Великжанин Павел - Став теплотой

Стремительные спицы

Я помню: лето, Зауралье,
В райцентре двухэтажный дом.
На старом велике гоняли
По очереди всем двором.

… Гремит, распугивая куриц,
Двумя «восьмерками» «Салют».
Щербатые ухмылки улиц
В неведомое нас ведут.

Один в седле – ватага следом
Бежит со всех ребячьих ног.
В окно дозваться нас к обеду
Весь материнский хор не мог.

Но шина старая латалась
Так часто, что, секрет губя,
В грязи жирнющей оставалась
Одна такая колея –

Не перепутать! И нередко
По ней в безбожно поздний час
Отцов суровая разведка
В лесу разыскивала нас…

Катилось солнце катафотом
По безмятежным небесам,
Но все менялось, словно кто-то
Гвоздей повсюду набросал.

Росла скрипучая усталость
Закованных цепями звезд.
И все внутри порассыпалось,
Как спицы сломанных колес…

Теперь с трамвайного маршрута
До самой смерти не свернуть.
Тесна для сердца почему-то
Костюмом схваченная грудь.

А по ночам все чаще снится
Игра лучей на струнах арф,
Когда стремительные спицы
Плетут из пыли длинный шарф.

Как будто вновь рулем крылатым
Мой верный велик воздух рвет
И мчит вдоль памяти куда-то,
Где начинался мой полет.

Баллада о блокадных пупсах

Целлулоидные пупсы, ручки-ножки на резинках,
Производства Ленинграда (что на Охте, химзавод),
Едут в детских чемоданах, узелочках и корзинках,
И не слышат: кто-то плачет, кто-то матушку зовёт.

И не слышат: стонут рёбра старой баржи от напора
Ветра встречного с востока, лютых ладожских валов.
И не слышат: стонет небо, гнется небо, рухнет скоро –
Вместе с выпавшей из тучи стаей свастичных «крестов».

Клин стервятников прорвался сквозь небесные кордоны.
Преградить дорогу бомбам не успел наш военлет...
Стонут волны. Баржа тонет. И холодный мир бездонен.
И на день девятый – сверху нарастает ломкий лед.

… Целлулоидные пупсы из распавшихся корзинок
Поднялись со дна, лишь время невской кровью истекло.
Куклы, помните ладошки – вас несли из магазинов?
… Не ответят неживые сквозь музейное стекло.

Есенин и Лазо

Алкоголь выходил мутноватой слезой
И не брал ни шиша.
Двое тезок-погодков, Есенин с Лазо,
Пили на брудершафт.

– Ты хоть сам, а меня-то…
– Да знаю, Серег…
– Но чего уж теперь…
И лежал на столе одинокий сырок –
Преломленьем потерь.

– Вон Платонов Андрюха в железном гудке
Слышит ржанье коня.
Так что можем с тобой уходить налегке,
Никого не виня.

– Не напрасно твой колокол строчки литой
Загудел наверху.
Два полешка, сгорели мы, став теплотой,
А не сгнили в труху.

И один из них долго смотрел на свечу,
А другой – в потолок.
Но торопит любого привратник-ворчун,
Как бы ты ни толок

Водку теплую в стопке, итожащей то,
Что в себе ты носил.
Сквозь пшеничную корку Сережины сто
Поднимаются в синь.