Щелконогова Евгения - Фотография

Фотография

Мы с Мишей познакомились на первом курсе. Хотя, скорее, он со мной познакомился. Дважды.
Первый раз состоялся на собрании первокурсников. В ту пору я читала Нору Галь и всюду ходила, уткнувшись в книгу. Из-за этого я не заметила, как заместитель декана – улыбчивая пухлая блондинка, похожая на Фею-крестную, – открыла двери аудитории и запустила наш многочисленный поток внутрь.
Я зашла одной из последних, когда все лучшие места – первый и второй ряды амфитеатра напротив преподавательского стола – были уже заняты. Я остановилась у кафедры, раздумывая, как быть. Фея-крестная вдруг возникла рядом и тронула меня за плечо. Не знаю, как она поняла – догадалась? прочитала по моему лицу? подсмотрела у меня в мыслях? – что у меня случилось, но решение она нашла быстро. Фея-крестная махнула холеной рукой в сторону левой скамейки второго ряда. Там в самом деле оставалось несколько свободных сантиметров. Если я попрошу сидящего с краю подвинуться, смогу поместиться. Сидящий с краю оказался молодым человеком с буйными черными кудрями.
«Ленский», – постановила я. 
Мне понравился его серьезный взгляд, и я решила попробовать. 
На робкий вопрос, не мог бы он сдвинуться немного влево, он тут же сгреб свой пуховик и кивнул. Я присела рядом и наткнулась на протянутую для рукопожатия ладонь.
–– Я Миша, – представился Ленский. – А ты? 
–– Юля. Приятно познакомиться, – я легонько сжала его пальцы.
Он говорил что-то еще, но я уже не слушала: Фея-крестная начала свою речь.
Наше второе знакомство состоялось на паре по английскому. Наученная горьким опытом, я пришла пораньше и заняла первую парту. Рядом со мной приземлился совершенно незнакомый парень. 
–– Привет, – сказал он таким тоном, будто я должна была его узнать.
Я понятия не имела, где мы могли видеться. А память у меня, надо сказать, феноменальная. Во всем, что касается текста: я свободно цитирую стихотворения про зверюшек, которые учила во втором классе, и могу почти дословно пересказать любой параграф из любого учебника. Но человеческие лица с текстом никак не связаны, поэтому не задерживаются в моей голове дольше десяти минут. 
–– Это я, – сказал незнакомец, – Миша. Мы сидели вместе на собрании в августе.
В отличие от лиц имена – это текст. С именами у меня проблем не было.
–– А, Ленский, – обрадовалась я.
–– Кто? – усмехнулся Миша.
–– Ленский. С этими кудрями ты похож на Ленского. 
Миша, к моему удивлению, не обиделся, посмеялся и приосанился, словно сравнение с незадачливой жертвой романтизма ему польстило. 
Преподаватель – толстый и краснощекий, желчный Сеньор Помидор – приказал разбиться по парам и обсуждать, как мы провели летние каникулы. 
У Миши оказались жуткое произношение и богатый словарный запас. Он рассказывал о том, как они с другом устроили фотоохоту на камчатских китов. И это были не простые киты, в Мишином прочтении это были уставшие от назойливых поклонников звезды. По этой и только по этой причине Миша с другом так и не нашли ни одного кита, а вовсе не оттого, что на Камчатке такие озера, что озерный берег легко перепутать с морским. 
Мы вместе посмеялись над его рассказом, и настала моя очередь говорить. Я растерялась. Я никуда не ездила и ничего не видела. Все лето я провела у себя в комнате, обложившись книгами. Только иногда выбиралась в кафе – писать рассказы. Пауза затягивалась, и я решила, что рассказать о книгах – неплохой вариант. Я выбрала повесть о том, как группа ученых пытается установить контакт с внезапно объявившимися на нашей планете пришельцами. Эта история нравилась мне тем, что физика в ней переплеталась с лингвистикой, а фатализм благополучно сосуществовал в одной вселенной со свободой воли.
Я сама не заметила, как пустилась в рассуждения по прочитанному. От нескончаемого литературно-философского монолога Мишу спасло окончание пары. Я была уверена, что он сочтет меня странной и начнет избегать, но на второй паре он снова сел рядом со мной. А после третьей позвал на выставку в Севкабель Порт.

***

Марина Игоревна ждала меня каждую среду, всегда в одном и том же кафе. Из-за этого мне пришлось полюбить кофе, потому что чай там готовили отвратительный, а мысль встречаться в другом месте выглядела кощунством: наше кафе не было ни чарующе красивым, ни сногсшибательно стильным, ни обаятельно изысканным, но все в нем – от цвета чашек до формы окон – располагало к разговорам об искусстве. 
И вот, Марина Игоревна, старая переводчица в сером шерстяном платье, сидела напротив меня и придирчиво рассматривала чашку кофе со сливками и яблочным сиропом. Вдруг она подняла глаза и спросила: 
— Что у тебя случилось? 
По закону жанра от меня требовалось удивиться и выдать какую-нибудь глупую реплику вроде: «Как вы догадались, что у меня что-то случилось?» Но я не стала тратить время. В самом деле, ничего удивительного. Эта женщина говорила с книгами, как с людьми, и читала людей, как книги. 
— Помните, конкурс «Зеленое солнце»? 
— Который ты с прошлой весны караулишь? Разумеется. И?
— Они объявили тему.
— И? 
— Любовь.
Марина Игоревна наконец признала кофе достойным или просто сжалилась над ним. Она поднесла кружку к губам и сделала глоток. 
— Не вижу проблемы, – сказала она. – Пиши о любви. Ты же встречалась с Мишей. 
— С Мишей? – опешила я. 
Не то чтобы я намеренно рассказывала ей о Ленском. Просто когда кто-то так прочно, как тугой вьюнок, вплетается в твою жизнь, прорастает насквозь в каждой мелочи, какой бы эпизод из того времени ты не вспоминал, вырвать из него этого человека не получится. Я иногда рассказывала Марине Игоревне о том времени, о поездках в Псков и о гимне эсперанто, и, конечно, ту там, то здесь, Миша мелькал в моих рассказах. 
— Написать можно только о том, что сама пережила, – продолжала Марина Игоревна. 
— Франсуаза Саган с вами бы поспорила. 
— Опять твои французы! – воскликнула Марина Игоревна.
На самом деле она любила французских авторов. Пожалуй, даже более всех других. Но, как любая гордая и эксцентричная женщина, она отказывалась признаваться в простых человеческих чувствах и всю свою бесконечную нежность выражала не иначе как притворным презрением. 
— Лучше бы ты вспомнила Экзюпери.
— Есть разные подходы, – я инстинктивно почувствовала, что этот спор мне не выиграть, и сделала ставку на компромисс. – Да, разные подходы. Я верю в воображение.
— Воображение создает сюжет, но не идею, – отрезала Марина Игоревна. – Как бы тебе объяснить? Вот пишешь ты, скажем, об ограблении. Но тебя никогда не грабили. И не надо. Сюжет ты придумаешь. Но в чем смысл? Твой герой мнил себя властелином мира и в одночасье все потерял? Или от большого простодушия сам привел в дом беду? Это ты возьмешь, – она протянула руку через весь стол и положила ладонь мне на затылок, – вот отсюда. С чердака памяти. 
Идея Марины Игоревны звучала странно. Как всегда.
Я решила дать ей шанс.

***

Миша был занятной личностью. Свое существование он подчинил одному желанию – везде побывать и все увидеть. Я охотно присоединилась к нему. Он выискивал интересные события, и три-четыре раза в неделю мы бежали с последней пары со скоростью гепардов-олимпийцев – торопились на лекцию по черным дырам или на собрание поэтического клуба. По пятницам, на паре по философии, он иногда дергал меня за рукав и заговорщицки шептал: 
–– Махнем в Псков? 
И мы уезжали в Псков на выходные, бродили по галереям кремля и по развалинам Изборска. 
Новые места, люди, эмоции, факты сталкивались и перемешивались, как цветное стекло в калейдоскопе. Мечтательная меланхолия – моя старая подруга, иногда ласковая, иногда жестокая – собрала чемодан и ушла, оставив меня наедине с новым знакомым – восторгом.
В нашей головокружительной жизни мне не нравилось лишь одно: пытаясь вместить в сто шестьдесят восемь часов как можно больше впечатлений, Миша часто забывал закладывать время на домашнее задание. Бывало, он сознательно выкидывал его из списка дел на неделю.
–– Университет – это мертвая информация, – говорил он. – А мы с тобой охотимся за живыми знаниями.
Я с ним не соглашалась, но и не спорила. Для него это было важно. А для меня была важна учеба. Поэтому около полуночи он уходил спать, а я оставалась писать эссе по Марку Аврелию, и разбираться в законе Гримма, и заучивать наизусть гимн эсперанто. Недостаток сна мне не мешал: мы постоянно куда-то ездили, и я отсыпалась в дороге. Правда, раньше я предпочитала в дороге читать или делать наброски будущих рассказов… Но это ничего, правда, ничего. Оно того стоило.
Однажды в субботу я проснулась с мыслью, что бесконечно устала. Я ничуть не удивилась: списала все на недавний зачет по древним языкам. Говорят, в Средние века студенты иногда буквально сходили с ума от учебы. Что ж, если латынь способна на такое, то довести до переутомления одну отдельно взятую девушку из XXI века ей и вовсе ничего не стоит.
Только за несколько минут до выхода – мы собирались за город, к Мишиным друзьям, – я вдруг осознала: я устала не от учебы – я устала от всего.
Я забыла, как выглядит старый Петербург во мраке нашей квази-полярной ночи. Мой список «Обязательно прочитаю, когда найду время» по длине давно обогнал гомеровский каталог кораблей. В кафе на перекрестье двух проспектов, где меня когда-то узнавали в лицо, наверное, уже и не помнят о моем существовании. 
И вот уже три тысячи лет я ничего не писала, только делала заметки и наброски – на ходу, на бегу, украдкой между парами. 
Я хотела остаться дома и один – всего один! – день пожить как раньше. Пожить как до Миши.
–– Эй, Ленский? – окликнула я. – Может стереотипам – бой? Давай останемся дома? 
Миша рассмеялся: 
–– Ты чего? Хочешь пропустить все веселье? Даже не думай!
Пора было выходить. Я попыталась призвать последние силы, но они не откликнулись. Нечему было откликаться. Сил не осталось совсем. Тогда я села возле рюкзака и предложила компромисс: 
–– Давай ты поедешь, а я останусь? Это нормально – иногда проводить время порознь.
–– Ну ладно, – согласился Миша. 
Уходя, он добавил: 
– Не думал, что ты можешь быть такой скучной. 
Потом он еще не раз повторит эту фразу. 
А потом мы расстанемся. 

***

Три дня я шарила по чердаку памяти. Что дала мне первая любовь?
Только то, что второй любви у меня так и не случилось. 
В книгах, которые я читала в детстве, любовь решала все проблемы. Герой страдал и метался, а потом встречал своего – «того самого» – человека, и сила любви примиряла его с самим собой и с миром. В жизни вышло по-другому. Сначала Миша заполнил пробелы, которые я не могла заполнить сама. Потом стер все, что делало меня мной, и эту новую пустоту тоже заполнил по-своему. 
Я не хотела повторения этой истории. 
«А что? – подумалось мне. – Любовь – это выбор между одиночеством и потерей себя. Чем не идея? Хороший бы вышел рассказ?»
Хороший. Но я не хотела писать о безысходности. 

***

Я и думать забыла про «Зеленое солнце», когда случилась беда: порвалась закладка, которую мне подарил в девятом классе любимый учитель. Та самая, которой на первом курсе я отмечала нужную страницу в томике Норы Галь. У меня рука не поднялась ее выбросить – оставалось только спрятать ее в коробку, где я хранила подарки школьных друзей, значки со студенческих олимпиад и ручки с эмблемами литературных конкурсов. 
Я вытащила коробку на рабочий стол и откинула крышку. На самом верху лежала фотография. 
Куда бы ни заносил меня переменчивый ветер, я ничего не фотографировала. Как только между мной и миром оказывался объектив камеры, я будто выпадала из настоящего. Я не могла думать ни о чем, кроме того, как бы поймать хороший кадр, и упускала все, что оказывалось за рамкой экрана. Это состояние вгоняло меня в отчаяние, ведь для меня намного важнее было все увидеть вживую и запомнить. Я была готова пожертвовать деталями, которые время неизбежно сотрет из памяти, если удастся сохранить само впечатление. Само ощущение. Миша был другим. Миша всегда что-то снимал. И в тот раз он снял нас двоих на галерее Псковского кремля в золоте заходящего солнца. 
Я смотрела на фотографию и снова стояла там с ним и с театральным пафосом читала наизусть гумилевскую «Ольгу». Миша смеялся и аплодировал.
Пожалуй, я бы хотела повторить этот момент. Даже если он снова будет стоить всего, что мне дорого. 
Невидимые руки схватили меня за плечи, подтащили к ноутбуку и принялись печатать моими пальцами.
Я писала о том, как Искатель приключений встретил Мечтательницу на крыльце вуза и тут же потерял в толпе. Как он, проходя по коридору, украдкой заглядывал в каждый кабинет – вдруг именно там сейчас занимается ее группа? Как он случайно, от друга друзей, узнал, что ей поставили пары в другом корпусе, дальше по улице, и однажды два с половиной часа стоял возле того корпуса в ожидании, когда у Мечтательницы закончатся занятия и она пойдёт домой. Как она снова увидела его и влюбилась. Как они вдвоем отправились на Край света. Там Искатель приключений сфотографировал их на закате на развалинах древней крепости. 
Говорят, что автор должен знать судьбу своего персонажа от рождения до смерти – все десятки лет, которые не войдут в повествование. Я считала такой подход безумием, но в тот раз я знала, совершенно точно знала, что будет дальше. Я знала, что совсем скоро Искателя приключений и Мечтательницу ждут страшная ссора и расставание. Я знала все, но не писала об этом, потому что это не имело значения. 
«Двадцать лет спустя она найдет эту фотографию среди старых документов и улыбнется, вспоминая первую любовь».

***

Я не стала показывать этот рассказ Марине Игоревне – сразу отправила на конкурс. Через месяц меня разбудил ее звонок.
— Они выложили работы призеров, – сказала она. – Фантазия у тебя, конечно, никудышная: как все было, так ты и написала. Но идея хорошая. Молодец. Первая любовь должна быть красивой. – И повесила трубку. 
Марина Игоревна была права. Как всегда.