё же направился домой, твердо решив, что несколько недель не будет даже вспоминать о произошедшем, посвятив себя отдыху.

Попытавшись утром следующего дня связаться с директором «Нажкно», Глагер ощутил всю бесполезность публичных каналов связи. Так или иначе оказывалось, что электронные автоответчики водили его по кругу объясняя, что для связи с высшим руководством, изначально следует сделать что-то невообразимое или невозможное. Тогда Глагер решился воспользоваться давно известными ему прямым контактом с кабинетом директора, благо он, в отличии от своих владельцев, за многолетнюю историю предприятия не менялся.
Набрав номер, программа коммуникации установила соединение с кабинетом Новбо. Изображения не было, но через пару секунд Глагер услышал удивленный голос директора:
— Да, я на связи.
— Доброго утра, Новбо. Вас беспокоит Глагер, хотел бы вам рассказать про кнопку…
Руководитель «Нажкно», не поняв, кто ему звонит, какое-то время внимательно слушал бывшего нажимальщика, который рассказывал про важность нажатия какой-то кнопки, вываливая на директора гигантский поток технической информации, в которой тот ничего не понимал. Не став больше слушать звонившего, Новбо прекратил сеанс связи, запретив дальнейшие вызовы от Глагера. Поразмышляв немного над произошедшим заключил для себя, что подобные люди всего лишь лентяи, ничем особенно серьёзным, кроме разговоров не занимающиеся. Вызвав Стергеру распорядившись убрать из его кабинета любые устройства связи, так как работать с ними обязанность его референта.
Несколько следующих дней прошли совершенно спокойно. Ничто не тревожило Новбо. Отчеты, от различных отделов «Нажкно», оказывались у Стергеры, которая аккуратно, и главное для неё вовремя, передавала их директору. В самих же отделах, у людей создавалось ощущение, что всё предприятие только и делает, что отчитывается перед руководством, бросив заниматься своими делами.
Как-то, под вечер одного из дней после увольнения Глагера, когда Новбо уже заканчивал работать с очередной сводкой, Стергера неожиданно появилась на пороге директорского кабинета:
— Вас к связи требует какая-то служба, кажется из компании Клос.
— Клос? Да, это одни из наших партнёров. Они не уточнили, по какому вопросу? — раздраженно не отнимая взгляда от монитора, на котором был открыт отчет, уточнил Новбо.
— Нет.
Быстро поднявшись, Новбо вышел из кабинета, про себя проклиная своё же собственной решение переставить коммуникатор в кабинет Стергеры.
— Директор Нажкно слушает вас. — сказал Новбо в коммуникатор, сразу же отключив передачу изображения.
— Добрый вечер. — ответил сухой, безэмоциональный голос. — Уже трое суток прошло с тех пор, как вам была отправлена заявка для нажатия кнопки, но никаких действий с вашей стороны, к сожалению для нас, так и не последовало. Вся телеметрия и необходимая дополнительная информация передается вам непрерывно. Хотим лишний раз напомнить, что из-за отсутствия нажатий, мы несем определенного рода убытки. Во избежание последующих проблем между нашими организациями, предлагаем вам соблюдать условия договоров и нажимать кнопку своевременно. — после последнего слова связь завершилась, не давая директору хоть что-то сказать в ответ.
Посмотрев на Стергеру, директор сделал ехидную улыбку, после чего начал объяснять своей помощнице, что в данном случае с ними связалась автоматическая служба их партнёра и беспокоить его по такому пустяку впредь не следует. Дальше он разъяснил своей помощнице, как он не покладая рук трудится над анализом отчётов и что таким же образом должны поступать все прочие сотрудники предприятия, в том числе и Стергера. Тревожить его в будущем он приказал лишь по поводу разговоров с людьми его уровня и статуса, после чего направился в свой кабинет. Но на половине пути остановился, повернувшись к Стергере, дежурно улыбнулся, сказав: «Кнопку, всё же, нажмите, чтобы к нам, в дальнейшем, не могли предъявить претензий».
Являясь исполнительным работником, Стергера, после разговора с начальником, сразу же направилась в помещение с кнопкой. Войдя в просторный кабинет, свет в котором автоматика включила сразу же, как обнаружила присутствие человека, девушка, без лишних раздумий и переживаний подошла к кнопке и нажала на неё. Ничего не произошло. Никаких звуков, вспышек или еще чего-нибудь подобного, что хоть как-то можно было бы выдать за результат нажатия — не было. Смутно вспоминая об объяснениях Глагера, Стергера подошла к монитору, расположенному на противоположной стене, но не найдя там ничего интересного, кроме быстро «пляшущих» разноцветных графиков, пожала плечами. Затем еще несколько раз нажала на кнопку, и более, не утруждая себя размышлениями, направилась к выходу.

На следующее утро, не успел Новбо притронутся к своему напитку, как вездесущая Стергера, вновь попросила подойти его к коммуникатору. В очередной раз, признав собственную ошибку с перемещением прибора связи к помощнице, Новбо покорно проследовал за Стергерой.
— Я на связи! — громко заявил директор «Нажкно».
— Будьте здоровы! — поздоровался с ним директор «Клос» — Оск.
— Чем могу быть вам полезен? — усаживаясь поудобнее в кресло Помощницы, спросил Новбо.
— О, вы многим нам полезны, господин Новбо. Хотелось бы обсудить с вами непосредственно события последнего времени. — ответил бодрым и уверенным голосом Оск.
Задумавшись над тем, что могло происходить в последнее время и кем является человек, так твёрдо разговаривающий с ним, Новбо сделал большую паузу в разговоре.
— Здоровы будьте, и вы! — на всякий случай, вежливо ответил Новбо, стараясь оттянуть момент, когда собеседник прояснит для себя его неведение о теме разговора.
— О. Вы, видимо, еще не в курсе. Я вам помогу. — продолжил разговор в менторском тоне Оск. — Несколько дней назад, на наши заявки, не последовало нажатие кнопки. Но зато вчера, словно прорвало платину, в самый неподходящий момент кнопка была нажата столько раз…
— Да, мы умеем заниматься своим делом. Видимо были довыполнены все заявки, поступившие от вас. — перебил пояснением Новбо.
— А. Вот оно что. — ответил Оск и подбирая правильныеслова для нужного ему развития разговора сделал паузу, в которую Новбо продолжал:
— Я не до конца понимаю, в чём состоит суть проблемы. Кнопка была нажата согласно заявкам.
— Кнопка была… не то, чтобы нажата, она была нажата несвоевременно, не согласуясь с моментом, когда, она должна была быть нажата. Мы получили достаточно серьезные повреждения оборудования, что приведет в итоге к убыткам, которые, разумеется, мы потребуем возместить вашу организацию.
— Ну, знаете ли, это слишком громкие заявления. Мне и так сейчас пришлось оторваться от своих дел, чтобы обсуждать вздор про эту никудышную кнопку. Заберите её вообще у нас, если она вам так важна, думаю, вы найдете, что с ней делать!
— Так и поступим. Договорились. — ответил Оск спокойным тоном, после чего тут же прервал связь.
Поймав на себе удивленный взгляд Стергеры, Новбо лишний раз ей напомнил, что ему некогда, и он должен погрузиться в отчеты, после чего отругал ее за несвоевременную подачу ему информации об этой злощастной кнопке и вернулся в свой кабинет.
Из отчётов, изучаемых директором, выходило снижение прибыли «Нажкно». Поразмышляв, недолго, Новбо решил, что теперь момент смены места работы может наступить неожиданно, и чтобы не быть застигнутым врасплох, он подготовил несколько рекомендательных писем самому себе. К вечеру, заполучил подписи всех основных владельцев предприятия под собственноручно изготовленными рекомендациями. Из писем следовало, что Новбо, являясь профессиональным управленцем, смог предотвратить в «Нажкно» излишнее расходование средств предприятия на содержание и обслуживание неиспользуемого оборудования. Несколько графиков, устремивших свои цветные линии высоко вверх, по мнению Новбо, подчеркивали его неоспоримые преимущества руководителя.
На следующий день, трое человек прибывших из «Клос», демонтировали кнопку. Это событие так сильно порадовало Стергеру, что она даже придумала новый отчёт, в котором выразила всю свою радость от избавления от лишнего и не понятного на предприятии. А директор, увидавший творение своей помощницы, позвал её в свой кабинет, где они вместе проработали похожие отчёты для всех отделов и каждого сотрудника по отдельности.
После обеда, Новбо с удовольствием начал разбирать финансовые графики, которые все, как один, устремляли свои линии книзу. Нашёлся, правда, один из отчётов, где линия неуклонно шла вверх. Директор, даже было, успел порадоваться, но прочитав название документа пришёл в еще большее уныние — это оказался отчёт о затратах на составление документации, требуемой руководством.
Понимая, к чему всё идет, директор вновь вызвал Стергеру:
— Дорогая Стрергера, видимо это предприятие, не смотря на все мои титанические усилия, не будет в дальнейшем также успешно. — аккуратно начал Новбо. — Как бы я не старался, но увы, здесь близится закат. В общем, если у вас есть возможность, то начинайте уже подыскивать себе другое место. — закончил директор, осознав абсолютное непонимание помощницы его слов.
— Да, хорошо. — лишь сказала Стергера, после чего направилась к выходу.
Сам же Новбо, оставшись в кабинете один, написал ответ согласия на предложенную кем-то должность руководителя, не известной ему пока фирмы «Дёргорыч», занимающийся переключением, каких-то рычагов.

Встав пораньше, Глагер с большим удовольствием приготовился к первому, на новом месте, рабочему дню. К его удивлению, то, чем он занимался в «Нажкно», было востребовано много где ещё. Мало того, оказалось, что за нажатие кнопки можно было получать неплохие деньги. Поэтому, когда с ним связался Оск, и предложил зарплату в два раза больше, чем у Глагера была на прежнем месте, тот без раздумий и сожалений согласился. Единственное, что оставило в его душе осадок, так этот тот факт, что он не смог донести важность своей работы до бывшего директора.

07 октября 2025 года
06:49 SAMT

– Давайте вот эти, беленькие, пять штук, пожалуйста. Да-да, в упаковку и в бумагу сверху, мне в театр. Чтобы достояли до конца спектакля, – с какой-то оправдывающейся интонацией говорила она.
Анечка Сазонова расплатилась за букет и выскочила из подземного перехода на перекрестке «Чеховской», «Тверской» и «Пушкинской», где обычно покупала цветы. До многих театров отсюда было рукой подать или ногой дотопать, кому как нравится.
Сегодня она торопилась. Прохожие спешили в церковь в рождественский сочельник, а она – в театр. Театр был ее храмом. Обычно в выходные и праздничные дни удавалось спокойно пройтись по центру, выпить капучино или карамельный раф, откушать десерт. Ей нравилось это устаревшее слово «откушать», от которого веяло дореволюционными временами, иным укладом и скоростью жизни. Анечка трудилась в библиотеке и слыла любительницей классической литературы.
Но сегодня в доме были гости, две супружеские пары родительских друзей, которые всенепременно просили Анечку «что-нибудь сыграть», и отделаться от них было не так-то просто. Нет-нет, она с уважением относилась и к кругленьким и румяным Петру Аркадьевичу и Анастасии Владимировне, и к сухощавым Вениамину Андреевичу и Лидии Карловне, которые высоко ценили ее музицирование. Но театр… Самым страшным кошмаром, изматывающим несчастную девушку, был тот, в котором она опаздывала на спектакль или вовсе пропускала театральный выход по забывчивости. В реальности Анечка опоздала однажды, перепутав время начала спектакля в выходной день. В тот самый театр, куда сердце и ноги неумолимо влекли ее сегодня.
Еще одной страстью Анечки была музыка. Она играла на фортепиано и сочиняла мелодии. Но кому об этом расскажешь? Прагматичные родители не разделяли ее интереса, подружки помышляли о кавалерах, и иные мысли у них считались «старомодными» и «непрактичными». «Если бы ты хоть деньги на этом зарабатывала», – уныло тянула эффектная брюнетка Лина, соседка по лестничной площадке. Анечка же любила сам процесс творения и авторских терзаний. В глубине души ей хотелось и славы, и известности, но в первую очередь – интереса к ее музыке, а не денег, вернее, не только денег. Писать на заказ не получалось, связей у нее не было, так и работала – в стол. Музыка требовала вдохновения, за вдохновением Анечка ходила в театр.
Больше всего она любила приходить в театр с цветами. Это создавало дополнительное ощущение праздника – возможность подарить радость актеру или актрисе, которые произвели на нее наиболее сильное впечатление в спектакле или «по совокупности заслуг». Благодарность переполняла, хотелось протягивать цветы на сцену во время поклонов, рассказывать актерам лично о пережитых эмоциях. Чаще всего признательность во второй или третий поход на спектакль находила выражение в розах и хризантемах, реже – в иных цветочках. Иногда она не выдерживала и ждала кого-то на служебном входе, торопливо и восторженно говорила в течение минуты или двух, затем раскланивалась с актерами и в приподнятом настроении возвращалась домой. Это случалось редко, потому что подойти Анечка решалась только к тем представителям актерской профессии, за кем наблюдала на сцене не один год, неоднократно пересматривая все доступные спектакли. Насмотренность роднила ее с объектами восторга. Они уже не казались жителями другой планеты, чужими и далекими существами. Ее всегда удивляло, как по окончании спектакля актеры спешили к машинам и метро, обгоняя ее, в джинсах и бейсболках, в теплых шапках и кожаных куртках, в футболках и кроссовках. Заканчивалась театральная магия, и все возвращались к будничной жизни.
Анечка ходила в разные театры, знакомилась с репертуаром, узнавала актеров и режиссеров, неоднократно замечая, что в новое место никогда не тянет так сильно, как туда, где уже есть любимые постановки, где служат люди, чье мироощущение она разделяет.
Лина долгое время думала, что Анечка млела от любви к какому-то актеру, спешила на спектакли с его участием и исключительно его одаривала цветами. Попытки Анечки объяснить подруге, поправляющей десять раз на дню макияж, что она посещает не единственный театр, цветы дарит разным людям, и что именно театр служит для нее источником вдохновения, необходимым для создания музыки, не увенчались успехом.
Вдобавок коллега Аглая во время совместных обедов постоянно рассказывала про подругу своей матери, которая впала в депрессию от любви к известному и давно женатому артисту, предрекая Анечке подобную судьбу. После выхода очередного фильма или «культурного похода» подруги и коллеги периодически плотоядно рассказывали о фигуре или смазливой мордашке того или иного актера, «он такой красавчик», «с таким парнем я бы сходила на свидание», что претило Анечке. Наполненность, освещавшая любые внешние данные, всегда привлекала больше. Но подобное мнение тоже стоило держать при себе, поэтому она чаще благоразумно отмалчивалась.
Сегодня букет предназначался Игорю Антокольскому, которого девушка помнила с детства по сериальным ролям, но «рассмотрела» только в театре. Анечка была убеждена, что современное кино не дает объективного представления об актерском таланте. Режиссеры эксплуатировали определенную внешность или типаж сначала доброго/злого героя, золушки или стервы, со временем актеры переходили в возраст родителей и начальников главных героев, чиновников, соседей и т.п. В театре Антокольский поразил ее очаровательной естественностью существования в любой роли. Эта непринужденность выглядела настолько убедительно, что созданные им образы заставляли задуматься и долго не отпускали.
В их театре премьера. Новый год, новый спектакль. Символично. А она безбожно опаздывает. На высокой скорости Анечка пролетела нужный поворот, свернула во дворы. Пришлось замедлиться, осторожно ступая по заледенелому участку дороги. По обеим сторонам чернели корпуса машин, и еще один джип светил фарами прямо в лицо. И некуда было деться с этой обледенелой дороги. Но водитель джипа не поехал дальше. Можно спокойно выдохнуть и продолжать путь, пытаясь поспешать медленно. Она вывернула за театром. Встречная женщина в норковой шубе с отчаянием в голосе спрашивала, «Где же тут выход?». Анечка, не останавливаясь, махнула рукой в ту сторону, откуда пришла. В горле пересохло от быстрой ходьбы. Нос обжигал холод.
Она успела ко второму звонку. Скидывая второпях пуховик, услышала доброжелательный вопрос гардеробщицы: «Цветочки оставите до антракта?».
– Да-да, – быстро ответила Анечка, запихивая шарф в рукав пуховика.

***

На поклонах его внимание привлекла девушка в черной водолазке. К груди она прижимала букет белых роз, будто в кромешной ночи горела свечечка. Длинные каштановые волосы окутывали плечи. Она чем-то напоминала девушек из его юности: то ли выражением искреннего удовольствия от искусства на простом лице, не похожем на хищнический оскал современных столичных акул, то ли незатейливой одеждой, то ли стремлением делиться и дарить.
Поклоны закончились слишком быстро. Кроме белой свечечки-букета иных цветов в зале не оказалось, но девушка так и осталась стоять в проходе с вопросительным выражением на лице. Видимо, думала, что они выйдут еще раз. Да, в премьерном спектакле поклоны получились скомканными. Но это не столь существенно, отрепетируется.
Тяжело рухнул занавес, разделив мир актеров и мир зрителей. Антокольский устало улыбнулся коллегам и быстрыми шагами направился в гримерную. Премьерные спектакли выматывали до донышка. Хотелось поскорее выйти в сумрак и свежесть январской ночи. Но не вышло. Зашел режиссер, он имел обычай нескольких первых показов «разбирать полеты», указывать на то, что нуждалось в доработке, но и хвалить тоже. Антокольский любил Витю, который был немногим старше по возрасту и никогда не держался начальственно. Виктору удавалось сочетать строгость и простоту. Он делал скрупулезные замечания, после которых хотелось доработать, оправдать доверие. После ухода режиссера, Игорь взглянул на телефон, высветилось несколько пропущенных звонков и сообщение от Лены с просьбой купить хлеба.

***
Анечка выходила из зала в растерянности. Никогда еще ей не приходилось видеть таких коротких и скомканных поклонов. Все произошло слишком быстро, и драгоценный букет продолжал оставаться у нее в руках, расточая запах летнего сада.
Застегнув ярко-желтый пуховик и накинув капюшон на голову, Анечка выскочила на освещенную площадку перед театром, закутала букет в шарф и побежала направо. Она пыталась найти служебный вход. Безуспешно. С той стороны его не оказалось. Девушка вернулась, с трудом открыла тяжелую деревянную дверь театра. Неподалеку маячил бесстрастный охранник. «А где у вас служебный вход?» – выпалила она. «Налево и за угол» – безучастно отозвался страж порядка.
Инструкция оказалась точной, и Анечка застыла перед вратами святая святых. Раз в две-три минуты железные двери открывались, выпуская актера или сотрудника. Но Игоря среди них не было. Некоторые уходящие бросали быстрый взгляд на девушку и продолжали движение. Никто не курил и не останавливался поболтать. Около входа чернела пасть мусорки. Анечка поднимала глаза в небо, которое зимами смотрелось совершенно удивительно, будто тоже припорошенное снегом, сизоватое или белесо-желтовато-коричневатое. Такое никакими словами не опишешь. Было так холодно, что у Анечки даже глаза замерзли. Мороз схватил ее за икры, поднялся по коленям и опустился к ступням. Ледяной воздух выстудил всё внутри. Определенно, погода и легкая для такой зимы одежда не располагали к долгому ожиданию у «служебки». Когда Анечка взглянула на часы, оказалось, что прошло уже тридцать минут. Дальше начали стучать зубы. С желанием передать цветы Антокольскому и сказать пару теплых слов пришлось окончательно распрощаться. И домой цветы не возьмешь: родители будут расспрашивать о поклоннике. Не расскажешь же им о театре и букете для актера – засмеют…
С тяжелым сердцем Анечка распаковала букет, закрутила в шарф озябший нос, и через силу поставила розы в урну на квадрат подтаявшего снега. Пройдя пару шагов, она обернулась напоследок на пустую «служебку», оставленные цветы, и зашагала быстрее.

***

Антокольский вырвался в черный прямоугольник ночи. Под ногой неярко белел притоптанный снег. Из мусорной урны около входа маячили белые розы. Прозрачная упаковка уже начала запотевать. Жить цветам оставалось недолго.
Игорь остановился, внутри сработал стоп-сигнал. Почему эта свечечка букета так рано угасает, не успев никого обогреть? Наверное, девушка в черной водолазке ждала Славика или Тёму и не дождалась. А жаль, право. Славик недавно развелся и переживал непростые времена, а Тёму за три дня ввели в спектакль, и он очень нервничал. Любому из них этот букет немного поднял бы настроение. Были еще Юля и Клавдия Арнольдовна, но Юле цветов еще не дарили ввиду молодости и второго спектакля в карьере, а Клавдии Арнольдовне уже не дарили по прямо противоположной причине.
Игорь торопился, но цветы из урны смотрели на него с невыразимым упреком. И почему его задела эта история? Нерасторопная девушка не успела подарить цветы кому-то из юношей, пусть даже Юле или Клавдии Арнольдовне. И что с того? «Но она мерзла при температуре минус двадцать пять, – неприятно затянул другой внутренний голос, – это было важно». Важно для кого? Для девушки, для юношей? Не для тебя же? – едкий первый голос подтрунивал над Антокольским. Несмотря на справедливость внутренних замечаний, Игорь не мог пройти мимо, а стоял в растерянности. Белые цветы на фоне черной урны.
Антокольский схватил озябший букет из пустой мусорки, обтер кончики цветов и упаковки салфеткой и решительно двинулся на второй этаж.
– Клавдия Арнольдовна, – тихонько постучал в дверь Антокольский.
– Входи-входи, Игорек, – ласково отозвалась старейшая актриса театра, восьмидесятилетняя Бессонова. Она сидела у гримерного столика, поправляя седые букольки волос. Ее лучшие годы и роли уже прошли. Звезда трех советских фильмов семидесятых годов после перестройки снималась мало и преимущественно в эпизодах, да и то последний сериал с ее участием прошагал по телеэкранам не меньше десяти лет назад. В театре у Клавдии Арнольдовны дела складывались лучше. Она выходила на сцену в трех спектаклях, в том числе и в сегодняшней премьере.
– Это вам, – протянул опаленные морозом цветы Антокольский, – девушка на служебке передала.
– Ой, врешь ты все! – кокетливо рассмеялась Бессонова, – Наверное, поклонница какая принесла, а ты решил старухе передарить, чтобы твоя Леночка не ревновала. Но букет взяла с явным удовольствием, поднесла к сухонькому лицу и, зажмурившись, вдохнула тонкий аромат. Гримерную наполнил запах цветущего сада, почти как в родительском доме в Туле, подумал Игорь.
– Клавдия Арнольдовна, – Антокольский посмотрел на старшую коллегу с укоризной, – ну, какие поклонницы? Мне пятьдесят лет, через месяц стану дедом, дедом, представляете! А вы говорите, поклонницы… Посмотрите, седой уж почти, – он склонил голову в ее сторону, – скоро только Фирса играть и останется…
Бессонова беззвучно рассмеялась.
– Ох, Игорек, мне бы твои годы!
– Да, девушка хотела взять автограф для мамы. Сказала, что ее мама очень любит два фильма с вами, «Дорога» и «Куда глаза глядят». Но не дождалась, потому что замерзла. И очень просила меня передать. Я надеялся, что вы еще не ушли.
– А что за девушка? – почему-то поинтересовалась Бессонова.
Отыграв первое действие как по нотам, на втором Антокольский не дал себя подловить.
– Девушка как девушка, в коричневой дубленке. Я недолго ее видел.
– Ох, уж эти мужчины! – расхохоталась Клавдия Арнольдовна.
Сначала Антокольский хотел описать девушку ровно так, как она ему запомнилась, но вовремя спохватился, – как при минус двадцати пяти он мог видеть водолазку и юбку?
Он чмокнул старушку в морщинистую щеку и развернулся к двери. «Не засиживайтесь», – сказал Клавдии Арнольдовне на прощание. Игорь успел заметить радость Бессоновой, это искреннее, почти детское счастье от нескольких замерзающих цветочков и утвердился в верности принятого решения. Он передал затухающую свечку девушки в черной водолазке тому, кому она была нужнее всего в этот вечер.
Клавдия Арнольдовна жила одна и не торопилась домой, обычно уходя из театра последней. Ее единственный сын работал на севере и редко навещал мать. Стены театра и люди вокруг давали эффект присутствия в «большой жизни», который заканчивался по возвращении в пустую квартиру. А благодаря этим цветам Клавдия Арнольдовна будет держаться, зная, что она еще нужна молодым девушкам и их мамам.
Антокольский с удовольствием прогулялся до машины. «Не забыть купить хлеба» – напомнил себе, разогревая двигатель.

***
И взметнулась от клавиш, и разлетелась по комнате мелодия, пронзительная, как январская морозная ночь, как игра Игоря Антокольского в премьерном спектакле, как белые розы у «служебки» театра в мусорной урне.