Заявки - литература

Он проснулся на рассвете, когда рыбаки, громыхая вёдрами, тяжёлой поступью проходили по подмосткам. Грубая ругань, скрип канатов и хлюпанье резиновых сапог дали ему понять, что наступило особое время - завтрак. Неуклюжей вальяжной поступью, переваливаясь с боку на бок и ощущая под собой прохладный песок, он нагло поплёлся за самым последним рыбаком, - ворчливым мужчиной в оранжевой шапочке.
- Опять ты? - донёсся знакомый хриплый голос. - Сутки, небось, ждал меня, пройдоха.
А дальше - грохот бочек, гогочущий хохот и запах дешёвого табака. Старое судно содрогалось вместе со своими обитателями и лениво отползало от берега. Сначала было видно яркие контейнеры, дальше шли высокие неповоротливые краны, ещё дальше заканчивалась спокойная бухта, а ещё дальше... А дальше был океан. Такой большой, и, наверное, такой холодный. Где-то под самым небом вились чайки, солёные брызги задорно летели в лицо, а судно, пробудившись ото сна, привычным ходом шло, рассекая волны.
А что же он? Тот странный пассажир, что преспокойно взошёл на борт, не предъявив билета и с невозмутимым видом сидел теперь подле старого рыбака в оранжевой шапочке? Он не вызывал никакого возмущения у морских волков - мужчины каждый день видели этого любопытного господина, который с нескрываемым интересом вертел своей головой во все стороны и словно бы спрашивал: «а чего это вы тут делаете?».
Впрочем, вопрос этот он задавал больше из вежливости и желания поддержать разговор: ему и без лишних слов было ясно, что не успеет солнце дойти до зенита, как он выполнит свои ежедневные задачи.
И вот, внезапно, судно замедляется. Рыбаки начинают суетиться - вытаскивают сети. Лодка подрагивает от предвкушения предстоящей охоты, а мужчина в оранжевой шапочке начинает улыбаться и потирать руки.
- Подходим к косяку! - кричит чей-то басовитый голос. - Проверьте трал!
- В порядке! Что там?
- Сельдь!
А дальше на палубе - хаос. Сети кладут по две стороны бортов и цепляют лебёдкой. Что-то происходит, раздаётся протяжный скрип и через мгновение огромная белая сеть медленно тонет в морской пучине. Через минуту судно идёт уже полным ходом, а рыбаки медленно расходятся, оставляя палубу в полном одиночестве.
- Видишь, эвона как, - обращается к пассажиру старый знакомый в оранжевой шапочке. - Ты погоди, щас косяк пройдём и на твоей улице праздник будет.
Спустя часы звучит сирена и пассажир оживляется - это знак. Торопливо он спрыгивает с привычного насеста и смешно плетётся к борту. Он знает, что сейчас начнётся. Рыбаки горстями высыпаются на палубу и возобновляется полуденная суета. Визжат лебёдки и огромная белая сеть медленно появляется из океанских глубин.
- Да аккуратнее ты, балда, дождись пока крылья уберутся, а уже потом трал к слипу подтаскивай, - бормочет оранжевая шапочка и что-то коротко и грубо кричит.
Уже через полчаса сеть, сверкающая радугой на солнце от бьющейся внутри рыбы, втащена на палубу. Узлы расслабляются и вся морская фауна оказывается на борту. Тотчас знакомый нам пассажир оказывается в первых рядах и с жадностью набрасывается на рыбу. Судно сотрясается от смеха.
- Экоего нахлебника вы нам нашли, капитан, - гогоча, обращается один из морских волков к оранжевой шапочке. - Из-за него, небось, нам и ставят в протоколе недовес: ему дай волю, он тут весь свежак пожрёт.
- Не боись, салага, друг мой хотя бы не пьёт столько спиртного, сколько вы в одного выдуть можете.
День клонится к закату. На судне праздник - все обсуждают сегодняшний улов. И только гость задремал, устроившись подле своего друга в оранжевой шапочке. Старый капитан долго смотрит на своего компаньона, и только после идёт к остальным. Там его уже ждут.
- Как прибудем, придётся разбудить, - бормочет он. - Небось опять будет на пляже ночевать. Домик ему что-ль сколотить?
- Неужто прям домик? - смеются во весь голос рыбаки. - Может и нам для чаек скворечник какой-нибудь сварганить? Экий ноев ковчег у нас выйдет!
Все снова хохочут. И только один рыбак, ещё совсем молодой, незаметно подходит к капитану и спрашивает:
- И всё-таки, капитан, всё никак в толк не возьму, зачем нам на судне пеликан? Все же знают - дурная это птица для рыбака, прожорливая.
- Хороший ты малый, хоть и несмышлёный. - Ответил мужчина в оранжевой шапочке. - Прожорливая пеликан птица или нет - решать не нам. Если кто-то наверху сказал, что быть этой птице обжорой, значит на то есть великий замысел. Отбился он, летать не может, только бегает как курица. Что прикажешь с ним делать? Бросить? Э, нет, парень, у нас, морских волков, так не принято. Здесь, на моём корабле, все мы семья и помогаем друг другу, не важно, человек ты или пеликан.

https://disk.yandex.ru/d/715UxewGJgeZFw

                                                                    Не за что, ба

             Август месяц.

    У бабушки на кухне душно. Висит плотное марево — оно окутало весь город, прилипло к стенам, к коже, к дыханию. За окном солнце горит безжалостно, и термометр, кажется, застыл на двадцати восьми.

    Бабушка вздыхает. Осторожно наливает воду через ситечко, и поднимается запах чёрного чая — терпкий, узнаваемый, родной. Она всегда покупает только такой, всегда пьёт горячим, будто не замечая жары, и всегда наливает другим полные стаканы.

    Я смотрю на фарфоровый сервиз, на чашки с тонкими трещинками, и чувствую, как воздух становится ещё тяжелее. Душно. И вдруг кажется — эта тишина уже не про жару, а про что-то совсем другое.

    — Ба, всё в жизни циклично?

    Бабушка медленно встаёт, ставит чайник на стол и поднимает на меня глаза. Когда-то они были небесно-голубыми — светлыми, как весеннее небо, в котором хотелось утонуть. Теперь они поблекли, стали серыми, усталыми, и лишь лёгкий штрих голубого карандаша на веках все ещё хранит в них отблеск прежней глубины.

    — Да, — говорит она, чуть вздрагивая и пододвигая ко мне горячую чашку чая. Я замечаю, как мельком её взгляд скользит к фотографии в рамке над столом.

    На снимке прабабушка с прадедом — стоят, обнявшись, улыбаются так, будто впереди у них вся жизнь. Но прабабушки вот уже как два года нет, а прадеда я и вовсе не застала.

    Мама бабули вырастила меня. Носила на своих тонких маленьких руках, ругала, когда я капризничала, качала по вечерам, брала с собой на дачу и неизменно приносила тарелку клубники, пока я носилась по двору с соседскими собаками. Прабабушка была ужасно худой, смуглой, сморщенной, как в старых сказках, маленькой и невозможно хрупкой. А ещё была сильной. Та сила жила не в теле, а в сердце, как тихое пламя, которое даже смерть не смогла погасить.

    Я помню, как в последние месяцы жизни она улыбалась сухими губами и тихо-тихо шептала, что не хочет в землю, ведь там ничего хорошего нет. Помню её руки, тонкие, как корни старого дерева, пальцы, обтянутые морщинистой кожей, и тепло в глазах, когда она держала мои ладони и тихо спрашивала, как у меня дела.

    А бабушка в такие моменты смотрела на нас, прислонившись к дверному косяку и улыбалась, старалась не выдать себя, но глаза её блестели, и в блеске этом было всё — и боль, и любовь, и беззвучное прощание.

    Бабушка скучает по ней. И я тоже. Знаю, что по ночам она долго не спит, что плачет тихо, что ей тяжело и что курит она вдвое больше обычного. Вера Николаевна — так звали мою прабабушку — не одобрила бы такого, но бабуля так справляется со стрессом. Все мы справляемся по-своему.

    — Когда мама умерла, — хрипло произносит бабушка, разглядывая магнитики на белом гудящем холодильнике, — я тогда думала, что сойду с ума. Это было так тяжело.

    — Я знаю, — бормочу я, лишь крепче сжимая руками чашку. Фарфор обжигает ладони, в комнате жарко, воздух густой.

    — Когда ты говоришь, что жизни циклична, — продолжает бабушка, не глядя на меня, — я понимаю под этим то, что всё всегда возвращается. Люди, поступки — всё. Но только живые возвращаются, а к мёртвым ты сам однажды попадёшь. — Она тихо хмыкает и ведёт плечом, поворачивая ко мне голову. — Я всегда считаю, что жить надо, не жалея о сделанном, чтобы потом оно к тебе не вернулось.

    Я наклоняюсь к чашке и делаю глоток. Морщусь, потому что, кажется, обжигаю язык, но бабушка продолжает говорить дальше, а я не перебиваю. Люблю, когда она говорит.

    — Нельзя заставлять людей плакать, — произносит она, качая головой, будто у неё перед глазами всплыли тени давних ссор. — Нельзя заставлять страдать, изводить их…бесчеловечно это.

    — А если сам страдаешь? — я подаю голос.

    Бабушка щурится, всматривается в меня — и будто видит всё. В такие моменты мне кажется, что она всё обо мне знает.

    — Если страдаешь из-за кого-то, делай всё, чтобы потом не быть виноватым. Что если ты сделала всё, что было в твоих силах, а вот вышло так, что плохо тебе – не вини себя. Хоть чуточку, но от этой мысли легче станет.

    — А кто тогда виноват? — дую на кипяточный чай, и пар медленно стелется над чашкой.

    — Вы оба. Люди всегда виноваты вдвоём. — Она тихо усмехается, но без радости. — Глупые мы все такие, знаешь: плачем, ругаемся, кричим, отрицаем вину, бросаем всё, скучаем, а потом опять возвращаемся. А ведь можно всё это сократить – не страдать, а сразу – учиться на своих ошибках. Столько бы бед не случилось…— Она вдруг замолчала, наверное, обдумывая какой-то момент из жизни. — Иногда через себя нужно переступить. Уметь разговаривать, договариваться, решать проблемы. Прощать, жить дальше, расставлять точки над и, быть вместе или врозь. Не заставлять мучатся, чтобы не жалеть потом. Жить надо, чувствовать полной грудью, мириться надо уметь и возвращать долг тем, кто дорог…пока слишком поздно не стало. — Её глаза блестят — влажные, усталые.

    Я вспоминаю, как сильно она кричала на прабабушку иногда. Сейчас жалеет. Только просить прощения может у сырой земли, надеясь, что её услышат.

    Я жмурюсь. Голова кружится – жарко слишком. Горячее всё: воздух, пол, кружка, чай, в голове будто всё кипит.

    Мне плохо. Тупая боль где-то под сердцем, ногти впиваются в кожу на ладонях. Я выдыхаю.

    — Знаешь… — вдруг говорит бабушка тихо, голос чуть дрожит. — Спасибо тебе, моя дорогая. За то, что рядом. За то, что слушаешь.

    Она улыбается, но в улыбке — столько усталости, будто каждое слово даётся с трудом. Пальцы нервно касаются чашки, и та тихонько звенит о блюдце.

    — Когда ты рядом, мне как-то легче, — продолжает она, не поднимая взгляда. — А то иногда кажется, что всё давно прошло, и я осталась одна… А потом смотришь на тебя — и сердце отпускает.

    Она смотрит прямо в глаза – долго, мягко, с теплом, которое не нуждается в ответах.

    — Спасибо тебе, внученька. За твою доброту, за терпение… И за то, что умеешь прощать меня, даже тогда, когда я сама себе простить не могу.

    Я не отвечаю сразу. В горле ком, слова кажутся лишними. Хочется обнять, но я просто сжимаю её ладонь — тёплую, дрожащую, с тонкими виднеющимися венами.

    — Не за что, ба, — выдыхая, говорю едва слышно. — Я просто рядом.

    Она кивает и улыбается, будто услышала больше, чем я сказала. И в этой тишине пахнет чаем и чем-то домашним — тем, что называется любовью, когда слов уже не хватает.

    Август месяц. Жаркий, душный, как эта кухня. Чай остывает, августовский зной липнет к вискам, слова бабушки о цикле жизни звенят в ушах пустотой, а в груди — комок, который не проглотить. Я смотрю на её поблёкшие глаза, морщинки, на фото над столом и думаю о своём: о словах невысказанных, о руках, что недавно держала в своих, смолкших навсегда голосах, любви, растворившейся в мареве, о лете, которое уходит, оставляя след на сердце. Её утрата — зеркало моей.

    Циклично всё, да? Возвращается боль, тоска, слёзы — но не ты. А порой всё, чего так отчаянно желаешь, — на миг увидеть твоё лицо, коснуться тёплой руки, уткнуться в плечо и забыть, что мир без тебя пуст.

    Пожалуйста, возвращайся…

                                                                     Я скучаю.

Школьник между мирами
Когда прозрачный бокал на тонкой ножке выскальзывает из дамской ручки, никто не смеётся. Лишь слуги начинают суетиться быстрее обычного. Пользуясь моментом, господин поднёс даме другой бокал, по пути дав знак общему знакомому. Их представили. Дама назвалась леди Н. и оказалась прехорошенькой молодой девушкой, лишь недавно выскользнувшей из-под родительской опеки в высший свет. Господин позволил себе заметить, что и сам не так давно вырвался на волю, но невыразимо этому рад. Застенчивая улыбка стала его наградой.
Тусклая гостиная полнилась, лакеи расставляли столы для виста: джентльмены будут играть. Пока остальные мостились у рояля, господин занял место ближе к окну, непринуждённо откинувшись на спинку стула и даря всё внимание новой спутнице. Он надеялся, что его новый бархатный жилет и изящный монокль вкупе с густой копной белокурых прядей произведут несомненно хорошее впечатление. Судя по всему, надежды оправдались: леди Н. не отрывала от него огромных голубых глаз и, казалось, ловила каждое его слово. Они болтали. Перескакивая с темы на тему, с театра на моду, румянясь, бледнея, они в конце концов завели оживлённый разговор о литературе.
- Так вы, говорите, читали Шекспира? Отнюдь неплохо. Но я предпочитаю Байрона. Вы знаете, его поэзия… - он задумался на секунду. – Действительно волнует душу. Хотя ныне почтенный поэт заброшен нами. Все читают Китса.
- Немудрено, mon ami! Кто перед Джорджем падал ниц, встаёт, как только входит Китс! – третий голос проник в их беседу с остроумной репликой. Взгляды тут же обратились в сторону.
- Ах это ты, Тедди, шутник! – господин поднялся и пожал подошедшему руку. – Позвольте мне представить вас моей новой знакомой: леди Н. – мой хороший друг Теодор В. Прекрасный джентльмен, только не подпускайте его к выпивке.
- Можете звать меня Тедди. – джентльмен устроился на ближайшем стуле. – Не возражаете, если я закурю?
Леди Н. покачала хорошенькой головкой. В другом углу гостиной все увлечённо тянули ноты какого-то древнего романса, а за столами счастливчик праздновал победу в картах. Мирная светская картина. Господин махнул рукой:
- Конечно. Кури, Тедди, губи лёгкие! Никогда не поздно купить себе пару новых.
Ответом ему был смех. Теодор затянулся, а его собеседник лениво подметил:
- Не ожидал тебя увидеть здесь сегодня. На прошлом вечере ты мне изволил заявить о глубокой ненависти к подобным мероприятиям.
- Не бери в голову. Я посмотрю на тебя, когда ты проиграешься в пух и прах. Два дня потом мне пришлось терпеть обеды в «Фраскати», а ты ведь знаешь, как я люблю «Кафе-Рояль».
- Оттого-то, любезный Тедди, я никогда не играю. – он усмехнулся, отпивая из бокала.
- Туше.
Вечер продолжался. Беседа текла подобно звонкому ручью, переливаясь темами искусства и искря остротами, пока невзрачный лакей не приблизился к компании.
- Сэр, - обратился лакей к господину, - ваши спутники ожидают вас.
Господин в изумлении поднял бровь.
- Я прибыл один.
Лакей пожал плечами.
- Как, разве вы не видите их?
- Нет.
- Совсем?
- Вы шутите? – господин перестал улыбаться.
Тогда лакей подошёл ближе и внезапно вскричал:
- Не видите?! Так протрите глаза, сэр!
Семнадцатилетний Евгений разлепил веки, чтобы сразу встретиться с неодобрительным взглядом учителя физики.
- Протрите глаза, Нестров, и скажите нам наконец определение электродинамики.
О чёрт.
***
Недоступным для понимания образом оказавшись в физико-математическом классе после перевода в новую школу, Евгений этому не сильно обрадовался. Физика представлялась ему чересчур заумной, геометрия – правильной, алгебра – скучной. Вот почему он с понурым видом топал на следующий урок, когда самый дружелюбно настроенный к нему одноклассник догнал его на лестничной площадке.
- Ты чего, настолько не выспался? – он удивлённо похлопал глазами.
- Ага. – не стал утруждать себя полноценным ответом Евгений.
- Ну ты даёшь! Небось, какого-нибудь Достоевского до утра читал, а? – одноклассник прищурился. – Ты ж у нас из литераторов, из гуманитариев.
- Ага. – Евгений ускорил шаг, проклиная про себя день перевода в физмат.
Одноклассник не отставал:
- У меня недалеко от дома клуб компьютерный есть, пойдёшь?
- Не. Не играю.
- Слышал, Алёна с Яриком вроде как встречаются?
- Не.
- Знаешь про стипендию технического университета?
- Не.
- Будешь с пацанами на перемене в PUBG?
- Не.
- Дашь русский списать? Ту таблицу огромную.
- Не.
Одноклассник сдался и затерялся в толпе. Евгений Нестров продолжил путь, мысленно прибавляя к списку минусов нового класса чрезмерную разговорчивость. Он и сам был не прочь поболтать, но обычно обсуждаемые среди сверстников темы его мало интересовали. Что ему с того, нравится Ленке Семён или нет? События в мобильных играх тоже проходили боком, а бурные обсуждения и сплетни про незнакомых ему людей казались бессмыслицей. Какое ему дело – дома на полке ждёт недочитанный Стивенсон, четыреста страниц. Да и экзамены не за горами. В сто раз приятней сидеть в кресле с томиком Уайльда или Гюго, чем в компании незнакомцев из параллели. Счастье, что учебный день сегодня короток.
***
- Мам, я дома! – прокричал Евгений с порога.
Стянув шапку, он кинул на пол рюкзак и принялся разматывать шарф. Мать вышла поприветствовать его, вытирая руки полотенцем.
- Ну как, подружился с кем-нибудь?
Евгений раздражённо поморщился. С этим вопросом ему приходилось сталкиваться каждый день.
- Нет, мам. Пока нет.
Дружба – дело совсем не такое быстрое. Да и о чём с ними дружить?
- Пойдёшь на выставку роботов в субботу? Там обещают мастеркласс по программированию. – мать показала ему сообщение в родительском чате. – Я смогу тебя подвезти.
- Нет, не надо. У меня лекция по искусству в субботу, не хочу пропускать. Всё равно мне с роботами делать нечего.
Мать сделала вид, что отступила, но за ужином спросила снова:
- Так ты не поедешь на выставку?
Евгений сто раз успел забыть о ней. Он покачал головой и нарочно медленно произнёс:
- Не-а. Сказал же.
- Но ты подумай. Лучше узнаешь одноклассников, это же здорово! Может, какие общие темы найдутся. Нельзя же не знать тех, с кем учишься уже месяц.
- Не-а, мам, не. Не хочу я их узнавать. Они неплохие ребята, на этом всё. Но мне с ними не о чем говорить. Мы будто из разных миров, понимаешь? Это они живут в мире физики, роботов, ругательств и школьных сплетен, извращающих чью-то жизнь до гротеска. А я нет. Мне нравятся Шекспир и Уайльд. И английские мюзиклы. Никто из моих одноклассников не слышал про «Гамильтона», и никто из них не собирается тратить недели на прочтение «Отверженных». Всё, что мы можем обсудить, заканчивается на домашнем задании. Я не стремлюсь в их мир, а они и понятия не имеют о моём. Вот и всё.
Мать вздохнула, а Евгений зло фыркнул, напоминая себе припасти речи для тех, кто будет его слушать. То есть, для пары человек. И даже они не способны понять его полностью, но глупо требовать это от тех, кто близок к твоему миру, но всё ещё живёт в своём. Есть иногда такое тянущее ощущение, что никто тебя не поймёт. Евгению это ощущение было давно и хорошо знакомо. Прочитал что-то? Никто не читал, не слышал даже и не чувствует, отчего у него горят глаза и сердце бьётся чаще. А как донести, как пересказать, как заставить сопереживать, чувствовать? А никак – Евгений пытался. Долго, упорно, остервенело, он рассказывал, показывал, ждал. Люди всё забывали, и ему приходилось искать новых. Новые ему не нравились. Евгений обсуждал всё сам с собой, читал целые лекции воздуху – лишь бы высказаться, лишь бы почувствовать себя услышанным и понятым. Это спасало ненадолго, и Евгений почти совсем отчаялся.
На выставку роботов он пошёл. Мать настояла.
Программы, механизмы, тестирования и применение всех известных законов физики – было даже не так ужасно. В частности потому, что после экскурсии раздавали бесплатные ручки с маркировкой и конфеты. В конце концов Евгений смирился и развеселил себя мыслью, что, быть может, полученная информация пригодится ему. Для рассказа. В старой тетрадке, спрятанной за шкафом, Евгений писал рассказ. Он не знал, почему прятал тетрадь, он просто чувствовал, что не может позволить двум мирам пересечься. В своей голове он возвёл незыблемый, железобетонный барьер, отделяющий одно от другого. Математика и литература… Такое разное. Но, может, это и хорошо? Может, ему действительно стоит научиться совмещать два мира, а не перепрыгивать из одного в другой? Уцепившись за быструю мысль, приняв её за надежду, Евгений не дал себе и секунды на раздумья.
Он вытащил из кармана телефон. Разблокировал чуть дрожащими пальцами. Вздохнул и набрал дружелюбному однокласснику сообщение: «Хочешь погулять?»
Ответ пришёл незамедлительно: «Всегда за. А ты расскажешь про литературу? Мне дико интересно, что ты там читаешь.»
Одиннадцатикласснику Евгению Нестрову следует допустить мысль, что его новый класс не такой уж и ужасный.
«Расскажу. Но только если ты объяснишь физику.»
Евгению Нестрову также следует задуматься, что необязательно игнорировать математику, чтобы преуспеть в литературе.

Здесь утро начинается с металла. Он чувствуется на языке - горьковатый, холодный, с привкусом ржавчины и машинного масла. А поверх него сладкая корка: из каждой булочной тянет горячим тестом, мёдом и типографской краской от бумажных пакетов, в которые заворачивают пряники.

На Кремлёвской площади звуки путаются. Шины по мокрой брусчатке шуршат, как наждачка. Крики чаек смешиваются с колокольным звоном , птицы здесь научились крикать в такт, будто подпевают. А если свернуть в переулок, слышно, как в вентиляции старых цехов гудит ветер.

В скверах под ногами хрустит не только гравий. Там, где когдато лилась сталь, земля до сих пор выбрасывает наружу чёрную окалину - она блестит на солнце, горячая на ощупь, будто только что вылетела из-под молота.

Вечером город наливается светом. Медные купола ловят закат и светятся изнутри, как раскалённые болванки. Тени от заборов пахнут пылью и сухим укропом, им здесь всё пропитано, даже камень.

Перед сном остаётся главное: через закрытое окно тянет гарью и яблоками. Это печи топят - кто углём, кто дровами, а кто старыми чертежами. И кажется, что сам город дышит тебе в лицо - железом и сдобой, войной и мёдом.

Мой Старый Оскол — это город, который нужно уметь чувствовать. Когда я поднимаюсь на одну из меловых круч, моему взору открывается удивительный контраст: ослепительно белые склоны, изрезанные глубокими оврагами, встречаются с бесконечной зеленью лесов и индустриальными исполинами на горизонте. Небо здесь кажется выше, а тени от облаков на старых купеческих домиках нижней части города выглядят как ожившая история.
Стоит ветру перемениться, и город наполняется знакомым каждому жителю ароматом. Сладкий, обволакивающий запах какао и ванильного сахара доносится со стороны кондитерской фабрики «Славянка». Этот запах настолько густой, что кажется, его можно потрогать руками. Но стоит уехать на окраину, к карьеру, как воздух становится сухим и приобретает едва уловимый металлический оттенок — так пахнет железная руда, сердце нашего края.
Прислушавшись, я улавливаю мерный гул. Это не просто шум машин, а далекий, почти утробный рокот товарных составов, увозящих руду в бесконечные дали. Этот звук смешивается с мягким шелестом реки Оскол и звоном колоколов собора Александра Невского, создавая уникальную симфонию города.
Я часто покупаю наши местные сладости. Терпкий, насыщенный вкус темного шоколада с легкой горчинкой мгновенно возвращает меня в детство, напоминая о домашних праздниках и тепле родного дома.
В такие моменты ко мне приходит отчетливое осознание: я — часть этой земли. Я чувствую неразрывную связь между древней крепостью, стоявшей здесь века назад, и мощным ритмом современного города. Это не просто точка на карте, это мое место силы, где прошлое и будущее переплелись в одно целое.

Иногда изрядно уставшей душе хочется свободы. От напасти подобного рода не в силах уклониться ни один человек, особенно в современном суетном мире. Кто-то предпочитает сбрасывать оковы накопившихся тревог с помощью медитаций, кто-то стремится поскорее податься в сторону лесного массива, чтобы среди очаровательных берёзок прикопать очередной комок житейских проблем. Испробовав множество техник, гарантирующих душевное оздоровление в кратчайшие сроки, я понял, что доступная информация не приносит ровным счётом никаких подвижек. Вечная фраза «помоги себе сам» вновь возникла в месте, где по всем расчётам должен был располагаться мозг. Задача оставалась нерешённой долгое время, пока в один из дачных вечеров взгляд не остановился на полке, облупившейся, видимо, от обилия невыплеснутых из книг знаний. Марш полузабытых томиков гордо открывал труд Фёдора Ивановича Тютчева с колоритной закладкой цвета алой зари и, по совместительству, светлого будущего. Через несколько мгновений я без боя отдался власти подвернувшегося литературного вождя.
После прочтения книги от корки до корки прояснился неоспоримый итог: поэтический гипноз существует. Провести четыре часа без рассеивания внимания, сконцентрировавшись на стихотворном тексте, не так просто при вменяемом расположении духа. Но мне каким-то чудом это удалось. Дотошному человеку мало констатации факта, поэтому головные мощности начали работать в усиленном режиме, что дало определённый сгусток мыслей.
Всякая поэзия – культурная медитация. С суждением трудно поспорить, так как в момент чтения происходит концентрация непосредственно на смысле, заложенном в каждом слове, а порой и между строк. При выполнении буддистских медитативных практик внимание в свою очередь останавливается на ритмичном дыхании, осознанно прослеживается путь вдоха и выдоха на протяжении всего акта контактирования с воздухом. В стихотворениях работу лёгких заменяет ритм, который, подобно шаманскому бубну, вводит читателя в так называемое бессознательное состояние – состояние «полого бамбука», когда человек становится хрустальным сосудом, наполненным чистейшей энергией природы. Мозг полностью очищается от бесполезного сора блуждающих мыслей, занимая роль верного слуги личности, а не её хозяина. Видится чёткая параллель с поэзией и в этом аспекте. Читатель при встрече с красочной дорожкой метафор отбрасывает лишнюю умственную болтовню, всецело концентрируясь на визуализации воздушных стихотворных строк. Для подобного рода ментальной деятельности лучше творчества Ф.И. Тютчева не найти. Его работы пышут глубокими смыслами, изящно прикрытыми занавеской невесомых троп. А знаете почему произведения написаны именно в таком ключе? Потому что русский поэт почти всегда писал стихотворения набело, не правя первоначальный вариант. В этом нехитром (а многие именитые литераторы скажут глупом) приёме кроется колоссальная сила тютчевского мира. Позвольте, когда на свет рождается ребёнок, мать не вскакивает в агонии с акушерского кресла и не несётся переделывать дитя под свой вкус. Тут, значит, носик отнесла подправили, тут ротик, а там глаза бирюзовыми сделали, чтобы от Гоши из соседней квартиры отличался. Любая мама - гениальный творец уникальной композиции, которая априори совершенна. То же самое можно сказать и про истинных поэтов, к коим относился Фёдор Иванович. Он мог долго вынашивать идею нового стихотворения, с удовольствием переживать каждое слово внутри сердца, чтобы потом молниеносно излить на бумагу накопившееся. Процесс духовной работы над произведением, на мой взгляд, точно описал Юрий Нагибин в прозе, посвящённой Тютчеву. В целом поэзия брянского поэта близка по духу произведениям великих «шестидесятников». Такое же евтушенское правдорубство, гармонично соединяющееся с любовными нотками Вознесенского. К шестидесятникам относился и сам Нагибин, правда представлял скорее прозаическую ветвь литературы.
Для Фёдора Ивановича в принципе писательство было сродни отдыху. Он не искал славы, предпочитал вымучиванию заветных строк профессиональные обязанности дипломата. Некоторые знакомые поэта вспоминают, как во время застолий Тютчев мог невзначай оставить спонтанно родившееся четверостишие на салфетке. И это прекрасно. Недаром неоднозначный йогин Ошо произнёс мудрую фразу: «Пытайся сделать что-то совершенным, и это останется несовершенным. Природа совершенна, усилие несовершенно. Поэтому, когда ты слишком в чём-то усердствуешь, ты это разрушаешь». Тютчев действительно как никто другой понимал природу, отсюда лирика, посвящённая ей, возможно, самому верному другу. Будучи философом, он не ставил целью творить громоздкие, непригодные для чтения тома. Ведь философия говорит: лучше всего у человека удаются именно те дела, в которых он не собирается преуспеть. Ряд критиков открыто кричат о том, что дипломатическая работа убила внушительные объёмы неповторимой поэзии, которую смог бы явить миру Тютчев. Я радикально не согласен с подобным мнением. Если бы гения при жизни забросили на престол профессионального литераторства, то скорее всего Фёдор Иванович задохнулся в первые же месяцы. Поэт должен купаться в жизни, заводить с ней определённые отношения, а не просто наблюдать с тёплого местечка и восхвалять поразительность форм.
Своеобразная иррациональность проявлялась у Тютчева не только по части литературы. В любовных делах так же наблюдалась порывистость, отчасти даже неразборчивость. Но без многочисленных романов Тютчев не мог существовать. Хороший поэт постоянно должен находиться в состоянии влюблённости. Романтика подпитывает душу незаменимыми эмоциями, из которых рождаются бессмертные стихотворения. Недаром всё-таки Достоевский считал рациональность проявлением лакейства.
Хочется сказать, что спокойное отношение к поэзии обнажает сильный характер Тютчева. Его независимость от чужого мнения приняла вид стали за долгий период работы в странах Европы. Достойный уровень нервной закалки позволил относиться к замечаниям критиков-графоманов по поводу неточности рифмы с особым юмором. Вообще память насчитывает довольно внушительное число государственных деятелей, которые так или иначе были не прочь заложить мысли в капсулу рифмы. Достаточно вспомнить блестящего Евгения Максимовича Примакова. Не подвергающиеся сомнению дипломатические способности, без преувеличения спасшие державу в беспросветное время конца 90-х, без стеснения уживались в нём с поэтическим талантом. Согласитесь, изнурительная работа требует переключения внимания на другое занятия, в противном случае можно быстро лишиться дара здравомыслия. Каждый выбирает плацдарм для перезагрузки на свой вкус: одни разгружаются в спортивном зале, другие – за письменным столом. И последним суждено испытывать те волшебные ощущения вдохновения, которые лучше всех описал Михаил Танич:
Приходит первая строка,
И, как за ручку, за собою
Она стихи ведёт гурьбою
Издалека, издалека.
И пока на полках граждан нашей страны пестреют книги человека, бесстрашно продвигавшего русские идеи на страницах вражеской западной прессы, дома будет наполнять всепоглощающий покой самого медитативного поэта России.

Она смотрит на телефон уже десять минут. Фотография вчерашняя: Ксюша в новой кофейне, с чашкой и какой-то книгой на английском. Улыбается. Светлые волосы убраны в хвост, глаза блестят — не от вспышки, а по-настоящему. Мама увеличивает фото, рассматривает лицо дочери и не узнаёт в нём ту девочку, которая уезжала три года назад.

— Смотри, — говорит она отцу, протягивая телефон. — Совсем взрослая.

Отец только кивает. Он всегда меньше переживал. А она помнит всё.

Помнит, как Ксюша в восемнадцать лет сказала: «Я уезжаю в Москву». Не спросила, не попросила совета — сказала. Чемодан собирала сама, даже не разрешила помогать. Тогда мама обиделась. Казалось, что дочь отталкивает, спешит избавиться от их дома, от их маленького города. Она плакала в ванной, чтобы не видела.

А потом были звонки. Первый — растерянный: «Мама, здесь всё дорого, я не рассчитала». Мама тогда перевела все свои сбережения, даже не думая. Второй — уставший: «Я ничего не успеваю, у меня три дедлайна». Третий — счастливый: «Мама, я сдала сессию на пять!»

Она помнит, как летела в Москву на первое сентября на втором курсе, хотя Ксюша говорила, что не надо. Стояла у корпуса университета, смотрела, как дочь выходит после пар. Ксюша шла быстро, с кем-то говорила по телефону, что-то отмечала в телефоне, а потом увидела её и — на секунду стала той девчонкой, которая боялась грозы и просила почитать на ночь. Обняла так крепко, что мама почувствовала: всё правильно. Она там, где ей нужно быть.

Сейчас мама редко звонит первой — боится отвлечь. Ксюша сама выходит на связь, когда может. Присылает фотографии из библиотек, из парков, из новых мест, которые открывает. Рассказывает про красный диплом, про практику, про преподавателей, которые хвалят. Никогда не жалуется. Только иногда в голосе проскальзывает усталость, и мама тогда говорит: «Приезжай, я пирогов напеку». И Ксюша смеётся и отвечает: «Ма, я отличница, у меня всё под контролем».

Мама знает, что это неправда. Что контроль — это только видимость, что дочь тоже устаёт, тоже плачет в подушку, тоже боится не справиться. Но она гордится тем, что Ксюша никогда не показывает этого ей. Не потому что не доверяет, а потому что не хочет её волновать. И это, наверное, самое взрослое, что в ней есть.

Она верит в свою дочь. Всегда верила. Но сейчас, глядя на фотографию, где Ксюша сидит в московской кофейне с книгой и улыбается, мама думает: «Я не просто верю. Я ею восхищаюсь».

И набирает сообщение. Короткое. Чтобы не отвлекать.

«Ксюш, я люблю тебя. Позвони, когда будет время».

А потом убирает телефон и улыбается. Её девочка живёт свою жизнь. И у неё это прекрасно получается.