Заявки - литература

Голос совести и край родной
1
Люблю я край, где рос и жил,
Где первый вздох мой был отраден,
Где дух мой вольно воспарил
Средь тихих рощ и древних пашен.
Там небо синее горит,
Там солнце ласково сияет,
И сердце правду говорит,
Когда душа в тиши мечтает.

2
Не тот велик, кто на словах
Клянётся в верности отчизне,
А тот, кто в праведных делах
Не жаждет славы в этой жизни.
Кто совесть чистую хранит,
Как самый ценный дар природы,
И честью свято дорожит
В любые тягостные годы.

3
Патриотизм — не громкий крик,
Не блеск наград и не парады,
А тот священный, ясный миг,
Когда помочь ты брату рады.
Когда ты поле вспашешь сам,
Когда посадишь в землю семя,
И волю дашь своим рукам,
Чтоб облегчить чужое бремя.

4
Пусть совесть будет как маяк
В тумане лжи и злой метели,
Чтоб не прокрался в душу мрак,
Чтоб мы достичь добра сумели.
Россия — это мы с тобой,
Наш общий дом, лесов прохлада,
И за неё стоять стеной —
Для сердца высшая награда.

5
Храни в себе огонь живой,
Не поддавайся искушенью,
Иди дорогою прямой
К высокому предназначенью.
Люби траву, люби цветы,
Люби людей в своём народе,
И строй мосты из чистоты
К великой правде и свободе.
***
Что есть патриотизм?
1
Встаёт заря над тихим лесом,
Туман ложится на поля,
И под прозрачным под навесом
Проснулась русская земля.
Здесь каждый камень нам знаком,
Здесь каждый куст — родное слово,
И мы зовём своим отцом
Того, кто ждёт нас у порога.

2
Но что есть преданность стране?
Лишь только лживые признанья?
Иль верность истине вдвойне
Сквозь боль и горькие страданья?
Нет, совесть — наш главный судья,
Она не даст свернуть с дороги,
Когда шумят вокруг друзья
Иль бьют тревогу на пороге.

3
Быть патриотом — значит быть
Всегда в ладу с самим собою,
Своих соседей не судить,
А жить с открытою душою.
Не брать чужого, не лукавить,
Трудиться честно день за днём,
И край родной делами славить,
Пока мы в мире сем живём.

4
Пусть реки быстрые текут,
Пусть колокольный звон несётся,
Пусть люди мирно здесь живут,
И песня радостно поётся.
Но если тучи налетят,
И станет небо тёмно-синим,
Тогда и старый, и солдат
Послужат преданно России.

5
Запомни, друг: любовь к земле
Начинается с поступка,
С огня, что теплится в золе,
С того, что жизнь порой хрупка.
Беречь природу, чтить отцов,
И совесть не менять на злато —
Вот путь для истинных борцов,
Чья жизнь надеждою богата.
***
Уроки правды
1
Опять весна сады одела
В свой белоснежный, нежный цвет,
И сердце снова захотело
Найти на всё один ответ.
За что мы любим эти дали,
Простор полей и шум берёз?
За то, что здесь мы вырастали
Среди улыбок и средь слёз.

2
Но Родина — не только горы,
Не только реки и леса,
Не только долгие споры
И птичьи в рощах голоса.
Она в душе твоей сокрыта,
В твоих порывах и мечтах,
Она не может быть забыта
В твоих заботах и трудах.

3
Когда ты совесть предаёшь,
Ты предаёшь свою отчизну,
Когда ты сеешь в мире ложь,
Ты служишь горестной тризне.
Ведь патриот — не тот, кто хвалит
Любые промахи и зло,
А тот, кто вовремя исправит,
Чтоб снова солнце расцвело.

4
Служи народу не за страх,
А по велению рассудка,
Чтоб не рассыпаться во прах,
Чтоб жизнь не стала злой шуткой.
Будь твёрд в решениях своих,
Будь милосерден к тем, кто слабее,
И разделяй свой хлеб на двоих,
Становясь душою светлее.

5
Тогда и край твой расцветёт,
И станет крепким, как гранит,
Когда в нём каждый обретёт
Тот свет, что совесть нам хранит.
Люби Россию всей душой,
Но помни: честь всего дороже,
И в этой истине простой
Нам только правда и поможет.

по паспорту Воробей Марина Николаевна

Несмотря на теплый июльский воздух, за окном бушевала стихия. Ливень стеной заливал стекла, а ветки деревьев с хрустом скребли по ним, сгибаясь под гнетом завывающего ветра. В одной из квартир небольшого жилого дома негромко играла музыка, отдаленно звучали приглушенные женские голоса.
-И че она написала?-Катя, злорадно хихикая, тянулась к пачке чипсов, завороженно ожидая продолжения истории.
-Что он ей нравится! Я поверить не могу.-вернув очки обратно на переносицу, Даша раскинула руками, после чего с недовольным вздохом откинулась на спинку кровати.
Ангелина с интересом наблюдала за оживленным разговором подруг, но вдруг экран ее телефона вспыхнул ярким светом, а в комнате раздался оглушительный звук телефонного звонка.
-Я сейчас, простите, перескажите мне все потом!-кратко кинула девушка, и, спешно удалилась из комнаты.
-Алло?
-Дочь, через час придет девушка смотреть квартиру, ты сможешь ей открыть?-из трубки после недолгого молчания послышался привычный голос мамы.
-Подожди, что? Опять?-обеспокоено затараторила Ангелина, явно раздраженная и просьбой, и ситуацией, в которой она была вынуждена находиться.

Последние полгода мама говорила о переезде часто, и как-то слишком всерьез. Она привыкла: в их семье грандиозные планы имели привычку вызревать годами, чтобы потом тихо умереть, так и не воплотившись. Поэтому очередную идею-сбежать из «неуютного» района в квартиру побольше она пропустила мимо ушей. Мало ли что маме взбрело в голову? Но когда в доме стали появляться чужие люди и мерить шагами комнаты, а в коридоре стояли большие клечатые сумки, становилось тревожно и страшно.
-Там вообще-то ливень, ты в курсе?
-Любимая, у меня тут огромная очередь на проверку зрения. Я тебя очень прошу, будь через час дома. Потом можешь вернуться к подругам. Мне нужно бежать.-своим теплым и нежным голосом женщина заставила почувствовать Ангелину виновато за невежливый тон.
-Ладно, хорошо, я буду. Люблю тебя.
Реальность расклеилась, как старые обои. Суматоха переезда оказалась не шумной и деловой, а какой-то ватной, болезненной-всё происходило не с ней, в чужой жизни, где даже ее собственный голос звучал неправильно. Сумки, передача ключей, нервное ожидание, пока мама подписывает документы, последняя ночь в привычной кровати и до боли знакомый, но теперь обретающий совсем другое значение в сознании вид одинокой качели из окна.

Пока Ангелина шла до электрички, она болтала по телефону с Катей, стараясь себя отвлечь.
-Скажешь еще, там наверняка будет круто, а если тебе будет лень ездить в школу, оставайся у меня на ночь. От меня намного ближе.-подруга старалась сохранять оптимистичный настрой и искала плюсы, казалось бы, в не очень веселой ситуации.
-Мгм, господи, куда идти-то? Здесь столько выходов, я ничего не понимаю.-из трубки доносились ругательства и судорожные выдохи, по которым было понятно, что девушка до этого практически не пользовалась пригородными поездами.
-Тебе нужен второй выход. Попробуй спросить кого-нибудь где он.

Привыкнуть к новой обстановке оказалось не так сложно, как представлялось. Спустя месяцы прогулок прохладными вечерами с мамой около дома заученный маршрут стал знакомым и чем-то вполне естественным. Она не могла назвать это место «домом», но и острого дискомфорта, странного чувства чего-то неправильного больше не появлялось. Среди коробок и нераспакованных вещей ночевки с подругами стали её личными маяками. В их компании чужой город переставал быть враждебным, а новый дом обретал голос и тепло.

1
***

Томным взглядом прожигаешь дыру,
Оживленно и пылко взываешь к обратному,
Заразу и гниль разжигаешь, я будто в бреду,
Мне нравится это. В пороках восходит отрадное.

В пятом стихе от Евангиле Иисус говорил:
«Сын ничего не может творить сам от себя»,
Коснулся, божественный замысел в тебе осуществил
Кричу о роли важности твоей, губительно любя

Твой образ слагается из непорочности душевной,
Второго шанса можно не просить.
Своею добротой указываешь голову склонить напевно
Мне ценен каждый миг с тобой, о большем-не молить.

И пылкий ум, и строгое твое желание
Поставили багровую печать на жизненном пути,
Связали нас, и никакого сожаления, душевного метания.
Ты позволяешь мне цвести.

***
видела, как мама плачет, изводило мне желудок
видела, как она смеётся, и боялась-ненадолго
поднять с дороги тлеющий окурок
или стать очередным прохожим барахолки?

кормить надеждами на завтрак-давно не предрассудок
закусывать словечком добрым-не личное желание
и сыпать «мы сможем» подобно зернам во множество турок
я не виню тебя, сильнее всех это пристрастное старание

я разделяю вместе тяжкий крест с тобой
фамильную реликвию извратили и скверной, и проклятием
и слишком рано стала говорить «уж помогу тебе», порой,
но по иному не смогли, так стало мне это лелеянным занятием

треклятая купюра в крошках и забытый ужин со вчера
а в дальнем крае лоск, шелка и темно-красный атлас
ну как мне полюбить вас, отчаянные шулера?
лишенные божественности смыслы, «коррупция!»- гласила надпись

видела, как мама плачет и находила в этом нравственную красоту,
видела, как она смеётся, пока они натягивают дорогущие пенсне
я видела и блеск, и нищету
и с грустью понимала:классовая ненависть зарождалась во мне

***

Сиреневый куст, разбросанный розовый мел на дороге
Тёплые крики и приторный вкус карамели,
Мила мне фигура восторженная на пороге
И голос знакомый на сердце птичьей трелью

Угасающий огонь конфорки и рассвет на кухне
Душевный диалог, забота, и искренняя я
Упасть не сможешь, слышу трепет и «не рухни»
Все сказанное ею, произнесено любя

Детский смех и чистота намерений,
Доверие безмерно, и вечно хочу утопать.
Секрет, что был для сердце моего доверенный,
Я буду до конца в душе своей ласкать.

Тихий томный лес и голубая речка
Журчащая игриво, свежестью своей маня
Сошлись в глазах, заботой греет будто печка
Преданность и доброту, не зная грубости, храня.

И посланная Богом встреча оставила след
Мимолетно подарила мне счастье и радость
«Ты ей не близка», сами поверьте в свой бред,
Она-моя верность, мой Ангел, хоть знакомы мы самую малость.

Аэропорт- удивительное место, где время работает по другому, а восприятие пространства искажается и плавится, как перегретый сахар на сковороде. Привычных норм и стандартов здесь не существует, каждый может использовать рюкзак в качестве подушки, спать на полу, или завтракать в два часа ночи. Раздающиеся оповещения о начале посадки на рейс сливаются с грохотом тележек для багажа, стуком каблуков деловых женщин и нескончаемого приглушенного многоголосого гула, и все вместе они образуют странную, тревожную, но невероятно завораживающую симфонию. В зоне дьюти фри стоит едва уловимый запах женских духов, а всего в паре метров сотрудник достает из печи ароматные синабоны с корицей, жаль, что стоят они раза в два дороже, чем обычно. Мимо, непрерывной чередой, плывут разноцветные чемоданы, а между ними лица-темные, желтоватые, светлые, молодые и старые, усталые и спешащие. Под ногами скрипит идеально чистый пол, настолько чистый, что можно поскользнуться и упасть. Мягкая обивка кресел в зоне ожидания контрастирует с холодными железными ножками и ручками, к которым невольно прикасаешься в полудреме, а потом вскакиваешь, как ошпаренный. Здесь, в аэропорту, больше искренних поцелуев , чем в загсе, больше теплых слов и искренних «удачи», чем перед важным соревнованием. В нем ты-пассажир без прошлого и будущего, наблюдая в окне, как готовится к взлету очередной самолет.

Подольск - город, где время словно застряло между страницами старой книги из школьной библиотеки. Утром, когда первые лучи солнца пробиваются сквозь густые облака, улицы наполняются мягким светом и торопливыми шагами спешащих на работу людей - странно, но каждый из них знаком мне. Прохожие спешат по своим делам, уже по привычке огибая клумбы на площади около Ленина, упорно смотрящего на бесконечно прибывающие на станцию электрички. В их глазах читается усталость и надежда, словно они ищут что-то, чего в этом месте уже давно нет. В воздухе витает аромат цветущих деревьев вишни, высаженных около потускневшего от времени кирпичного дома.
Подольск продолжает жить своим размеренным ритмом, каждый уголок дышит воспоминаниями и надеждой на новое начало. Архитектура сочетает в себе неуловимые элементы прошлого и настоящего, создавая атмосферу, в которой переплетаются история и современность. И пусть годы, как и программы реновации, идут полным ходом, не замедляя свой шаг даже по самой искренней просьбе, в моем сердце этот город навсегда останется тёплым воспоминанием о лучиках солнца, пробивающихся сквозь жалюзи в кабинете математики, о запахе вишни во дворе, видевшем всю мою жизнь.

— Так, значит, ты маг?

— Маг.

Штурмбаннфюрер снова кинул взгляд на бумаги, потом на меня.

— Ты же в курсе, что магия запрещена на всей территории, подконтрольной Рейху?

— Ага, — кивнул я.

— Тогда какого рожна ты сам к нам пришёл?

— Из солидарности. У вас полные камеры моих коллег, и я...

Офицер, казалось, был готов рассмеяться.

— Коллег, значит... Ну-ну, я читал, что говорят о тебе твои «коллеги»...

— «Человеческое, слишком человеческое», — процитировал я снова вошедшего в моду классика.

— Говоря коротко, — холодно взглянул на меня штурмбаннфюрер, — они тебя своим «коллегой» не считают. И знаешь, мои коллеги с ними согласны: мы даже свидетелем тебя приглашать не сочли нужным, гражданин «маг». Ты просто постишь мотивирующие статейки и ведёшь сомнительные... кхм... ретриты, где твои студенты гуляют ночью по городу, руководствуясь броском кубика, скачут по снегу на одной ножке и нарекают свинину рыбой, чтобы обмануть предписания своей религии.

— «Магия — это наука и искусство вызывать изменения в соответствии со своей Волей», — бойко сообщил я. — А не это ваше всё.

— Да что ты умеешь вообще? — небрежно отмахнулся мой собеседник. — Предметы хотя бы двигаешь?

Не совершая резких движений, дабы не нервировать двух дюжих конвоиров за спиной, я протянул руку к лежащему передо мной карандашу, перенёс его на двадцать сантиметров вправо и победно посмотрел на офицера.

— Да не так, шут гороховый!

Я снова протянул руку и передвинул карандаш на двадцать сантиметров влево, после чего вопросительно накренил голову и вздёрнул брови.

— Магические артефакты изготавливать умеешь? — продолжил допрос дознаватель, старательно игнорируя мой перформанс.

— Любой предмет, использующийся в магических целях, автоматически становится магическим артефактом.

Лицо моего собеседника выражало нечто среднее между головокружением и зубной болью.

— Оборачиваться?..

Я обернулся на молчаливых конвоиров за моей спиной. Штурмбаннфюрер обречённо обхватил лицо пятернёй.

— Понимаете, — не дав ему опомниться, пошёл я в наступление, — магия заключается не в том, чтобы превращать грозу в козу или наводить на соперника понос с помощью его ногтей. Да, после Сопряжения мы знаем, что бывает и такое, и даже настолько часто, что Рейху приходится принимать меры. Но истинная суть магии — познавать собственную Волю и прилагать в должное время силы должного рода и уровня к должному объекту должным способом и с помощью должных средств, чтобы эту Волю осуществить. Не каждый из нас владеет телепортацией или искусством превращения, но каждый может найти тот самый момент, в который самое маленькое усилие может привнести в его жизнь необходимые изменения. А дальше уже инерция Вселенной, эффект бабочки, тыры-пыры...

В глазах офицера промелькнуло что-то похожее на интерес.

— Ты, наверное, не такой придурок, как кажешься, — заметил он. — Так, безобидный дурачок. Не хочу портить тебе жизнь, да и камеры у нас не резиновые (кроме... ну, сам знаешь, для кого...), так что шёл бы ты отсюда, пока можешь.

— Если мне не изменяет память, согласно Уголовному кодексу Четвёртого Рейха, явка с повинной является не только смягчающим обстоятельством, но и основанием для признания гражданина виновным, даже при отсутствии других доказательств его вины, — напомнил я.

Дознаватель устало вздохнул и небрежно сунул мне стопку листов.

— Заполняй давай, «колдун». Раз дома не сидится... Познакомишься поближе со своими «коллегами»...

*

Мы ещё немного поболтали, пока я возился с бумагами. Штурмбаннфюрер оказался не таким уж плохим человеком, как полагалось при его должности, и ему, похоже, тоже нужно было отвлечься от рутины. Расставались мы — не скажу, чтобы друзьями, но уж точно в более приятных чувствах, чем в начале этого разговора: мало что сближает настолько, как перемывание косточек коллегам, я — своим, он — моим. Далее мне предстояло проследовать в камеру, его же ждала более тяжкая судьба — допросы, отчёты и выразительные взгляды его детей, когда он, выжатый после службы, возвращается домой поздно вечером и не находит ни моральных, ни физических сил провести с ними время после ужина. Мне было даже немного жаль его, о чём я не преминул упомянуть под конец разговора. Он деликатно уклонился от ответа.

— Ты, «колдун», не беспокойся, — сказал он вместо этого, — для таких, как ты, условия у нас сносные. Заклинаниями ты не пользуешься, жестами не кастуешь, гипнотического взгляда у тебя нет — так что обойдёмся без наручников и кляпов. Некоторым даже языки отрезать приходилось, глаза выкалывать, чего не сделаешь во славу Империи... А у тебя просторная одиночная клетушка в самом глухом углу, нешумно, трёхразовое питание, прогулка во внутреннем дворе, эх, аж завидно. Даже книжки будут, если попросишь. А то есть у нас один, был мастером по волшебным палочкам в Хогвартсе — так он сделал палочку из страниц (оказалось — книжка была почти в самом эпицентре Сопряжения, когда всё случилось, и пропиталась какими-то там эманациями), а сердцевину — из рыбьей кости (распознал, зараза, что этот лосось был далёким потомком какого-то там другого, который что-то съел где-то у берегов Ирландии). Толку было мало, только «люмос» и получился, тут же изъяли, но теперь от греха подальше сковываем ему руки, а кормим только едой из тюбика, как космонавта. Ну и никаких книг, само собой...

Он замолчал и пристально посмотрел на меня.

— Всё, шуруй. Уведите, — кивнул он конвоирам и вновь перевёл взгляд на меня. — Будет что нужно — обращайся.

Я неопределённо пожал плечами и повернулся, направляемый тяжёлой рукой и будто бы уже собираясь уходить. Но затем — с притворной робостью — обернулся к дознавателю.

— Господин штурмбаннфюрер...

— Чего тебе?

— Можно мне... двойной паёк хлеба?

— Фигурки, что ли, лепить будешь? Нельзя, вдруг вуду какое.

— Да ну, что вы, скажете тоже. Просто хлеб люблю. Полезно.

— Ладно. Распоряжусь. Вали уже.

*

Тюрьма действительно была забита. И производила гнетущее впечатление. Следуя впервые в свой уголок, я пристально присматривался к будущим соседям. Те, что не выделялись никакими видимыми особенностями внешности и режима, были, по большей части, простыми людьми, беспомощными без волшебных артефактов того или иного рода — палочек, колец, ламп, мечей, фамильяров, — и потому содержались как «простые смертные», почти на таких же льготных условиях, какие были назначены мне, если только (как бедняга Йонкер) не проявляли особого рвения в изготовлении самопала. Другим повезло меньше: то в одной, то в другой камере попадались заключённые, лишённые кистей, глаз, языков. Смуглый старик в чалме с невысыхающими слезами на лице теребил тонкими дрожащими пальцами гладко выбритый подбородок. Стены, пол, потолок и решётки некоторых камер были обильно инкрустированы зелёными кристаллами, и их обитателей непрестанно тошнило. Маленький, похожий на гремлина пришелец с большими ушами медитировал в слишком просторном для него помещении, в одну из стен которого был встроен огромный террариум, где, намертво впившись в ствол дерева, сидела крупная золотисто-зелёная ящерица. Какой-то мускулистый гигант был подвешен за руки и за ноги посреди камеры на тонких тросах, исключающих прямой контакт с землёй — из которой, очевидно, он черпал силу. Иные, порой причудливой внешности, лежали под капельницами: их способности подавляла вводимая им сыворотка (убивать колдунов Император без надобности не велел: кто знает, для чего они могли пригодиться в будущем). Руки, а иногда и ноги некоторых магов были крепко скованы, же камеры других — как я узнал позднее, сделанные из кобальта — были целиком непрозрачными.

— А этот?

Из-под глухого, плотно подогнанного двимеритового шлема выглядывала внушительная чёрная борода. Её обладатель был почти вмурован в стену, вдавленный в неё доспехами из того же металла. К шлему были подключены трубочки, через которые узнику подавалась жидкая пища.

— Поверь, тебе лучше не знать, — хмыкнул конвоир.

Но я знал.

Он пожирал свет, как мы — орешки в глазури, и, поговаривали, в своей вселенной чуть не погасил Солнце (это и дало ему силу целёхоньким пробраться в наш мир почти сразу после Сопряжения, когда Разлом ещё дымился). Только хитростью на него удалось надеть светонепроницаемый шлем, и теперь, Santa Burocrazia, он второй месяц ждал скорейшего перевода в ещё более глубокие подземелья, чем то, в котором томился поспособствовавший его поимке двойной агент, связанный нынче кишками собственного сына. Но перед этим...

— Тот самый, кто назвал меня на своём вебинаре «задротом, возомнившим себя магом стопиццотого левла»?

— А ещё жёлтой жабой и земляным червяком, — гыгыкнул охранник.

Впрочем, я не держал зла. Ненавижу срачики в блогах, aurum nostrum non est aurum vulgi.

*

Я наслаждался относительным покоем, как в иные периоды своей жизни — бурной чередой сменяющих друг друга лиц и событий. Не считая побудки, завтрака, обеда, ужина и прогулки, случавшихся в строго заданное время (у тех пленников, которым, как и мне, была доступна эта роскошь), я был посвящён самому себе и проводил дни и ночи в своё удовольствие, как и подобает магу, воспитанному в умеренно-эпикурейских традициях (не чуждых, впрочем, и умеренному же аскетизму). Остатки хлеба я отдавал мышам, жившим в вентиляционных трубах, с детства люблю зверушек, а мне здесь хватало и другой пищи — физической и душевной.

Как и со своим дознавателем, я почти сдружился со всеми надзирателями, дежурившими у моей камеры (парами, сменяющими друг друга каждые двенадцать часов), и никогда не отказывал им в том, в чём все они так отчаянно нуждались — в общении. Это позволило мне не только расположить их к себе, но и получать самые свежие новости и сплетни как из других камер, так и из внешнего мира. Я неторопливо выстраивал в «чертогах разума» всё более детальную схему тюрьмы, добавляя и детализируя всё новые «пузыри восприятия» к той картине, которая открылась мне в первый день пребывания здесь. Дополнительная, хотя и не очень приятная для обоняния информация приходила ко мне и от моих всё более многочисленных питомцев: вентиляция уже не справлялась с ароматами мышиной мочи и экскрементов. Но я не жаловался — и даже всячески отмахивался от предложений своих тюремщиков «провентилировать этот вопрос»: пустяки, дело житейское, условия куда лучше, чем у большинства соседей, а такой мелочью как запахи можно и пренебречь.

Разок мне передали весточку от господина штурмбаннфюрера: он отправлялся в отпуск с женой и детьми, интересовался, всё ли у меня в порядке, и настоятельно рекомендовал подать апелляцию и потребовать психиатрического переосвидетельствования. Я отказался от его щедрого предложения и ответил, что и представить не мог, какие тут прекрасные условия для практики, пообещав, если пробуду здесь ещё пару месяцев, послать письма с благодарностью его начальству и жене. Я был рад, что он отдыхает сейчас где-то на горнолыжных курортах Норвегии, потому что не хотел доставлять ему проблем — которые вот-вот должны были начаться...

*

Когда в камерах и коридоре выключился свет, я сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. Через три секунды заработал автономный генератор, и подскочившие было охранники возобновили партию в карты.

— Что там, ребята? — спросил я.

Старший, Петер, перекинулся парой коротких фраз по рации.

— Не ссы, «колдун», — хмыкнул он (я уже устал объяснять разницу между магом и колдуном и потому промолчал). — Просто замыкание, от этих мышей одни неприятности. Генератор запустили, скоро всё починят, хвала Императору, мы не злоупотребляем электрическими охранными системами.

Рация снова ожила (чёрт, как они разбирают что-то среди этих щелчков и шипения!).

— Меня вызывают, — сообщил Петер не то мне, не то своему напарнику Хансу. — На время ремонта надо усилить кое-какие места. За счёт таких вот... лузеров. — Он выразительно кивнул в мою сторону, не оставляя сомнений в том, с кем разговаривает теперь. — Такие-то точно ничего не учудят.

Он покинул отсек, оставив на меня свой безвозвратно проигрышный веер карт. Разгромленный в два счёта, я отошёл к стене, сунул в рот чуть подсохшую ещё с завтрака горбушку и с наслаждением захрустел. Как обычно, кусочек корочки застрял между зубов, и я принялся усердно полоскать рот слюной, чтобы его вымыть. Попытался сковырнуть ногтём — безрезультатно. И снова повторил процесс, на сей раз ещё более неприлично цыркая слюной.

— Зубочистку-то возьми, клоун, — снисходительно улыбнулся Ханс, протягивая упаковку.

Я поблагодарил и немедленно избавился от застрявшей крошки, после чего, просунув руку меж прутьев, выразительно помахал использованной палочкой перед носом надзирателя.

— Воот, — веско протянул я. — Силы должного рода и уровня к должному объекту должным способом и с помощью должных средств, так-то. Вот что делает предмет магическим инструментом. Настоящая магия, не это ваше всё.

Ханс брезгливо поморщился, и я небрежно отбросил зубочистку в дальний угол, откуда через вентиляционную решётку несло мышиной мочой, и самую малость — палёной шерстью.

Мы успели сыграть ещё партию, когда из вентиляции выскочила мышь и, за пару секунд преодолев расстояние до решётки камеры, выскочила в коридор.

— Вот тварь, — процедил тюремщик. — Точно из-за них там и замкнуло.

Мышь суетливо бросилась сперва к выходу из отсека, а затем, повернув почти на сто восемьдесят, снова к табурету Ханса. Ханс подскочил, в охотничьем азарте смахнув со стола колоду, и попытался прибить её каблуком, но мышь увернулась, сделала ещё несколько виражей и прямой наводкой рванула обратно к вентиляции, пока охранник в замешательстве вертел головой, стараясь оценить масштаб разрушений и понять, все ли карты теперь удастся отыскать прежде, чем вернётся их владелец. Но я был уже тут как тут, с моей «магической» зубочисткой в руке. Перегородив грызуну путь к отступлению, я накрыл его миской, ловким движением схватил за хвост, шепнул ему в уши: «Нарекаю тебя кошкой Вампус», — и уверенно вонзил заточенную палочку в холку, несильно, но болезненно поддев кожу. Зверёк отчаянно запищал, и, опасаясь укуса, я выпустил его из рук аккурат в тот момент, когда нерасторопный Ханс успел отвлечься от карт и обернуться на шум нашей возни. Зацепившись пару раз торчащей из спины занозой за прутья вентиляционной решётки, мышь исчезла в трубе, продолжая пищать, а я, разинув рот и расставив руки, как удивлённый ребёнок, остался стоять, глядя туда, где видел её последний раз.

— Зарраза... — буркнул Ханс. — Ты там что, говорил с нею?

— Да ну тебя, — отмахнулся я. — Забыл? Я не умею разговаривать с животными. И прочая эта ваша пиротехника. Только наука и искусство вызывать изменения в соответствии с Волей, только хардкор.

Ханс, отдышавшись, собрал, наконец, колоду.

— Посижу-ка помедитирую, — оповестил я его и уселся на пол возле вентиляции. Не потому, что мне так нравился запах мышиной мочи, а потому, что она находилась в углу у внутренней стены со стороны несущей опоры — самое безопасное место, когда здание может начать трясти. Криптонцы, знаете ли... Народ буйный...

*

— Что там у тебя? — спросил надзиратель, уловив движение скованных за спиной рук своего подопечного.

— Мышь, — смущённо улыбнулся герр Йонкер. — Пушистая, — добавил он и резко дёрнул рукой. — Укусила.

— Повернись, — велел охранник.

Йоханнес медлил.

— Не слышал?!

Узник торопливо зашуршал чем-то за спиной.

— Повернись! Живо!!!

Волшебник отступил к стене. Надзиратель в бешенстве распахнул дверь камеры, на ходу выхватывая дубинку, и привычно саданул пленнику под коленки. Тот, казалось бы, должен был рухнуть на колени и набок, но вместо этого невероятным усилием ослабевшего на жидкой пище тела завалился на спину, продолжая прятать что-то в скованных руках, а главное — совершать с этим чем-то едва заметные манипуляции прочно впечатанными в подкорке движениями пальцев.

Надзиратель пнул его куда-то в район печени.

— Что на это скажешь, выродок?!

Герр Йонкер перекатился, наконец, набок и предъявил своему мучителю зубочистку, сжатую большим и указательным пальцами правой руки. Та сторона, которая выполняла сейчас роль рукоятки, была аккуратно расщеплена ногтями, и между волокнами торчали короткие, тёмные от засохшей крови ворсинки.

— ЛЮМОС, — тихо, но отчётливо произнёс маг.

Крохотный, не больше язычка пламени старой газовой зажигалки, огонёк появился на острие зубочистки и стремительно, будто мышь, рванул вперёд, к камере напротив. Охранник торопливо обернулся — и увидел, как огонёк, заискрившись в чёрной бороде, просочился под край глухого двимеритового шлема...

*

Я сидел, прислонившись к стене, и смотрел на первые звёзды, появившиеся на небе. Запах мочи исчез, зато запах гари был теперь повсюду. В паре метров от меня лежал Ханс, ниже солнечного сплетения сплавленный в единый конгломерат с тем, чем стала решётка. Над проломом в крыше пронеслась человеческая фигура, вопреки всем привычным представлениям о физике, держащая в руке кусок стены метров пяти длиной. Грохотало — нельзя было даже различить, какие нотки этого всепроникающего грохота доносятся сверху, а какие — из глубочайших недр тюрьмы. Меня грела мысль, что до горнолыжных курортов Норвегии этот грохот не дойдёт, а сообщения о сегодняшних событиях — нескоро и в очень, очень искажённом виде.

Дверь отсека свалилась с последней петли, добавив ещё немного грохота к всеобщей какофонии. На пороге появился бородач, уже переодевшийся во что-то более подобающее его рангу. Похоже, он узнал меня, но посмотрел на меня с нескрываемым интересом, как будто понимал что-то недоступное поверхностному наблюдателю. Убедившись, что решётка моей камеры расплавлена, а сам я не скован, он развернулся и собрался было уходить, но я окликнул его по нику.

— Чего тебе? — пробасил бородач дружелюбно. — С меня причитается, — добавил он.

— Репостни, плиз, у себя предзапись на мой ретрит, — попросил я. — И это... — я замялся. — Не угробь наш мир.

Борода зашевелилась в подобии улыбки. Он поднял сомкнутые колечком большой и указательный пальцы, оттопырив три других, выразительно потряс рукой и покинул отсек.

По коридорам засквозил ветер, и я улыбнулся, подставляя ему лицо.

Я впервые вошёл сюда юным студентом, спешащим на свою первую пару, или иногородним туристом, ищущим стойку регистрации, — это было так давно и имеет сейчас так мало значения, что никто даже не помнит, был ли этот Корпус университетским или гостиничным, а комнаты в нём давно потеряли свой первозданный вид. Корпус жил привычной утренней жизнью, он был полон народа, спешащего, как и я, по своим делам или, напротив, неторопливо прогуливающегося безо всякой цели.

Я не дошёл и до середины фойе, когда увидел, как одна из подобных друг другу дверей очередной раз открывается (они открывались и закрывались беспрестанно, впуская и выпуская таких же студентов, преподавателей, туристов и персонал), и из неё вышел человек, своим видом полностью диссонирующий с остальным окружением. Он был примерно моего роста (а значит — невысок), его старая, но, очевидно, ещё прочная, хотя местами и изодранная одежда была покрыта пылью, гарью, грязью и ещё бог знает чем и напоминала одежду человека, годами выживавшего в диких джунглях. Его давно не бритое лицо скрывал прибор, похожий на прибор ночного видения или очки виртуальной реальности, а в руках было нечто напоминающее оружие незнакомого мне вида. Весь его облик выражал нечеловеческую усталость, но шаги были уверенны, и в них странным образом сквозило чувство хорошо выполненного долга.

Путь незнакомца пересекался с моим где-то в центре зала. Он небрежно, одной рукой, стянул с лица прибор, я увидел морщины и шрамы, рассекающие его лоб и щёки. Пот смазал копоть и грязь с его лица, прочертив через него новую широкую полосу. Вряд ли он был намного старше меня, но казалось, что он прожил уже множество жизней, в которых было мало радости и много борьбы. Почти не поворачивая головы в мою сторону и не замедляя шага, он устало протянул мне прибор и оружие, как будто был рад избавиться от них при первой возможности, и, как мне показалось, буркнул что-то вроде: «Возьми, пригодится». Я оторопело взял нежданный подарок и остался стоять в недоумении, а он продолжил свой путь к выходу, распахнул застеклённую входную дверь и вышел вон. Кажется, его появление не произвело ни на кого такого впечатления, как на меня, хотя и не было похоже, что он существовал только в моём воображении.

Немного придя в себя, я, куда менее уверенно, чем раньше, и косясь на странные предметы в своих руках, двинулся дальше. Где-то вдалеке раздались первые крики — меня не покидает ощущение, что они были слышны из-за той двери, откуда вышел незнакомец, но я не могу быть в этом уверен, поскольку пару мгновений спустя они были слышны уже со всех сторон. Началась паника, и среди толкотни и давки мелькали какие-то тени, непохожие на человеческие.

Потом во всём Корпусе выключился свет, кроме редких источников автономного освещения, и моя жизнь превратилась в ад.

*

Я забивался в каждую щель, судорожно сжимая оружие и прибор. Крики, визги и стоны не прекращались бесконечно, смешиваясь с ещё более пугающими звуками — биением перепончатых крыльев, топотом огромных хитиновых ног, скрипом челюстей, хрустом ломающихся костей, треском разрываемой плоти, хлюпаньем и бульканьем. Вжимаясь в стену и тяжело дыша от страха, я в сотый раз впервые натягивал маску прибора и понимал, что способен не только видеть, но и отличать тварей от людей — даже когда твари прикидывались людьми, а люди, заражённые тварями, сами перерождались в тварей. Я в тысячный раз впервые брал прицел и видел зеленоватый луч, разрывающий хитин и выплёскивающий из него слизистое содержимое. Я в миллионный раз впервые встречался с теми, кто, избежав первой, самой страшной волны истребления, тоже учился забиваться в щели, вжиматься в стены и выживать.

Иногда я погибал. Они впрыскивали в меня свой яд, раздирали мандибулами, царапали когтями, а самое невыносимое (хвала всем богам, мыслимым и немыслимым — это случалось редко) — откладывали в меня свои яйца, пока я не становился таким же, как они, или не превращался в ещё живой источник белка для их потомства. Но чаще подарки незнакомца спасали меня, и я снова и снова выживал, чтобы истреблять тех, кто убивал меня прежде, и того, во что меня превращали их сородичи.

К счастью, моё оружие было не единственным средством против них, хотя и самым эффективным. Мои выжившие собратья пускали в ход легковоспламеняющиеся аэрозоли, кухонные ножи, огнетушители, стулья, которые в умелых руках (а иные, как правило, становились пищей для тварей ещё в первые часы вторжения) могли творить чудеса. Нас осталось мало, но те, кому удалось пережить первую бойню, цеплялись за жизнь всем, чем могли, и процент смертей среди нас упал в разы. Тем не менее, нас становилось всё меньше, а их — всё больше.

Иногда нам удавалось добраться до входных дверей и, вскрыв изнутри стягивающие их пластиковые хомуты, навешанные полицией, вырваться из Корпуса. Случалось, что в эти моменты нас окружали армейские блокпосты, и мы гибли под пулями испуганных солдат, принимавших нас за вырвавшихся тварей. Иногда их опасения были оправданными: кто-то из нас начинал трансформироваться в нечто с членистыми ногами или щупальцами и атаковать своих бывших товарищей. К счастью, благодаря прибору, это случалось редко, и тогда под огнём с блокпостов умирали обычные люди. Но бывало, что нам, привыкшим выживать в Корпусе, удавалось прорваться и здесь. Мы не убивали себе подобных: видя, что мы так близко, они, молодые солдатики-срочники, сами в панике убегали, бросая оружие, и мы, как правило, решали не портить жизнь городу, а возвращаться на знакомые нам рубежи и продолжать свой бой, используя трофейный арсенал.

Но иногда мы входили в город вслед за бежавшими дезертирами. Чаще всего жители ничего не знали о происходящем за ограждениями, списывая всё то на учения, то на секретные эксперименты правительства, то на прибытие инопланетян с дипломатической миссией. Реже — кто-то из тварей просачивался вместе с нами или за нами вслед, а может, проникал сюда как разведчик ещё до нас, и мы, никому не известные герои, спасали своих соотечественников, пока бездействовали военные. А однажды весь город оказался полон тварями, и мы красиво приняли смерть, все вместе.

Бывало и так, что блокпосты давно покинуты, ограждения — разобраны, а город уже живёт своей обычной жизнью. Тогда мы устало прогуливались по улицам, ловя на себе озабоченные взгляды горожан, не понимающих, кто мы, откуда и почему так выглядим, — ведь события того утра давно стёрлись из их воспоминаний — или из памяти их потомков, никто из нас уже не мог сказать наверняка, как давно всё началось. Ведь мы помним ещё более шокирующие моменты — когда, выходя из Корпуса, мы понимали, что никто и никогда не слышал разносившихся оттуда на несколько кварталов криков, не видел внезапно погасшего света, не знал о стягивающихся к нему войсках...

*

Я не помню, когда и как я впервые остался один. Такое уже случалось, но раз за разом обнаруживалось, что остался кто-то ещё из выживших, кто прятался лучше, чем другие. Но в конце концов я понял, что людей здесь больше нет. В какой-то степени мне стало даже проще — не приходилось ни рассчитывать на чью-то помощь, ни нести за кого-то ответственность, да и твари, похоже, уже ощутили себя здесь полновластными хозяевами и прекратили целенаправленную охоту, так что теперь я сталкивался с ними или случайно, или тогда, когда сам охотился на них (нет, я не решался пробовать их на вкус: в Корпусе хватало запасов консервов). У моего оружия и прибора странным образом не заканчивался заряд — возможно, они подзаряжались автоматически от окружающей среды. Через некоторое время я стал замечать, что тварей становится всё меньше: возможно, они гибли от голода или просто возвращались туда, откуда пришли, понимая, что им здесь больше нечего (и некого) ловить. Я помогал им в этом, истребляя везде, где вижу, и уже почти не скрываясь, но, казалось, они этого не замечают, или им просто не было до меня дела. Прошло ещё немного времени — и я остался единственным живым существом на весь Корпус. Думаю, последнюю оставшуюся тут тварь пристрелил я сам...

С чувством выполненного долга я спустился на первый этаж. Открыв дверь в фойе, ранее более прочих помещений заваленное высохшими человеческими костями, я без удивления отметил, что теперь здесь снова чисто, и идёт обычная человеческая жизнь. Суетятся люди, открываются и закрываются двери — всё как до вторжения. От усталости у меня подкашивались ноги, но я не счёл возможным показать и малую часть своих переживаний всем этим студентам, туристам или кто они там и уверенно направился к выходу, на ходу стягивая с лица запотевшую маску прибора, столько раз спасавшего мне жизнь, и почти не чувствуя в своей руке тяжести неведомого оружия. Никто не обращал на меня внимания, как и те горожане, которых я и мои товарищи столько раз защищали от тварей. Поравнявшись с каким-то студентиком, озадаченно разглядывающим моё лицо, я, не удостоив его и взгляда, сунул ему в руки оружие и прибор, буркнув: «Возьми, пригодится», — и, не оборачиваясь, пошёл дальше.

Я привычно срезал изнутри стягивающие дверь хомуты, навешанные полицией, и вышел на территорию Корпуса. Вскоре раздались первые крики. Я, не останавливаясь, оглянулся через плечо и увидел, как во всём здании погас свет...

*

Ограждения давно разобраны, на единственном оставшемся блокпосту, скучая, несёт дежурство девушка в полицейской форме. Я присаживаюсь рядом с ней и прошу закурить. Она делится сигаретой, некоторое время мы молча смотрим в сторону безмолвной громады Корпуса с давно погасшими окнами.

— В Багдаде всё спокойно? — наконец, спрашиваю я.

— Как обычно, — отвечает она.

Мы снова молча курим. Мимо проползает жук размером с кошку, и она, робко глядя на меня, неуверенно касается кобуры.

— Не, эти безобидные, — успокаиваю я её и беру жука на руки.

Она осторожно трогает его блестящий панцирь.

— Знаешь, на каком расстоянии отсюда видели самую далеко забравшуюся тварь? — спрашиваю я.

Она качает головой.

— Километрах в двух отсюда, у зоопарка, — отвечаю я. — Я сам её прибил.

Она с удивлением поджимает губы.

— Когда это было? — спрашивает она.

— Недели через две, — отвечаю я.

— С того момента, как всё началось?

— Нет.

«Нет, вот с этого момента», — мысленно добавляю я. Но я не хочу ей ничего объяснять. Вместо этого я смотрю, как медленно округляются её глаза, когда она понимает всё сама.

1. Микстура от времени

Время — не лечит. Оно ампутирует:

Вечное — вспомнишь, невечное — сгинет.

Стрелки секундные чертят пунктиры:

Линия среза, линия сгиба…

Ты же гадаешь на гуще событий;

Время в аорте пульсирует медленно.

Стрелки минутные — как часовые

У поликлиники доктора Менгеле.

Кем бы нам ни было время отмерено —

Не торопи вожделенный итог.

Выпей, не медли, микстуру от времени —

Жизни кипящей полный глоток.

2. Странная женщина Л.

В городе, где живёт

странная женщина Л.,

смеются не над тобой —

смеются тебе.

Там платья пестры,

но встречают

не по одёжке —

по сердцу.

Там слёзы высокой пробы,

там след поцелуя алмазен,

и там, обернувшись,

не бьют от испуга поддых,

а дышат в глаза

и ресницы ласкают губами.

Там дарят не в долг,

а берут не в нужде,

там руки не прячут в карманах,

глаза — под газетой,

убийства — судом беззаконных.

В том городе нет

виноватых и правых,

рабов и господ,

победителей и побеждённых,

несказанных слов,

ненаписанных строчек

и неразделённых любовей.

В том городе,

где живёт

эта странная женщина,

просыпаешься в тёплых объятьях,

не думая о деньгах и залётах,

материнских упрёках,

речах президента,

космических войнах,

магнитных потоках.

Там постель — для двоих,

а укусы — беззлобны.

Там песня — эоловы струны,

а крики — набатом.

Там волк не беззуб,

а овца не паршива,

там выстрела в спину

не ждут

и не ловят нежданным.

Там хочешь любимых

и любишь желанных,

там слова «ненавижу» и «здравствуй»

выражают Любовь,

потому что иное

невыразимо,

ненужно,

нелепо,

неистинно,

ненастояще.

Там звёзды блестящи,

как очи,

а очи — как звёзды,

там ночи темны,

а закаты багровы,

и там,

под покровами

вечной весны,

живёт неказистая,

глупая,

нежная,

сильная,

добрая,

грустная,

мудрая,

странная женщина Л.

3. Нитка

Золотистый след протяНИ

ТКАнитканиткани

ТКАНИ вьюгу проткНИ

ТКАнитканитканет

КАНЕТ нить золотая,

залатая края,

и кроя,

и кроя,

и кроя по шаблону

шальному.

По тебе и по мне

выткан

Золотистый твой след,

нитка.

Небо В ОСЕНИвосенивосениво

СИНЕВОЙ драгоценного платья,

и заплачет-

заплатит

заплатами

латными-

ратными.

Нитка ВЬЁТСЯвьётсявьётСОВЬЁТ узора розу.

Ей бы ГРЕТЬСЯгретьсягретьСОГРЕТЬ меня с тобой!..

НИТИнитиниТЯНИ грозы угрозы

бронзовой стрелой!

Мойры, нити не тяните:

тени те — не те!

ШИЛИшилишилишиЛИШИЛИ лето света

с ветром в высоте.

Как ты, нитка, плачешь золотом по снегу?

Как ты пляшешь плетью по бумаге ПЛАТЬЯ

платьяплатьяплаТЕПЛА?

Нитка ТКАНИтканитканитКАНЕТ в Лето:

по стеклу стекла с ДОЖДЁМ

сяДОЖДЁМСЯ весны...

сны...

сны...

Никогда в моей голове не укладывалось, как можно хвалить Москву, когда в пяти часах езды от нее расположился не то город, не то деревня, не то рай на земле, а короче – родная Ворсма. Родная даже при том, что жизнь не одарила меня ни одним целым годом постоянного проживания в ней; мне достаточно просто знания, что этот молчаливый город рос и менялся под заботливыми руками моих прародителей.

У ее начала – блестящее до ослепления озеро Тосканка с воткнутыми на островке посередине куполами монастыря. По ком звонит колокол? Точно не по мне, ведь я сейчас слушаю только тихое бормотание озерной воды, ластящейся мне в руки, чувствую только ее прохладные объятия и мягкость скользкого ила под ногами.
Там, за мостом через проток – такие же тихие и пыльные улицы, расходящиеся от грозного бетонного здания завода. Перед его воротами уже больше полувека указывает в светлое будущее маленький, сверкающий серебряной лысиной дедушка Ленин. Улицы, на которых за три сотни лет существования города ни один из домов так и не посмел вытянуться вверх выше деревьев – редкость в наше время скребущих небо высоток. Улицы, которые приведут тебя к дому твоего дедушки, перед которым – луг, отдающий ароматом свежескошенной травы, по которому всегда деловито клокоча разгуливают белые соседские куры; им криком с крыши поддакивают грачи и вороны. В доме всегда прохладно (дедушкины родители строили на совесть), и марево июльской жары отступает. С кухни заманчиво пахнет сливочным маслом и пирожками, к которым бабушка наливает сладкое от жирности молоко из-под коровы. Правда, не из-под нашей, но в сенях еще скрипят ставнями старые загоны для животных, и дедушка рассказывает, как раньше по городу грузным шагом ходили целые стада. Я вспоминаю, как в детстве мой путь домой преградили две рогатых буренки. Тогда они казались исполински большими, звенели колокольчиками и пугали, но их огромные рыжие бока засели одним из самых ярких пятен в моей памяти.

«Как жаль, что у меня никогда не будет коровы» - думаю я, проваливаясь в сон, пока послеобеденное солнце из приоткрытой в предбанник двери греет мне щеки, а до ушей из радио в глубине огорода еле слышно доносится нетленное «lasciatemi cantare».

282) Имя ветра

Память хранит ненужные отпечатки,
Как холостяцкая пепельница - окурки.
Мягкой зимой непонятно, зачем перчатки,
Но почему-то носишь в кармане куртки.

Бледным морозным утром легко представить,
Как перестанем двигаться и застынем.
Но и в +10 виснешь, в окно уставясь:
Это в тебе был холод всегда, не ты в нём.

Если порывы лечатся перерывом,
Место подскажет, где от себя сховаться.
Море, в котором тьма молчаливой рыбы.
Добрый сосед, отвечающий по-хорватски.

Юго несёт сонливость, тепло и влагу,
Мятые простыни и головные боли.
Партию вечного шаха на клетках флага
Каменный пирс проигрывает прибою.

Это проходит или неустранимо?
Время, как честный врач, не даёт гарантий.
На побережьях ветру даётся имя
Не за направление - за характер.

В стычке с природой шансы не обоюдны -
Что, впрочем, не устраняет причины спора.
Куртку сменяет плащ. Отступает юго.
Зло ухмыляясь, на сцену выходит бора.

8 февраля 2026 г.

267) Туман

Временами мыслей моих туман
Выходил на улицы как стихия -
И тонули в белом дыму дома,
Будто декорации Сайлент Хилла.

Я стоял на набережной реки,
У которой мгла отняла теченье.
В голове ворочались пустяки
Вроде всяких "кто я" или "зачем я".

И не перекликнешь, как ни кричи,
Пустоты молочной меж берегами.
И не угадаешь, куда ключи
Уведут мой парусник-оригами.

Отделим ли я от судьбы листка?
Может быть. Чернила не водостойки.
А туман - всего-то и есть река
На пути обратно к своим истокам.

31 мая 2025 г.

251) Оглянувшимся

В реку впадают ключи, но к морям устремляются реки.
Странный старик у начала причала, как статуя, замер.
В те времена, когда не были древними древние греки,
Строки из волн выходили на берег – рождался гекзаметр.

Волны идут, бесконечно друг другу песок завещая.
Станешь ни первым, ни сотым в рядах предлагающих помощь:
«Эй, посмотри на бурун – эта, кажется, будет большая!»
Но на кого и зачем оглянуться с рожденья слепому?

В племени зрячих потомков найдётся достаточно бойких.
Чистый папирус бросает призыв открывать филиалы,
Время наступит ещё. А пока олимпийские боги
Спорят за право на место в сюжете его Илиады.

Время текуче, а всяческой течи бывает предтеча.
Литература лицом Афродита, а родом – Химера.
Море волнуется и замирает фигурами речи.
Реки сбегаются к морю. Но море впадает в Гомера.

4 августа 2024 г.

А я иду, и небо все плывет
По лужам дней, и вздох наоборот
Азот крадёт у голых тополей,
И я плыву по времени быстрей.
Мой выдох глух,
Глухие времена,
Бредёт пастух
Поднявшийся со дна,
И тихий крик
Вороньего крыла,
И звездный лик,
Не умерший пока.
На крыше блик
Упавшего луча,
Он дышит в такт,
Движением звуча,
И скрипки плач
Затронет лишь траву,
Я зеркала
Мгновением протру.
Двойник немой
Посмотрит на меня,
Речной покой,
Течением маня,
Несёт сквозь сны,
Иллюзии и ночь;
Я всех гоню
Из дома ветра прочь.
Иди сюда,
Мой облик невины,
Текут снега,
И образы полны
Бегущих строф
Из пережитков дней,
На сердце мох
И отблески огней
Фонарных чувств
И проблесков любви,
Карман мой пуст,
И ты меня пойми,
Я как кусок
Ржавеющей брони,
А ты высок
И высотой проткни
На мне замок
Сверкающим ключом,
Я плыть не смог...
О чем ты вновь?
О чем?

Канатоходец.
Над бешеным морем натянут канат
Ветхий.
Иду не спеша, шаги заскрипят
Эхом,
На палке пустые клетки висят
Птичьи,
Висит старый якорь, скрипки, броня
Спички.
Гореть, не сгорая, зажечь, не убив
Птичку
Свечи в груди нет, за ребрами, видно,
Пусто,
Мозоли в крови, натянуты нервы,
Грустно,
А ветер в лицо, бушующий громом
Пушек,
От ядер тепло, от мыслей немного
Душно,
Хромая нога, ржавый гвоздь
В пятке.
Ни шагу назад! Глаза задрожат,
Зябко,
Соленая боль закроет на миг
Ресницы,
И детство за миг в сердце успеет
Присниться.
Бреду не спеша, канат безучастно
Качает,
Трясется душа от страха, как в самом
Начале,
И тяжесть шеста на кожу занозами
Давит,
Замолкнут ветра, стихнет охрипший
Голос,
Распутать слова как самый тонкий
Волос.
Бреду не спеша, пою всё те же
Куплеты,
Рыбы внизу в свою шелуху
Одеты,
Смотрю на рассвет, он зажигает
Свечку,
Светом объят, огнем чувствую
Вечность.

По 3-й Симфонии Дмитрия Шостаковича

Колючие запилы лилипутов
Со смычками из кости,
Кнуты и пятна черные мазута
От старого трамвая на пути.
Картонные людишки в серых платьях
Стремятся в дыры окон, как домой,
И конница с рожком дырявым.
Над пропастью проносится немой.
Ответ из замков, арок и расщелин
И голоса невиданных зверей,
Литавры здесь бушуют будто полон
Колодец призраков и огненных очей.
Глазницы Бога и глазницы веры
По ободкам волторн и духовых,
И спичка не узнает большей славы,
Чем разгораться, когда ветер стих.
И тонкогубый грач играет студень
Такой желейный, будто вещий сон.
Гармонию услышать в студне трудно,
Но ток уже как будто заземлен.
И вдруг из горла, как из древних окон,
Наружу рвется отчужденный крик,
И будто раздается конный рокот,
И рвется на бессмертие тот миг.

Зимняя чайка

Метель. Пространство сведено к нулю,
К царапине на плоскости, к торосу.
И ветер, подчиняясь февралю,
Скребёт Байкал как лезвие колосса,
До синевы, до хруста, до кости.
И нет конца, и некуда брести.

И в этом стылом воздухе жестоком,
Где каждый выдох кажется кристаллом,
Над Ангарой, над стынущим потоком,
Одна лишь чайка бьётся с запоздалым
Упрямством жизни. Крик, как вбитый гвоздь,
Пронзает тишину и бьёт насквозь.

Её крыла — два росчерка косых,
Когда все стаи держат путь на юг,
На фоне плоскостей слепых, глухих
Ломает птица свой природный круг,
Оставшись здесь до ледяной поры,
У незамёрзшей жилы Ангары.

И птичий крик, как срыв на слове «ах!»,
Осколок звука в ледяном покое,
Вмерзает в этих стылых миражах,
Где всё живое спрятано зимою.
Звук, ударяясь о Шаманский камень,
Чуть слышным эхом остаётся с нами.

И ты стоишь, упрятав в ворот нос,
И видишь в этой белой перспективе
Ответ на свой не заданный вопрос,
Застывший в ледяном императиве:
Как быть свободным в снежной кутерьме?
- Лететь в буран наперекор зиме!

Белый наркоз

Продрогшее небо рассыпалось пылью седой,
Покрыло асфальт ледяною и хрупкой слюдой,
И в свете неярком всё кажется странным, иным,
Безвременно белым, холодным, беззвучно-немым.

Зима ретуширует снегом огни фонарей,
Чугунные рёбра оград, пустоту площадей.
Трамвайные звоны стихают в морозной дали,
И время тягуче течёт, как в картинах Дали.

Весь город закутан в безмолвие белым холстом,
На нём я рисую по памяти, карандашом:
Здесь — снегом укрыта скамья недосказанных слов,
Вот эта дорожка хранит отголоски шагов.

Там — просто пространство, где не было сказано «да», —
Снег — белый наркоз, усыпляющий все города.
Приму эту ночь, эту белую гладь без конца,
Как паузу в речи уставшего Бога Отца.

Ледовая фуга

Байкальский лёд, как белая бумага,
Уходит вдаль, насколько видит взор.
И гравёр — ветер, штихелем играя,
В неё врезает ледяной узор.
Зима творит холодною рукой
Свой безупречный точечный офорт
Из берега, что мнил себя чертой
И вдруг распался на пунктир из точек.
И только ветер продолжает бег
Средь миллионов ледяных проточин.
Мир безупречен, выверен и точен,
Застывший в хрупкой вечности навек.

И только человек в объёме том,
Стоящий в ледяной глуши один,
Услышит, как невидимым резцом
Шлифует ветер грани тонких льдин.
Вдруг в чёрно-белой графике убранства
Проступит тёмно-синий свет глубин,
Сквозь толщу льда, нарушив постоянство,
Где мир сведён к палитре «да» и «нет».
Раскрыв цветов забытые нюансы,
Проступит охры приглушённый цвет
Песка на дне, как будто бы в ответ,
Нарушив монохромности пространство.

Вдруг гулко, колоколом, треснул лёд.
Сквозь толщу вод, где мрак непобедим,
Байкал заговорил и речь ведёт,
Рождая голос ледяных глубин.
Байкал вздохнул — развёрзлися уста,
Прорезав поле ледяных целин
И вспучив плоскость белого холста, —
Торосы встали, как ледовый страж.
Я стану частью северной натуры,
Вбирая жадно ледяной пейзаж,
Что вечность ставит в новый свой тираж,
Как штрих большой итоговой гравюры.

13 лет

В заголовке районной газеты
Увидал себя на странице.
Сразу вспомнились прошлые лета
И друзей между строчек лица.

Словно фильма немого фрагменты
Собрались в полосе новостной:
Был в Артеке, из жизни моменты.
Все сбылось, что казалось мечтой.

Детство, словно стрелой, пролетело,
Не взирая на рост и вес.
Уже отрочество подоспело,
Держит совесть в руках и крест.

Мороз – художник

Снег ложился тихо в декабре
Заметая улочки, дорожки
Ледяным узором на стекле
Рисовал мороз свои цветочки

Рисовал от сердца и дарил
В каждое оконце и витрину
Чтоб о нём никто не позабыл
Как он волшебством украсил зиму

И вечерней позднею порой
Прикрывая варежками лица
Торопились мы скорей домой
Чтоб в тепле от холода укрыться

Только ты без устали крепчал
И кусал доверчивых прохожих
Ты наверно дом свой потерял
В этой суете неосторожно.

Песнь юного поэта или детская философская.

Как же нам младым поэтам
В этой жизни не легко:
Пишем мы про то и это,
Нас не слушает никто.

Потому как еще дети,
Нам и верить не хотят.
Разделилось всё на свете
На ребят и не ребят.

Рассказать мне вам об этом
Очень хочется давно,
От рождения поэтом
Не становится никто!

Всё в руках твоих, послушай,
И сомнения отбрось!
Всё получится, ты лучше
Потрудись, чтобы сбылось.

Здесь в жюри сидят не дети,
А матёрые отцы,
Разделили всех на свете
На жрецы и на юнцы.

Вы ребята не сдавайтесь,
Не ропщите на судьбу,
Нужным делом занимайтесь,
Прочь гоните вы тоску!

Мы пробьем глухую стену,
Достучимся до сердец!
И таким вот хэппи эндом
Будет нам с тобой венец!

КРЫЛОВ. УРОК БАСНОПИСЦАМ

Из всего литературного наследия Крылова в живой литературе остались только басни. Так и хочется сказать о нём его же словами: «великий зверь на малые дела». Но дух дышит, где хочет, и поэзия дышит, где хочет, иногда выбирая для своего бытования формы и жанры, которые кажутся наивному читателю странными или даже смешными.

Крылов написал много чего интересного, кроме басен. Комедии у него получались занятные: злые и меткие; некоторые до сих пор не сошли со сцены.
И обычные, небасенные стихи Крылова тоже не без таланта:

К Тебе, мой Бог великий, вечный,
Желанья все мои парят;
Сквозь тьму и бездну бесконечны,
Где миллионы звёзд горят,
И где крутясь миры в пучинах –
Твое величество гласят…

Приведённые выше вариации на темы XVII-го псалма написаны сильным и бойким языком. В 1795 году такое мало у кого получалось. А миры, крутящиеся в пучинах, совсем уж хороши.
Но в баснях и только в баснях Крылов – гений!

Набоков любил повторять, что не литература подражает жизни, а наоборот, жизнь – литературе. И сочинения Крылова подтверждают эту нехитрую истину: так, прочитавший басню «Волк на псарне» Кутузов, с которого Крылов писал псаря, указывал на свои седины, имея в виду строчку «ты сер, а я, приятель, сед». И так же, как в басне, разделался в конце концов с волком-Наполеоном.

Басни Крылова нарочито просты, а вот толкования их причудливы и разнообразны, как казни египетские.
По распространённому мнению, басня «Лебедь, Рак и Щука» описывает Венский конгресс. А ведь эта басня была написана за полгода до первого заседания. Возможно, не только жизнь вообще, но и жизнь политическая подражает литературе, но возможны и другие, менее парадоксальные объяснения.

Общее неустройство квартета из одноимённой басни до сих пор определяет неизменный стиль взаимодействия между отечественными министерствами и ведомствами. И не важно, что Крылов, скрипач-виртуоз, может быть, и не о том, что обычно указывают в комментариях, писал.
Все с тем и садятся играть квартет, чтобы повести свои мелодии кто в лес, кто по дрова, именно это и считая музыкой самого высокого рода.

Любого творческого человека так и подмывает разрешить конфликт Стрекозы и Муравья в пользу Стрекозы. Некоторым российским поэтам показалось остроумным создать ДООС – добровольное общество охраны стрекоз. Сюжет басни не нов, не Крыловым придуман, и во многих версиях действительно Муравей – напыщенный моралист, самодовольный и лишённый сострадания, осудить которого – задача басни. Но в самом тексте Крылова никак не вычитать ни сочувствия Стрекозе, ни порицания Муравья. Так что убогое школьное толкование басни оказывается наиболее достоверным.

«Кот и Щука» – это об общей неурядице, когда каждый делает не своё дело, или о том, как адмирал Чичагов упустил Наполеона у Березины? «Орёл и Барс» – это действительно об отставке Сперанского? И зачем такое понадобилось писать в 1815 году, когда бывший министр казался лишь тенью самого себя, прежнего?

Басни Крылова зачастую несут смыслы истинно протеевские, изменчивые: не ухватишь – любое толкование верно. Редкая удача, когда как в случае басни «Лебедь, Рак и Щука» можно вполне определённо сказать: привычное толкование точно ложное.

Анекдоты о Крылове стали неотъемлемой частью его образа. Это были басни безо всякой морали, то есть опять-таки можно подставить любую мораль – и всякая подойдёт.
История о том, что Крылов умер, объевшись на Масленицу блинами, так хороша, что, кажется, покойный сам её себе сочинил. Жаль только, умирать пришлось в ноябре.

«Мой дядя самых честных правил…» и «Осёл был самых честных правил» – сходство между пушкинской и крыловской строками случайно или нет? Когда я учился в школе, нас учили, что не случайно, что Пушкин так намекал, что дядя Онегина был… ну немного ослом, как тут по-другому скажешь.
Набоков был с такой неслучайностью согласен, Лотман – нет.

Как по-разному играли в карты русские поэты! Пушкин и Вяземский проигрывали кому попало, Некрасов проигрывал нужным людям, обдирая как липку ненужных, а Крылов только и делал, что выигрывал, причём по-крупному. Он играл «наверное», то есть был профессиональным игроком, каталой.

Блаженные времена: за свои басни Крылов получал от книгопродавцев столько денег, что куда там романистам. Поэзия кормила даже лучше краплёной колоды. А в случае Крылова ещё и с меньшим риском.

С легкой руки Батюшкова и Пушкина в русской поэзии появился романтический образ поэта-лентяя, лишь изредка и с видимой неохотой берущегося за перо. Реальный поэт-лентяй Крылов оказался не таков: такую тушу лёгкой рукой не растолкаешь, даже не пошевелишь. И романтизма никакого – предельный реализм или даже натурализм.
И не важно, что Крылов на самом деле был трудяга, каких поискать, а лень, как и неряшливость, неуклюжесть – были только маской.
Пусть остаётся дедушка-Крылов таким, как сам себя сочинил.

Идеальный образ русского человека, смирного и смекалистого, добродушного и насмешливого, – был создан именно Крыловым. И образ этот одинаково полюбился как строгому правительству, так и вольнодумцам-народолюбцам, потому как тем и другим показался очевидной правдой.
Потом и сам народ в себя такого поверил!

В русской литературе Крылов утвердился со второй попытки. Первая решительно не удалась, и он на несколько лет отправился в провинцию зализывать раны.
Начинал Крылов как настоящий сатирик: умный и злой. Он издавал журнал «Почта духов». По замыслу Крылова, это мелкая земная нечисть писала некому волшебнику отчёты, доносы, а иногда и философские рассуждения.
Но императрица Екатерина, то ли гневаясь на Крылова, то ли, наоборот, благоволя ему, предложила денег на заграничное путешествие, лишь бы только журнал закрылся. Поразмыслив, Крылов взял деньги.

Вернувшийся в литературу Крылов был не менее умён, но, видимо, добродушнее. Укатали сивку крутые горки. Он понимал, что можно было позволить себе высмеивать частные и общественные пороки, проповедовать житейскую мудрость. Но главное – не обобщать, главное – не делать выводов.
И, тем более, не лелеять надежд! Плетью обуха не перешибёшь, нравы людей не переменишь.

Крылов опасался собственного дара, потому в итоге и остановился на басне – на жанре, позволявшем автору мыслить и писать сатирически, но безопасно. Мало кому удавалось так уютно устроиться в русской литературе.
«Басня есть поэзия рассудка», – писал Белинский, а рассудок – это что-то ограниченное, без полёта, это не ум и не сердце. Золотая середина. Горацианская золотая середина.

Полезно ль просвещенье?
Полезно, слова нет о том.
Но просвещением зовем
Мы часто роскоши прельщенье
И даже нравов развращенье…

В баснях Крылов лукаво посмеивается над учёностью. И не сразу поверишь, что всё это пишет один из образованнейших людей своего времени. Но научившийся хорошо прятать свои ум и образование, Крылов с подозрением относился к тем, кто старался выпятить свои интеллектуальные заслуги.

Лягушка, на лугу увидевши Вола,
Затеяла сама в дородстве с ним сравняться:
<...>
И кончила моя затейница на том,
Что, не сравнявшися с Волом,
С натуги лопнула и – околела.

Вяземский в своих критиках изо всех сил пытался поколебать авторитет Крылова как лучшего баснописца и противопоставить ему Ивана Дмитриева. Но басни Дмитриева были настолько слабее, что Вяземский при всём своём уме и таланте ничего не мог поделать.

Лягушкам стало не угодно
Правление народно…

«Лягушки, просящие Царя» – единственная по-настоящему политическая басня Крылова. Лягушки в ответ на свои просьбы получают в цари цаплю; народ, не ценящий демократии, получает тирана, который:

Не любит баловать народа своего;
Он виноватых ест: а на суде его
Нет правых никого…

Страшная история… С понятной, но до сих пор не понятой моралью.

Крылов надолго монополизировал в русской литературе жанр басни. Даже Пушкин, который не признавал никаких авторитетов и брался в русской литературе за всё, до чего перо дотянулось, в баснях не преуспел, а то, что некоторые называют «пушкинскими баснями», – в частности, «Сапожник», – по большому счёту, баснями не является. Так что надо уточнить: Пушкин – наше всё, за исключением басен.
Были уже совсем другие времена, другая литература, когда появились Эрдман и Масс.

Выражение «писатель-библиотекарь» в первую очередь вызывает ассоциацию – Борхес. Но наш Крылов прослужил библиотекарем больше тридцати лет, и эта должность была для него не только синекурой. Он любил книги, он понимал и честно исполнял своё дело.

Символом благотворного взаимодействия британской и русской культуры мог бы стать Робин Бобин Барабек, зашедший к Демьяну похлебать ухи.

Опыт драматурга пригодился Крылову: его лучшие басни – это пьесы в миниатюре.

Комедия «Проказники» поссорила Крылова с театральным миром Петербурга: под именем Рифмокрадова в пьесе был выведен популярный драматург Княжнин, тот самый, которого Пушкин называл «переимчивый». Княжнин действительно брал французские пьесы, более или менее вольно переводил на русский и публиковал под собственным именем.

Комедию «Подщипа» читать трудно: два героя говорят с яркими особенностями произношения, мешающими читателю. Один изображает утрированный немецкий выговор, другой одновременно шепелявит и присюсюкивает. Может быть, когда со сцены – это оказывается смешно, но читать такие диалоги мучительно.

Слюняй. Ну вот и я пьисой!

Трумф. Пати-ка, прат, сюта!

Слюняй. Ой, смейть!

Трумф. Мне ната ти!

Слюняй. Пьисья моя беда!
Помиюй, дядюська!

Трумф. Нет, милуй мой не мошна.

На первый взгляд юмор в пьесе кажется пустым и бессмысленным, однако современники усмотрели в шутках политический подтекст: немецкий принц Трумф, начавший не путём заправлять в царстве Вакулы, решивший всё переиначить на свой нерусский, неразумный манер, напоминал немногочисленным, бывшим на частных показах зрителям Павла Первого. Да и сам царь Вакула, только и делающий, что запускающий кубарь, мог напомнить того же Павла.
В России нет политики, зато вездесущи политический анекдот и политический сыск. «Подщипе» потребовалось семьдесят лет, чтобы попасть на сцену.

По совести за пьесу «Урок дочкам» Крылов мог бы сам себя обозвать Рифмокрадовым: комедия слишком многим обязана мольеровым «Смешным жеманницам», с основным отличием, что получилось не смешно. Кажется, Крылову для юмора были совершенно необходимы размер и рифмы.

В своей драматургии Крылов такой же несуровый моралист, как и в баснях.

Крылов для своих басен создал простонародный русский язык: свободный, сильный и гибкий. Однако некоторые наивные читатели посчитали, что он где-то смог такой язык подслушать, у кого-то выучиться. У кого? Бог весть: у народа, у няни, у московской просвирни. Но учиться Крылову было совершенно не у кого: приходилось, полагаясь на чутьё и здравый смысл, подбирать слово к слову. Народность у нас авторская.
В пьесах Крылова явно слышно, как он не всегда ловко ищет подходы к такому языку; в баснях уже явлен блестящий результат поисков.

Когда говорят, что Пушкин создал литературный русский язык – это большое упрощение. Пушкин подытожил работу многих поэтов и писателей, и в современном языке существенная часть – крыловская, басенная.

Лёшу обхватили бабушкины пухлые руки.

— Надо же, какой большой! Вытянулся-то как!

Он топтался в дверях, прижатый к её мягкой груди, пахнущей чем-то горьким, аптечным. Бабушка выпустила его и оглядела с ног до головы.

— Сколько я его не видела? Два года уже?.. Ну проходите, проходите скорее!

Мама опустила чемодан, скинула босоножки и прошла за бабушкой. Лёша нагнулся и потянул шнурки. Потёр пальцем пятно на кроссовке, поставил их в угол. Осмотрелся.

Тесная, завешанная одеждой, прихожая. На тумбочке — телефон. Такой же, как дома, только жёлтый. Лёша снял трубку: она гудела пусто и безразлично. Вставил палец в диск и вдруг подумал, что даже не знает кода своего города. Положил трубку обратно.

На кухне звенела посуда и мамин голос. Бабушка убирала со стола газету с кроссвордом. Мама ставила чайник. Кивнула Лёше на табурет.

— Кушать будешь?.. — спросила. Он помотал головой. — Не будет он, Вера Игоревна.
— Ну хоть чаю с нами пусть попьёт, — бабушка открыла шкафчик. — У меня для него гостинец есть.

Положила перед ним сникерс. Лёша протянул руку.

— Не всё тебе! — нахмурилась мама. — Поделишься со всеми.

Он спрятал руки под стол.

— Ну... А добрались-то как? — бабушка расставляла чашки. — Очень устали?
— Да нет. В поезде проспали всю дорогу. И в автобусе сидели.
— Да уж, к нам не наездишься. Ну хоть увидит Лёшенька, где отец его вырос. Места у нас тут... Закачаешься.

Лёша посмотрел в окно. Снаружи — только облупленная трёхэтажка. Он вздохнул и пододвинул чашку. Впереди было целое лето. Длинное и тоскливое как гудок в телефонной трубке.

Лёша допил свой чай и поставил чашку в раковину. Вышел в коридор. Мама и бабушка остались болтать на кухне.

Он скрипнул дверью и заглянул в комнату. Она была маленькой, пахла пылью и старой мебелью. В углу стоял шкаф, набитый книгами. Под окном — диван, застеленный. Для него, наверное.

Шагнул внутрь и больно запнулся о коробку на полу. Под картонной крышкой оказалась куча камней. Взял один — серый, шершавый. Весь в тёмно-красных прожилках, словно в кровеносных сосудах. Лёша покрутил его и бросил обратно со стуком.

Дальше по коридору была большая комната. Ковёр во всю стену, напротив — горка с посудой и пузатым телевизором. Занавеска шевельнулась от сквозняка.

Лёша вышел на балкон. Солнце садилось. Всё было тихо. Ни шагов, ни разговоров, ни детских криков. Он перегнулся через перила и пустил вниз длинную коричневую после сникерса слюну. Та шлёпнулась на разбитый асфальт. Лёша потоптался немного и вернулся обратно в комнату.

На полке, прислонившись к хрустальному графину, стояла фотокарточка. Солдат в фуражке со звездой улыбался Лёше через стекло.

На плечо опустилась мамина рука.

— Это папа? — спросил Лёша.

Она не ответила. Только сильнее сжала пальцы.

Спать легли вместе с мамой, на тесном диване. Лёша ворочался. Свет от одинокого фонаря рисовал на потолке причудливо колышущиеся тени.

— Мама... Мама.
— Мм?..
— Ты когда уезжаешь? Завтра?
— Да. Утром.
— Не оставляй меня тут. Пожалуйста.
— Не глупи, Алексей. Мы уже всё решили. Спи.

Утром мама тихо собралась и уехала на первом автобусе.

***

На завтрак была каша. Лёша размазывал её ложкой по тарелке.

— Папа твой очень её любил, манную, — бабушка гремела чайником. — Сейчас чаёк заварится. У меня и печенье есть.

Кое-как покончив с кашей, Лёша вышел во двор. Сел на качели. Раскачивался под пронзительный визг и разглядывал приземистые панельки вокруг. Половина окон была заколочена. Другая — смотрела мимо.

Показалось, что кто-то выглянул из-за занавески... Показалось. Он сполз с качелей и побрёл вдоль домов.

Дома окружали сосны. Они уходили высоко в небо, и их верхушки шептались о своём. От посёлка шла разбитая дорога, ведущая через лес. Лёша дошёл до остановки и, найдя чистое место, сел на лавку.

Потом это вошло в привычку. Каждое утро Лёша ел кашу, обычно манную. Выходил во двор, плутал между домами. А после — приходил на остановку и сидел, словно ждал автобус.

После обеда он доставал книжку из пыльного шкафа и забирался на диван. Но интересные книжки быстро кончились, остались только какие-то учебники. Бабушка занималась своими делами, включала радио, гремела посудой. К вечеру начинала зевать и спрашивала, не хочет ли он чаю.

...В тот день он сидел с «Маленькими дикарями», уже даже не перечитывая, а просто перелистывая. И тут с улицы раздался скрип качелей. Лёша подскочил и прилип к окну.

На качелях сидел пацан и сосредоточенно раскачивался, то подгибая, то выбрасывая вперёд худые ноги.

Лёша натянул кроссовки и выскочил во двор. Подошёл быстрым шагом. Качели взвизгнули ещё пару раз и замолчали. Пацан глядел на Лёшу из-под растрёпанной копны светлых волос и вдруг спросил:
— У тебя спички есть?

Лёша похлопал по карманам и нашёл коробок. Протянул ему. Они зашли за дом, и тот достал таблетку сухого горючего.

Сидели на корточках и смотрели на оранжевый огонёк. Пацан поправил таблетку палочкой и негромко сказал:
— Вадик.

Лёша, не отрываясь от огонька, протянул руку:
— Лёша.

Язычок пламени моргнул ещё раз и погас. Лёша поднялся.

— А ты здесь живёшь? — спросил Вадика.
— Недавно приехали. Мама здесь на комбинате работать будет. А ты?
— А я на каникулах. У бабушки. Так-то я в Казани живу.
— Понятно, — Вадик взъерошил свою копну. — Ну, мне пора. Завтра выйдешь?

Лёша кивнул.

Он смотрел, как его новый знакомый скрылся за углом дома, взмахнув рукой на прощание.

***

— Я. Гулять. — Лёша с набитым ртом торопливо отодвинул тарелку.

Вадик уже ждал на качелях.

— Куда сегодня? — спросил Лёша.
Вадик молча показал головой в сторону леса и зашагал вперёд, не оборачиваясь. Лёша засеменил следом.

Сначала шли по знакомой тропинке к остановке, но за ней Вадик свернул резко вправо, под низко нависшие ветви. Здесь тропы уже не было — только колючая трава и валежник.

— Тут пройти вообще можно? — спросил Лёша, продираясь за спиной у Вадика.
— Можно, — коротко бросил тот. — Тут много где можно.

Вадик шёл легко и быстро. Придерживал ветки, чтобы те не хлестнули Лёшу по лицу. С каждым шагом лес пах всё гуще — прелой хвоей и мхом. Свет пробивался косыми, пыльными столбами. Было тихо, только иногда под ногами хрустели шишки.

— Здесь. — Вадик остановился на небольшой прогалине. Солнце ярко освещало почти белый каменный выступ, кое-где поросший лишайником. — Они тут утром греются. На камнях. Смотри.

Он присел на корточки, и Лёша, затаив дыхание, сделал то же самое. В тишине было слышно, как поскрипывают сосны над головой, а где-то вдалеке стучит дятел.

— Видишь? — просипел Вадик, указывая на плоский камень. — Да вот же!

Лёша всмотрелся. Сначала он видел только узор из мха и теней. Потом камень ожил — на самом его краю, почти сливаясь с песчаной коркой, лежала и дышала еле заметным боком ящерица. Она была бронзово-серой, точно в пыли.

— Вижу... — Лёша боялся пошевелиться.
— Я сейчас пойду, — дыхание Вадика было чуть слышнее шёпота. — А ты стой тут. Если рванёт в твою сторону — лови... Понял?
— Понял, — выдохнул Лёша.

Вадик двинулся не шагами, а будто просачиваясь. Пригнулся, одна нога выдвинута вперёд, руки полусогнуты, готовые к броску. Он был сам похож на ящерицу — худой, собранный, вытянутый в струну.

Приблизился. Шаг. Другой. Она лежала неподвижно. Ещё немного — и...

Ящерица исчезла. Не побежала — просто растворилась, метнувшись с камня в узкую щель между валунами.

— Бли-ин!.. — вырвалось у Лёши.

Вадик замер на месте, глядя на пустой камень. Потом медленно выпрямился и обернулся.

— Она ещё вылезет, — уверенно сказал Вадик и присел на корточки, уставившись на щель. — Главное, не шевелиться. И тень на неё не бросать. Садись тут, жди.

Лёша опустился на землю, прислонившись спиной к другому валуну. Колючая трава щекотала голые икры. Минуты тянулись, сливаясь в монотонное жужжание лесного полдня. Он хотел почесаться, как вдруг Вадик шепнул:
— Смотри.

Из-под другого камня, метрах в двух, показалась новая голова. Маленькая, остренькая. Затем — гибкое тельце. Эта ящерица была крупнее, с яркой изумрудной полосой вдоль хребта.

— Моя, — Лёша не отрывал от неё глаз.
— Только тихо... — прошептал Вадик. — И хватай не просто, а сверху рукой. Как колпаком.

Лёша стал подбираться. Ящерица беспечно грелась на солнце. Уже совсем рядом. Он вытянул руку, чувствуя, как дрожат пальцы. Ему показалось, что она шевельнулась. Лёша сжался.

И бросился.

Ладонь шлёпнулась на камень рядом. Ящерица рванулась, но Лёша мгновенно накрыл её второй ладонью. Она распласталась, потом забилась — часто, бешено.

— Держи! — крикнул Вадик, подскакивая.
Подбежал и схватил её, зажав голову между пальцев.
— Видал? — поднёс к лицу Лёши.

Ящерица уже не пыталась сбежать, только смотрела на них своими чёрными бусинками. Вадик протянул её Лёше и он взял узорчатое тельце в свою руку — пойманное, настоящее, пульсирующее страхом. Добыча.

Чуть ослабил хватку, и она вдруг извернулась, вцепившись ему в палец. Лёша встряхнул рукой от неожиданности, и ящерица улетела в траву.

Вадик проводил её взглядом. Помолчав, сказал:
— Пошли купаться.

...Солнце припекало изо всех сил. Они сидели нахохлившись, прижав кулаки к груди. Нагретый камень обжигал пятки, но кожа была сплошь покрыта мурашками, а зубы свело от холода. Капли катились по заострённым спинам и срывались вниз, превращаясь в тёмные круги на камне. Там они светлели и понемногу исчезали.

Лёша повернул голову и пошевелил синими губами:
— Ба... бушка узнает... что без спроса... Убьёт.
— М-моя мама... Тоже. — выдавил Вадик.

Он зашёл в кусты, скрутил трусы в жгут и отжал из них струйки воды. Натянул обратно.

— Сейчас обсохнем... — похлопал себя по бёдрам. — Пошли за китайкой?
— Ну её... — Лёша скривился. — Кислятина.

Раздался громкий всплеск. Вадик оживился.

— Слыхал? Вон там! — показал пальцем на камыши. — Там щука, по-любому.

Лёша глядел на расходившиеся по воде круги. Они колыхались, растворяясь в налетевшей ряби.

— А ты умеешь рыбачить? — спросил Вадика.
— Ага, отец научил.

Вадик подобрал плоский камень и запустил блинчиком. Тот подпрыгнул несколько раз и булькнул в камышах.

— Перед тем как ушёл... А я решил. Что если у меня сын будет — не брошу его никогда. Рыбачить будем. И всё другое.

Лёша помолчал.

— А мой папа в Афгане погиб. Я ещё не родился тогда.
— Знаю, — тихо сказал Вадик. Лёша не расслышал.

Вадик раскрыл ножик и повис на ивовой ветви.

— А давай удочки сделаем! — крикнул он.

...Щуку они, конечно, не поймали. Ни в тот день, ни в другие. Зато ловили окуньков и уклеек. Лёша приносил их бабушке, а та смеялась:
— Ну и что прикажешь с этими карандашами делать? У нас кошки нет.

Но однажды Лёша принёс достаточно, чтобы бабушке хватило на уху. Рыбки плавали в тарелке с лавровым листом и кусками картошки, глядя на него глазами молочного цвета. Он доставал их пальцами, осторожно обсасывал, стараясь не уколоться прозрачными косточками, и складывал рядом.

Хотел позвать на уху Вадика, но тот сказал, что его не пустят. Его никогда не пускали.

Как-то вечером они возвращались с рыбалки. Лёша нёс удочку на плече, а другой рукой стегал себя веткой, отгоняя комаров. Из-под ног выскочил серый камень. На нём были тонкие тёмно-красные прожилки, будто кровеносные сосуды.

— Глянь, — сказал Лёша, поднимая его.
Вадик, шедший впереди, обернулся и взял камень из рук Лёши. Провёл пальцем по прожилкам, поскрёб ногтем.

— Гематит, — произнёс и пошёл дальше.
— Чё? — Лёша ускорил шаг, догоняя.
— Железная руда, — Вадик хлопнул себя по шее и сбросил раздавленного комара. — Тут много такого. С комбината.
— А ты откуда знаешь? — Лёша шагал рядом, разглядывая камень.
— Читал... — Вадик хлопнул по щеке и вытер ладонь о штаны. — Люблю про камни читать. Я, может, геологом буду.

Придя домой, Лёша достал коробку из-под шкафа. Нашёл в ней серый камень с такими же кровяными прожилками и положил свой рядом.

С этого дня Лёша стал чаще смотреть под ноги. Подбирал камни — с пятнами, с крапинками, с жилками, с блёстками. Каждый показывал Вадику.

— Слюда, — тот расслаивал пластинчатый камень ногтем. — Базальт. Кремень. Кварц.

Казалось, знал про каждый. Лёша приносил их домой и находил похожие в коробке. Сам Вадик никогда не брал камни себе. Говорил, у него всё есть.

Вечерами Лёша раскладывал свою коллекцию на газете. Бабушка, проходя, цокала языком.

— Весь в отца, совсем весь, — комкала полотенце, — тот тоже по карманам носил. Все штаны в дырках были, всё тряслось.

Лёша нашёл в шкафу другие, новые для себя книги. Иногда бабушка заходила и осторожно вынимала какой-нибудь потрёпанный справочник из ослабших рук. Гасила свет.

***

Вечера стали темнее.

Вадик будто торопился. Они шли долго, по заросшей узкоколейке, прыгая по шпалам. Когда лес вокруг стал редеть, между стволов замаячила заброшенная громада. Забор из ржавой сетки местами лежал на земле, а местами торчал к небу острыми, неровными зубами.

— Вот он, — сказал Вадик, потянув и придерживая сетку за нижний край. — Комбинат.

Лёша не видел такого раньше. Гигантские, почерневшие от времени бетонные корпуса. Ржавые трубы, уходившие в небо и обрывавшиеся на полпути. Груды лома, заросшие бурьяном.

И тишина. Будто звук здесь тоже проржавел и осыпался.

Повсюду — горы. Не земляные, а серые, чёрные, рыжие. Отвалы. Курганы того, что вынули из земли и сочли за ненужное.

— Тут, — Вадик повёл Лёшу к подножию серого холма. — Смотри под ноги.

Земля захрустела твёрдыми осколками. В пыли лежали камни. Иные, чем на дороге. Более угловатые, острые. Лёша нагнулся. Нашёл несколько крупных кусков кварца, тускло белевших в серой массе.

Солнце пекло, пыль въедалась в потную кожу. Он копался в этом странном грунте, который был ни землёй, ни песком, а чем-то мёртвым. Стало немного жутко, но Вадик был рядом. Спокоен и сосредоточен.
Лёша полез выше на склон. Там, ему показалось, виднелись более крупные камни. Он схватился за торчащий из отвала ржавый прут, чтобы подтянуться. Прут с лёгким скрипом подался навстречу...

Земля под ногами ушла вниз.

Не с обвалом, а тихо осыпавшись. Лёша вскрикнул и провалился во внезапную промоину. Его засасывало холодное, сырое нутро. Смесь мелкой пыли, глины и бог знает чего ещё. Гора схватила его за ноги и потянула внутрь.

Лёша забился, пытаясь вывернуться, но только проваливался всё глубже.

— Не дёргайся! — голос Вадика прозвучал в голове.

Лёша, плача от ужаса, уставился вверх, на голубую полоску неба, очерченную рваными краями ямы.

— Расставь руки. Вот так. Тяни правую ногу. Медленно... Чувствуешь камень? Упрись.
Лёша копался ногой в жиже, нащупывая опору. А Вадик будто видел гору насквозь:
— Теперь левую... Да. Тяни. Не торопись.

Страх держал за горло, в ушах шумело, но Лёша карабкался на голос. По сантиметру.

Он подтянулся за корень какого-то сорняка, росшего на краю обвала, и вывалился на твёрдый, сухой склон. Лежал, хватая ртом воздух, и никак не мог отдышаться.

Вадик присел на корточки. Лицо его было бледным, но спокойным. Он разжал Лёшины пальцы и достал из них круглый камень цвета земли, величиной с кулак. Невзрачный булыжник, в который тот вцепился в панике, когда его засосало.

— Знаешь, что это? — голос Вадика снова стал обычным. — Жеода.

Он спустился вниз по склону и подошёл к вросшему в землю куску бетона. Приложил камень к его ребру и занёс другой, потяжелее.

Удар сухой и звонкий, неожиданно чистый для этого места. Камень треснул пополам. Вадик поднял половинки. На его ладонях лежали две чаши.

В них, словно пойманный в каменную ловушку, сверкнул космос. Мириады искр заплясали на гладких гранях фиолетовых кристаллов, что росли изнутри и сходились к центру. Они ловили свет и отдавали его бархатным, живым сиянием. Абсолютная, первозданная красота, спрятанная под оболочкой грязи и ужаса.

Вадик протянул половинку. Улыбнулся.

— Держи. Это твоя.

Лёша взял. Смотрел на этот сияющий грот, и что-то внутри него, зажатое и скомканное, наконец разжалось.

Вадик спрятал в карман вторую половину.

— Пора, — сказал, глядя на заходящее за корпуса солнце.

Он повернулся и пошёл. Но не к дыре в заборе, а вдоль почерневшей стены, растворяясь в длинных, ползущих по земле тенях.

***

Лёша вцепился в маму так, будто боялся, что она сейчас куда-нибудь провалится. Исчезнет. Она смеялась, прижимала его к себе, а он вдруг заплакал. Тихо, без звука, только вздрагивая плечами. От всего сразу — от тоски, от облегчения. От того, что случилось, но не было названо.

Мама выкладывала на кухонный стол всё его самое любимое, а он рассказывал про лес, про речку... Сказал и про Вадика.

— Вадик?.. — они с бабушкой переглянулись.

Перед сном Лёша застал маму перед фотографией. Он подошёл, взял её руку и положил себе на плечо.

Смотрел и не узнавал его, если бы не улыбка.

Утром, в автобусе, Лёша прижался щекой к влажному стеклу. Посёлок качнулся и поплыл назад, прячась в дымке. Лёша глядел в окно, ощупывая в кармане свою половинку жеоды. И думал о щуке, оставшейся непойманной.

Когда Солнечная система была юной и хаотичной, Земля тоже была иной. Запечатанная в вечном равновесии, она вращалась вокруг Солнца стабильно, незыблемо, мертво.

Её поверхность — застывшая базальтовая пустыня. Кора, как панцирь, сковывала внутреннее тепло. Ни гор, ни долин — только бескрайние, плоские равнины под слабым светом.

Воды не было. Лёд комет испарялся мгновенно. Пар не удерживался: разреженная атмосфера была беззащитна перед космическим ветром. Без магнитного поля поверхность была открыта убийственной солнечной радиации.

Химия замерла. Без океанов — реакторов жизни. Без гидротермальных жерл — природных лабораторий. Минералы лежали в безмолвии. Циклы углерода, кремния, серы остановились в примитивных формах.

Это была глубокая, совершенная стабильность. Мир в застывшем тупике. Сама физика среды исключала изменения изнутри. Он был обречён на вечную, безмолвную пустынность — пока внешний катаклизм не взорвал бы этот покой, запустив цепь необратимых превращений.

***

Андрей Анатольевич стоял у своего пейзажа. Идеальная композиция, техничный свет, безукоризненно выписанные деревья и гладкая поверхность пруда. «Осенний парк». Холодный и пустой. Картина висела среди таких же шедевров: сонных деревенских видов, безликих портретов, мёртвых натюрмортов.

Дежурные улыбки коллег по цеху. Рукопожатия. Фразы, отточенные годами: «Тонко, Анатольич!», «Атмосфэрно!». Он кивал, улыбался, отвечал что-то. Внутри — бескрайняя каменная пустыня, не нарушаемая ничем.

Бросил взгляд на свою картину. Вымученные часы перед холстом в попытках выдавить из себя хоть каплю чувства, закончились холодной, академической схемой. Он отвернулся, разглядывая в окне отражение зала — ряды безжизненных рам и тени, скользящие перед ними.

Душно. Захотелось уйти. Но будто какая-то сила потянула его к себе.

***

Тейя. Там где Земля была холодна и стабильна, она пылала неистовой энергией. Недра — бурлящий океан металла и камня. Магнитное поле, искривлённое токами ядра, вырывалось наружу.

Её поверхность — тонкая, рвущаяся плёнка над морем огня. Супервулканы извергали реки магмы, растекавшиеся по мгновенно плавящейся коре. Удары астероидов взрывали ландшафт, выбрасывая фонтаны расплава и пара в космос.

Её орбита — не путь, а хаотический дрейф, ведущий то ближе, то дальше от Солнца. Приближаясь, она срывала вещество и вносила хаос в формирующийся порядок. Тейя была не планетой, а воплощённым катаклизмом, неумолимо сближаясь с Землёй по воле небесной механики.

***

Тени в отражении окна сгустились, сливаясь в одну — небольшую, стремительную. Андрей почувствовал, как воздух вокруг сжался.

— Здравствуйте, Андрей Анатольевич, — голос тихий, ровный. Просто констатация.

Он обернулся. Юля. Его бывшая студентка. Прошлый выпуск. Та самая.

Невысокая, худенькая, всё в том же вытянутом зелёном свитере поверх джинсов. Всё те же карие глаза, смотревшие на мир с пугающей, детской прямотой.

— Юлия... — он в замешательстве протянул руку. — Не ожидал увидеть вас здесь, на этой выставке.
— О, я люблю музеи, — она, улыбаясь, чуть сжала его пальцы своими. — Даже скучные исторические.

Юля подошла к «Осеннему парку». Внимательно, почти благоговейно рассматривала безупречную гладь пруда и точные мазки листвы. Молчала несколько секунд. Андрей почувствовал как внутри что-то шевельнулось. Стыд?

— Вы по-прежнему мастер, Андрей Анатольевич, — сказала она наконец, не отводя взгляда от холста. Голос оставался мягким, почти задумчивым. — Техника... безупречна. Каждый листик, каждая травинка на своём месте, — повернулась к нему. — Вот только... воздуха там нет. Дышать нечем, — она рассматривала его так же внимательно, как картину перед этим. — Интересно, это такой приём? Или... вам больше нечего сказать?

Андрей отвёл глаза, почувствовав, как кровь приливает к лицу, потом отступает, оставляя ледяной холод. Он открыл рот, чтобы ответить — защититься, оправдаться, — но слова не шли. Она не ждала ответа.

— Всего доброго, Андрей Анатольевич. — Юля кивнула, всё с той же спокойной улыбкой. — Удачи с выставкой! — и повернулась.

— Юля, подожди...

Но невысокая фигурка исчезла в толпе так же стремительно, как появилась.

Он догнал её на ступенях ДК:

— Юля!..

Она обернулась резко. Ветер трепал её небрежно собранные волосы, открывая лицо.

— Что, Андрей Анатольевич? — голос ровный, но в уголках губ — мелкая судорога.
— Твоя «Космогония»... — начал он.
— Моя... что? А!.. Вы про мою дипломную работу! Тройка «за старание»!
— Я...
— Уже и забыла про неё, — перебила она. — А вы, оказывается, помните.

Конечно, он помнил. Где форма рождалась из хаоса, и не было ни одного «правильного» мазка — только чистая энергия.

— Юля, послушай...
— О, теперь вы захотели сказать о моей работе, Андрей Анатольевич! — она усмехнулась, но глаза её были красными. — Отчего же молчали тогда, на комиссии? Когда Семёнов называл её «порнографией абстракции»? Когда Колесникова тыкала пальцем: «А где рисунок?».

Хлопнула дверь. Сверху осыпалась штукатурка.

— Всё. Мне идти.
— Подожди... — он схватил её за запястье.
— Зачем? — она выдернула руку и повернулась уходить. — Вам же всё равно нечего сказать.

Стремительно пошла прочь, как обычно — ссутулившись, широкими шагами. Холщовая сумка била по спине. Андрей смотрел как она отдаляется, чувствуя как гравитация неумолимо тянула его за ней.

***

Ещё недавно Земля спала каменным сном. Но её глубинные недра вдруг дрогнули. Слабый, едва уловимый импульс. Будто леденящий звон по кристаллической решётке ядра.

Тейя, несомая хаосом, почувствовала ответный толчок. Её яростный дрейф замедлился, искривился. Теперь её путь вёл не просто в пустоту. Первые гравитационные волны, как щупальца, потянулись к Земле.

На Земле это проявилось чудовищными приливами. Не водными — их не было. Это базальтовые равнины вздымались и опадали гигантскими волнами, рождая первые глобальные трещины. Пыль, вечность лежавшая мёртвым слоем, взметнулась в разреженную атмосферу, окрашивая тусклое солнце в багровые тона.

Тейя ответила. Её поверхность, и без того адская, забурлила с удвоенной силой. Фонтаны магмы били выше, дольше, яростнее — словно кровь пульсировала в ответ на зов. Её орбита, ещё недавно хаотичная, теперь чётко выгибалась дугой к Земле. Хаос обретал направление.

***

В мастерской пахло скипидаром и пылью. Андрей провалился в своё старое облупленное кресло. В тишине звенело:

«Вам же всё равно нечего сказать...»

Её слова жгли. Потому что это были не просто её слова, а мысль, которую он годами прятал от себя.

Скрипнул дерматин — он резко поднялся. Подошёл к окну и прижался лбом. Смотрел, как дрожат огоньки вечернего города, перекликаясь с первыми звёздами, загорающимися в подёрнутом дымкой небе. Пальцы заскользили по стеклу, будто пытаясь поймать призрачное вдохновение.

В общежитии он засиживался до рассвета, забывая про сон и голод, потому что краски на холсте жили своей жизнью, а он не успевал за ними. Теперь же... Под грузом лет и признания он тщательно вымерял каждый мазок, боясь ошибиться. Боясь выйти за рамки. Боясь не услышать очередное «атмосфэрно» от коллег по цеху.

Юля.

Она не боялась. Писала так, будто завтра не существует, будто краски вот-вот закончатся навсегда. В её картинах была та самая ярость творчества, которую он похоронил где-то между первой премией Союза художников и защитой звания доцента.

Где-то в глубине души шевельнулось что-то тёплое и горькое одновременно — воспоминание о том, каково это, писать не для выставок, не для комиссий, а потому что не писать просто невозможно. Когда он верил, что может изменить мир своим искусством. Но мир изменил его.

Нервный стук в дверь.

— Юля?

Она ворвалась без приглашения.

— Показывайте! — прошагала вперёд и со стуком поставила бутылку вина на стол.
— Что?..
— То что прячете от других и от себя.

...Андрей лежал на диване, укрывшись простынёй, и наблюдал, как Юля копается в самом тёмном углу его мастерской. Рёбра проступали под её бледной кожей каждый раз, когда она вытаскивала очередной пыльный холст. Смотрела и откладывала в сторону.

Он потянулся к бутылке. Последние капли побежали и упали в стакан. Юля повернулась, прошлёпала босыми ногами к мольберту.

На нём стояла недописанная работа для очередного конкурса. Она брезгливо посмотрела на неё, переведя взгляд на Андрея:
— Почему? Зачем?
— А что ещё оставалось? — тихо сказал он.
— Вы... испугались?!
— Да. Что это никому не нужно... Что я зря трачу время.

Она подошла и, выдернув стакан из его рук, допила остатки вина.

— И теперь тратите жизнь на это? — кивнула на мольберт. — Поздравляю.
— Ты не понимаешь! Ведь даже Дали сказал... научитесь писать как старые мастера, а уж потом... — Андрей приподнялся на локте.
— Да какая разница, что сказал Дали! — Юля вплотную приблизила лицо. — Вы!.. Вы должны говорить! Ведь вам же есть что сказать миру!
— Есть... Но я хочу, чтобы меня услышали правильно.

Она смотрела на него неподвижно. Отошла. Подняла свитер с кресла.

— Ну какой толк в вашем голосе, если вы молчите?! — Юля втискивалась в джинсы, опираясь на мольберт. — Или несёте эту... эту чушь! Это же просто шум!

Андрей откинулся и натянул простыню на глаза. Воздух вздрогнул от захлопнувшейся двери.

***

Когда Тейя вошла в зону притяжения Земли, их судьба была предрешена. Гравитация связала их, неумолимо и безжалостно.

Внешние слои атмосферы стали испаряться, образуя длинный хвост, как у кометы, обречённой на гибель. Затем дрогнула кора — древние континентальные плиты начали трескаться с оглушительным грохотом.

Удар пришелся по касательной, но этого хватило. Огромные куски земной коры весом в триллионы тонн были вырваны и выброшены в космос. Океаны магмы выплеснулись брызгами. Мантия обнажилась, будто кроваво-красная плоть планеты.

Земля агонизировала. Температура в зоне столкновения была такой, что испарялись металлы. Её магнитное поле, начало мерцать и искажаться. Ядро, некогда стабильное и надёжное, теперь бешено вращалось, пытаясь компенсировать катастрофу.

***

Она всегда приходила только тогда, когда сама этого хотела. Мучительная, ослепляющая близость. Споры — до хрипа, до сжатых кулаков. Иногда Андрей замирал от её стука, в нерешительности. Но каждый раз вставал, шёл и отпирал дверь.

Как-то, пока он спал, она написала его портрет прямо поверх незаконченной работы. Той самой, конкурсной, застывшей на мольберте. Широкими мазками, как есть — голым, безобразно раскинувшимся. Живым. Таким, как его видела. Каким он даже не мог себя представить.

Однажды, она сказала ему — ты пытаешься удержать меня. И исчезла. Заблокировала контакты. Вроде бы переехала, как давно хотела. Он отчаянно хотел разыскать её, но вскоре передумал. Сначала — больно. Потом — терпимо.

А потом он уволился и тоже уехал. Как давно хотел сам. Спустя годы, на своей выставке, услышал:
— Здравствуйте, Андрей Анатольевич.

Он с трудом узнавал её, если бы не глаза. Смотревшие всё с той же прямотой.

Узнал, что она работает в каком-то банке. Что у неё трое детей. Что муж, кажется, фитнес-тренер.

— А вы нашли свой голос, Андрей Анатольевич, — сказала она, прощаясь, чтобы больше никогда не встретиться.

Он смотрел ей вслед и впервые чувствовал не пустоту — а лёгкое, тихое давление внутри, казалось, навсегда забытое.

***

Земля устояла. Несмотря на чудовищный удар, её ядро сохранило целостность. Тяжёлые элементы Тейи, проникшие в мантию, создали новые конвекционные потоки. Они разогрели планету изнутри, запустив мощную тектоническую активность.

Выброшенное вещество начало собираться на орбите. Под действием гравитации обломки слипались, формируя огромный раскалённый шар — будущую Луну. Её приливные силы стабилизировали земную ось, создав условия для смены сезонов.

Атмосфера начала восстанавливаться. Вулканы извергали новые газы, а падающие кометы приносили воду. Вещество Тейи смешалось с земными породами, создав уникальный химический состав.

Тепло ядра, стабильная ось, защитное магнитное поле — всё это стало возможным благодаря ей. Тейя стала началом. Там, где сталкивались миры, теперь рождалась возможность жизни. Где царила тьма — пробивался свет нового дня.

Костерок

В берёзовой посадке костерок
румянит под золой бока картошки.
Про множество невыбранных дорог
поёт, не прекращая, друг Антошка.

Старается, бренчит, а толка нет.
Ах, если бы послать могла гитара,
Антошка бы схватился за кларнет!
Чудак, лишённый слухового дара.

А рядом поле. Вёдра и мешки.
Студенческая практика милее,
чем пыльные в общаге корешки
учебников зловещих.
— Будь смелее!

Тащи её. Поджарилась.
— Смотри,
сырой же картофан.
Не видишь, что ли?
— Не ври, Антоха, слушай ну не ври.
Ты лучше песню спой про наше поле!

…О поле ровном вовсе без дорог
бренчит, не прекращая, друг Антошка,
потрескивает ровно костерок,
пока бренчал, закончилась картошка.

Ключ в овраге

Устали от дальней дороги
по жаркой степной стороне
и руки, и пальцы, и ноги,
и тяжестью било в спине.

Дорога пустынная прямо
легла у квадратов полей,
за ними глубокая яма
оврага и ряд тополей,

где ключ вытекает на волю
из вечных и мрачных глубин.
Иду по дороге у поля.
Иду по дороге один.

Спустился в надежде по склону,
крапивой обжёгшись — беда!
К воде животворной с поклоном.
Ладони морозит вода!

Усталость от дальней дороги
по жаркой степной стороне
пропала. О, милые боги,
спасибо за воду на дне

оврага с желтеющей глиной
— то значит осилю я путь!
Сметало с дороженьки длинной
следы, что уже не вернуть.

Прощение

Ночь украла твой ласковый шёпот.
Разогнался в пустыне дорог.
«Мерседеса» чуть слышимый ропот
раскрывает, как карты, порок.

Расставание. Скорость поможет
отмолить и вернуться к тебе.
На спидометре двести. О, Боже!
Покорить? Покориться судьбе?

Лобовое размыло картинку,
порождая смятенье. Прощай!
На гашетку позволил ботинку
нажимать, нажимать. Нажимай!

Разогнался. В сознании — жутко.
Жажда жизни. Стрелой «Мерседес».
«Твой любимый цветок незабудка»
— твой звонок. Остановка. Воскрес.

***
Подари мне чудовище. Чтоб улыбалась.
Мне не надо ромашек, не надо кота.
Оно есть у тебя, по глазам догадалась.
От меня ты не спрячешь его никогда.

Ты боишься признаться, ты думаешь стыдно?
Если вместо пушистой зверушки - не то?
Стыдно - прятать животное. Ушек не видно,
Ни зубов и ни лап. Как маньяк под пальто.

Или думаешь, что я его испугаюсь?
Может быть. Я не знаю. Но может и нет!
Потрясёт меня может, ведь он - потрясающ!
И потом же его потрясу я в ответ.

Подари мне чудовище, дам ему ласки.
Подари, и домой отведу его я.
Заплету его в строчки, ведь дом его - в сказке,
В детской сказке он, а не внутри у тебя.

***
Мой паровозик-дремлечок
Замедлил ход. Почти уснул.
Кленовый огненный листок
Ко мне в окошко заглянул.

Ты посиди со мной, дружок,
У проводницы чай попросим.
Мой паровозик-дремлечок
Встречает паровозью осень.

***
Я подарю тебе волшебного кота.
Возьми скорей, мне для тебя - не жалко!
Когда кругом такая ерунда,
И в колесо опять вставляют палки,

Возьми его к себе. Прижми покрепче.
Погладь и покорми с руки.
Увидишь через миг, что стало легче,
А палки превратились в рычаги.

Я подарю тебе волшебного кота.
Пусть греет нежно самой тёмной ночью.
Он может быть с тобою навсегда.
Он может, правда может. Хочешь?

Неправда, что коты не говорят.
Он говорит с тобой глазами. Слышишь?
Не слышишь? Мысли в голове шумят.
Пожалуйста, ты сделай их потише.

А что услышишь в тишине -
Потом в стихах расскажешь мне!

ДОРОГАЯ МНЕ ВЕЩЬ

По традиции на каждый праздник, посвящённый дню Победы, я хожу на могилу мамы, сажаю цветы и раскладываю её медали. Мама работала в тылу на военном заводе и патрулировала бригаду пленных немцев. "Dos Töchterchen" – называл еë пожилой немец. Она злилась, отворачивалась и не отвечала. Но однажды утром его не было на перекличке. Конвоир сказал, что этот пленный заболел. Заходить в тюремную камеру она не решилась. На следующий день его отвезли в лазарет с высокой температурой. Видеть одного и того же человека, наверно, входит в привычку. И когда он внезапно пропадает, то тебе как будто чего-то не хватает.
Его долгое отсутствие вызвало у мамы недоумение. Хотелось верить, что он скоро поправится. Через неделю, после утренней переклички она попросила конвоира проводить еë в лазарет. Увидев его, она не обрадовалась. Пленный плохо выглядел: у него была тяжёлая пневмония, он с трудом дышал. Увидев еë, немец очень и опять стал называть доченькой. Но странно, она уже не злилась, ей было почему-то жалко его.
Больной вынул из-под подушки фотографию и стал тыкать пальцем в неё и что-то говорить по-немецки. На фото была молодая девушка, и она поняла, что это его дочь. И он не знает, жива она ещё или нет. Он взял еë за руку и положил на сердце. Она не смогла отдернуть еë. Какая-то человеческая жалость просыпалась в еë маленьком сердце. На следующее утро он умер. Так и осталась это история незаконченной. Жива осталась его дочь или нет, было неясно.
Я часто вспоминаю эту историю, которую рассказала мне моя мама. В школе я не хотела учить немецкий язык, называла его фашистским. Мама не стала меня уговаривать, но поведала историю. Она объяснила, что не все немцы были фашистами. Среди них были антифашисты и даже коммунисты. Но всё равно я не стала учить немецкий и пошла в группу, изучающую английский язык. И каждый раз эта история всплывала с новыми подробностями. Помню, я спрашивала маму: «А тебе – молодой девушке было не страшно рядом с фашистами? – «Да, ещё как!» – отвечала она. «Сначала было страшно, но потом привыкла. Ведь среди них, как и у других людей, есть плохие и хорошие. Но, тогда мне это было не понять!»
За работу в тылу мама была награждена медалью. Прошло много лет и мамину медаль я бережно храню. Ведь для меня – это самая дорогая вещь, напоминающая о родном человеке.

апрель,2026 год

Нелли Акчурина

БЛАГОДЕЯНИЕ
На паперти была собака,
Стонала жалобно она.
Наверно, выгнали дворнягу.
И стала людям не нужна!
А мимо церкви прихожане
Спешили по своим делам.
Не знали, что она на грани,
Кидали мелочь беднякам.

Бродяга подозвал беднягу,
Зашёл в соседний магазин.
Хотел он покормить собаку
Вдруг скрылась посреди руин.
Пошёл за ней и удивился,
Сидел на кирпичах малыш.
Возле него стояла миска,
Полна водой, возможно, с крыш.
Он был голодный и чумазый.
Бродяга покормил мальца,
Видавший много безобразий,
Вот только вспомнил про Творца.
Отнёс быстрее в дом малютки
И пëс остался при дворе.
Он жил в большой собачьей будке,
На радость местной детворе.
Бедняга - бомж нашёл работу,
Но плакала его душа!
Судьба подверглась развороту
Забрал с приюта малыша.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Спеет вишня под окном,
Лезет усик винограда.
Солнце делится теплом –
Дарит каждому в награду.

Дует летний ветерок,
От него скрипит калитка.
Он зашёл не на часок,
На лице его улыбка.

«Вот, пришел к тебе домой.
Пустишь? Это?… От снаряда…
Я без ног, но я живой!
Жалости ко мне не надо!

Лишь скажи – и я пойму:
Любишь ли ещё, родная?
Взгляд один, и я уйду!
Слов не надо, дорогая!»

Спеют груши под окном.
Гроздь свисает с винограда.
И она своим теплом
Греет милого – и рада.

МАМИН ПОДАРОК
С золотистой каёмкой платок,
В юбилей подарила мне мать.
Вспоминаю её голосок,
И красивую женскую стать.
Как поила нас ранней весной,
От берёзы прозрачной слезой
Вот теперь я сама с сединой,
И заполнена жизнь суетой.

И листает страницы судьба,
Где любовь оставляет следы.
Ведь от мамы подарок – мольба
Словно щит от ветров и беды.

С золотистой каёмкой платок
Я, накинув на плечи свои,
Ощущаю искристый поток
Материнской нежнейшей любви.

Музыка крыш
Что напевают в провинции крыши,
петлями скрипнув подкровельных óкон?
Ветер на шиферном стане напишет
ноты,
закрутит мелодию в кокон
из городских проводов непрерывных.
Музыка крыш остановит прохожих,
звуки утонут в безудержных ливнях,
нотами вязко прольются по коже.
Рваные ритмы начнут колотиться
створками окон трухлявых чердачных.
Капли, в дверных застревая петлицах,
дробным напевом зальются.
Чудачек
и чудаков соберет на танцполе
музыка крыш, сотворённая ветром.
Город попросит:
«Станцуй мне и спой мне
с шумным ликующим ливнем дуэтом».
Каждая капля, как маленький Моцарт,
новую ноту в мелодию впишет,
и по пустым водостокам польётся
в ночь колыбельная музыкой с крыши...
Город на паузе
Город стоит на паузе,
Пропускает удары сердца.
Город, как чистый браузер
Для небесного министерства.
Звонко ледышки бряцают,
В голове перемёты мыслей.
Белой накрывшись рясою,
В ностальгию вольёмся мы́ с ней
Без реверансов прошлому –
Лишь с улыбкой кивнув учтиво.
Тропка к весне проложена
Под заснеженной сонной ивой.
Март мы начнём выцеливать,
Распоёмся в двойной октаве.
Первой главой бестселлера
По местам всё весна расставит.
День для счастья в долг
Заря – румянец утреннего неба
спросонья улыбается теплу
немного неуклюже, чуть нелепо,
прищурившись, как хитрый сонный плут.

Танцует паутинка между веток,
сшивает бре́ши утра, словно нить.
С величием степенного корвета
ночную тьму стремится свет теснить.

Как дождь бесшумный, с нас смывает время
следы былого, пятна прошлых лет
с наставшим утром в слаженном тандеме,
с подручной щёткой в вязаном чехле.

Заварим «два глотка на брата» кофе,
лениво выпьем каждый свой глоток.
Поспело солнце – смотрит с неба в профиль
и вновь даёт нам день для счастья в долг...

Я снова вернулся домой. Это унылое промозглое захолустье ничуть не изменилось за те семь лет, что я был на службе.

Пока я прогуливался по родным улочкам, совершенно внезапно воспоминания то и дело вспышками мелькали в моем воображении. И помимо родных, хорошо знакомых образов, вдруг всплыл один совершенно чужой. Как только я вступил на мост, я вспомнил о девушке, которую здесь однажды встретил. Это был теплый летний вечер, она стояла у парапетов, выглядела как-то мечтательно и спокойно, мне захотелось разделить это настроение, поэтому я с ней заговорил. На мое удивление она очень засмущалась, настолько, что ничего членораздельного тогда из ее уст не прозвучало. Я видел, насколько стыд сковал ее, и мне стало стыдно тоже. Со стороны она выглядела опрятно, в какой-то степени элегантно, короткая стрижка каре, алая помада, облаченная во все чёрное, она выглядела как гордая кошка, но стоило с ней заговорить, весь этот образ рухнул, я увидел глубоко растерянную и робкую девушку... Я решил больше не пытать ее этим внезапным общением, видя, как тяжело ей оно даётся, и мы попрощались. Эта встреча заставила меня тогда задуматься, насколько разочаровывает фасад, за которым ничего не стоит... Интересно, что сейчас с этой девушкой?

Птичьими глазами

На ветках – деловитые грачи
На сказочных похожи персонажей:
Сполоснуты во мраке их плащи,
Пропитаны лоснящеюся сажей.
Урал, водохранилище – места,
Невспаханные зубьями прогресса…
Опять иду слоняться в никуда
Опушками оттаявшего леса.
Я остаюсь, Россия, не один
С поросшими черёмухой садами:
Друзья, что не дожили до седин,
Поблёскивают птичьими глазами.

***
В окнах пролит закат разнотонного цвета азалий.
Ветер листья вздымает. Пора говорить тет-а-тет
С пустотою о том, что уста до сих пор не сказали,
Или, в зеркало глянув, увидеть сторонний портрет.
Внутривенный покой наполняет тоннели артерий,
И к эдемскому сну ад реальности клонит меня.
Я казнён без суда. Это главный духовный критерий,
По которому я избегу вечных мук и огня.
Что должно отражаться в юродивом этом сказанье:
Вечной ночи зрачок, где схоронен Персея венец,
Кровь бродячая по Византийскому летописанью,
Или осени свет, как свечи христианской близнец?
Ариадны пылающей нитью в шуршании тёплом
Вышит в сказку мой путь, где кошмар засыпает, а я
Объясняю себя панораму вмещающим стёклам
Ахиллесовых пят от Господних очей не тая.

***
Какое там великолепье,
Когда б не хлопнул крышкой гроб?
Когда беззубое бесхлебье
Петляет тысячами троп…

Когда полярная простуда
В квадрате съёмной конуры
Меня палит из ниоткуда
Клинками ледяной жары…

Когда ползу пустым трамваем
До нужных мне координат,
На части речи разрываем
И закольцован в циферблат…

Когда охота вон из поля
Чужого зренья убежав,
В юдоли вырваться –на волю,
На горло кинув старый шарф:

Охота сбросить все скорлупы,
Доспехи цвета страшных снов,
Системы кровеносной трубы,
Постройки из кирпичных слов.

Охота спать, сказав: «Не к спеху
Мне в рот ржавеющих ворот
Идти куда-то, веря эху
Тревог, забывших свой же род…»

Охота выпасть в пасть пространства,
Что смотрит сверху, с высоты,
В то неземное постоянство,
С которым мы уже на «ты».

Стихотворение #1. 40 строк.
Русь языческая

Я расскажу про дни, древнее многих,
Историю мне не забыть свою.
Как защищали сирых и убогих,
Как предки жили тут, в родном краю.

В те годы люди наши всё умели,
Тогда не знала Родина ярма,
Терпимости к бесчестью не имели,
И не желали жизни задарма.

В те времена не знала Русь страданий
Что ей Владимир дал, перекрестив.
Волхвы хранили много древних знаний,
Делиться ими - был у них мотив.

И всяк рождённый становился братом,
А не рабом для наших всех богов!
И были наши боги всегда рядом,
Давая младшим, нам, защиты кров.

Всегда мы сами делали немало!
Ведь хуже попрошайки - только хам!
Но коли сил всех наших не хватало,
То боги сами шли на помощь нам!

В делах серьёзных боги помогали,
Ценили дело выше громких слов.
В бою смертельном нас оберегали
И с нами пировали у костров!

И люди жили на земле как братья.
Брат к брату никогда в беде не глух!
Лишь от врагов нам сыпались проклятья,
Но мы их отгоняли, будто мух.

А коль несправедливость где встречали,
И не внимал обидчик тот словам -
То меч свой без сомнений поднимали -
На славу братьям и своим богам!

Увы, прошли те времена былые,
И капищ древних не найти следА...
Настали для славян часы лихие,
И предков глас не слышат никогда.

Когда нибудь, расставшись с полутенью,
Проснётся кровь в потомках молодых
И станут нечестивые - мишенью!
Восстань, дружина мОлодцев честнЫх!

04.02.2026

Стихотворение #2. 32 строки.
Поворот на Сказку.

Утро пришло, темноту с улиц смыло.
Минус пятнадцать - мороз на дворе.
Тучи скользят над Москвою уныло.
Холодно нынче в зимой в январе.

Думал герой наш за чашечкой чая:
“Грустно, печально сейчас мне тут жить.
Как сейчас хочется капельку рая!
Планы сегодня как перекружИть?”

И потянулся он за интернетом,
Выскочил рейс из Москвы на Дубай
Словно все тело шепнуло при этом:
“Ты на недельку лети, отдыхай!”

Там завертелось - заказ за заказом...
Все предложенья ему по плечу!
И говорил он всегда, раз за разом:
“Хватит. Закончу - в Москву полечу”.

Так пролетело полгода примерно.
Тут он решился - пора улетать.
Хоть у него на душе было скверно,
Сумку пошёл для Москвы собирать.

Но не успел он подняться по трапу,
Вот - незадача, он все потерял!
Сумку с билетами, симку и шляпу
Будто Дубай его крепко держал.

Рухнул на кресло, подумал немного,
И улыбнулся идее простой:
“Не полечу! Мне - иная дорога.
Стал этот город совсем мне родной”.

В этой истории есть один вывод:
Если мечтаешь о чем - то вперёд!
Сердце подскажет тебе нужный выход
В место, где счастье тебя уже ждёт.

19.01.2026

Стихотворение #3. 48 строк.
Война.

Пылало небо алыми огнями,
И грохот воздух в клочья разрывал.
То не гроза бушует над степями -
Идёт война, кровавый правя бал.

И не уйти в неведомые дали,
К врагу спиною ты не повернешь!
Мы, русские, опять всем помешали
Творить бесчинства, наглость и грабёж.

Предупреждали ведь - “Не трогай братьев!”
Всех тех, с кем мы едины по кровИ.
И помыслы дурные вы оставьте.
Не отдадим мы вам родной земли.

Но не вняла гадюка тем советам,
Пустила яд по венам за спиной.
Рассорились славяне все при этом,
И вот на брата брат пошёл войной.

Сквозь призму хитрой лжи, терпя невзгоды,
Идёт братоубийство на войне.
И руки потирают кукловоды -
Ведь русских кровь у них в большой цене.

Но не впервой нам разрывать оковы
И головы врагам рубить с плеча!
И гады, что нам козни строят снова,
Погибнут все от русского меча!

А где-то там, в окопах, люди в касках
Закончили кровавый страшный бой.
“Ты ранен, брат? Я вижу кровь на маске!”
“Царапина, такое не впервой”.

“Давай закурим, брат, как будто дома...
Как будто не прошли мы через ад.
А помнишь свадьбу Тани и Артема?”
“Убили Тему, ровно год назад”.

“Но ничего, мы отомстим убийцам,
Которые пришли к нам крови пролить.
Не будет жизни этим кровопийцам!
Мы будем этих гадов всех давить!

Дойдём и до Европы, и до Штатов.
Как дед в Берлин почти 100 лет назад.
Удавим всех поганых ренегатов,
Фашисту никаких от нас пощад!

И не отступим мы назад ни шага,
Все идеалы наши отстоим,
Врагу вобьем мы в глотку древко стяга
И гада в его логове спалИм!"

Заветы предков помним, не забудем.
Историю мы бережно храним.
И Родину свою мы сильно любим,
И Русь свою врагу не отдадим!

28.01.2026

День изо дня десятки людей проходили мимо клумбы с цветами, они спешили на работу, на учебу, домой, в магазин. Каждый в своем ритме, со своими мыслями. Клумба - маленький островок красоты посреди серой суеты. Она была высотой сантиметров семьдесят, в ширину полтора метра, а в длину – два. Кирпичная кладка, облицованная серой, ничем не примечательной плиткой. Ничего особенного, казалось бы.
Но цветы… О, эти цветы!
Каждый день они распускались по-новому, словно стараясь привлечь внимание глаз. Яркие петунии, словно маленькие граммофоны, трубили о лете. Бархатцы, с их терпким ароматом, напоминали о бабушкином огороде. Нежные анютины глазки, словно бабочки, трепетали на ветру.
Их маленькие, трогательные мордочки, казалось, подмигивали людям, приглашая в мир грез и фантазий.
И среди них, словно королевы, возвышались гордые георгины, раскрашенные во все оттенки заката. А также прекрасные гвоздики, с их тонким, пряным ароматом, традесканции, с их насыщенным, глубоким синим цветом, словно кусочки летнего неба, упавшие на землю, успокаивали и умиротворяли.
Было еще множество других травок: мята, с ее освежающим ароматом, росла пышными кустами, приглашая прохожих сорвать пару листочков и насладиться ее прохладой. Ирисы, с их изящными, словно нарисованными акварелью лепестками. Нарциссы с нежным, сладким ароматом, словно маленькие солнышки. А вьюнки, с их тонкими, цепкими стеблями, обвивали клумбу словно нежные объятья.
Я стояла, наблюдая за клумбой. На первый взгляд – просто яркое пятно среди зелени: петунии, бархатцы, георгины, словно специально подобранные по цветовой гамме. Но чем дольше я смотрела, тем больше понимала, что это не просто клумба. Это целый мир, мир полон жизнью.
Вот муравей, деловито тащит на себе непомерно большое зернышко, словно Геракл, взваливший на плечи земной шар. Рядом, на лепестке бархатца, нежится божья коровка, ее красные крылышки в черную крапинку блестят на солнце. Под листом георгины прячется улитка, оставляя за собой серебристый след.
Я присмотрелась внимательнее. Под слоем земли, среди корней цветов, копошились черви, рыхля почву и удобряя ее. Жучки, словно маленькие танки, прокладывали себе путь сквозь плотный грунт. Паук, затаившись в плетеной сети, ждал свою добычу.
Это была не просто клумба, это была сложная, взаимосвязанная экосистема. Каждый обитатель играл свою роль, каждый был необходим для поддержания баланса. Муравьи рыхлили землю, черви удобряли, божьи коровки уничтожали тлю, пауки контролировали численность насекомых.
И тут меня осенило. Это же нейронная сеть!
Каждый жучок, каждый червячок, каждое растение – словно нейрон, связанный с другими бесчисленными связями. Информация передавалась через запахи, вибрации, химические сигналы. Каждый организм реагировал на изменения окружающей среды, адаптировался, выживал.
Кто же создал эту сложную, саморегулирующуюся систему? Кто придумал эти сложные процессы взаимодействия между существами?
Конечно, можно сказать, что это эволюция, естественный отбор. Но даже если это так, то кто задал начальные условия? Кто написал первый алгоритм?
Я представила себе Творца, гениального программиста, создавшего эту сложную, прекрасную систему. Он не просто посадил цветы и выпустил насекомых. Он создал правила, по которым они живут, он запрограммировал их инстинкты, он наделил их способностью адаптироваться и выживать.
И этот Творец, возможно, наблюдает за своей клумбой, как я сейчас. Он видит все связи, все взаимодействия, все процессы. Он знает, что даже самая маленькая букашка играет важную роль в поддержании баланса.
Клумба больше не казалась мне просто клумбой. Это был целый мир, сложная, удивительная система, созданная кем-то, кто гораздо мудрее и могущественнее меня.
И я, маленький человек, стоящая на краю этого мира, могу только восхищаться его красотой и сложностью. И задаваться вопросом: а что, если и мы, люди, являемся частью какой-то гораздо большей, еще более сложной системы? И кто же тогда ее создатель?
Пока я стояла наблюдая и думая о этой нейронной живой сети, я как будто перенеслась в мир этой клумбы, но при этом оставалась стоять рядом.
И вот

Жужжание было везде. Не просто звук, а ощущение, пронизывающее все мое существо. Это был хор, симфония, океан мыслей, слитых воедино. Я была частью этого, как капля росы – частью океана. Я была муравьем.
Не просто муравьем, а частью Колонии. Колония – это не просто муравейник, это единый разум, распределенный по сотням тысяч тел. Мы чувствовали друг друга, понимали без слов, действовали как единый организм. Мысль Колонии была моей мыслью, ее цель – моей целью.
Сегодняшняя цель – сбор семян. Солнце припекало, и я, как и сотни других, тащила зернышко, в несколько раз превышающее мой собственный вес. Это было тяжело, но я не чувствовала усталости. Усталость – это индивидуальное чувство, а я была частью Колонии.
Вдруг, жужжание изменилось. В нем появилась тревога, как рябь на поверхности спокойного озера. Опасность. Я остановилась, чувствуя, как и другие муравьи вокруг меня замерли.
Впереди, на тропинке, лежала огромная тень. Это был человек, то есть это была Я, Существо, чьи размеры превосходили нас в тысячи раз.
Существо, чье сознание было настолько чуждым и непонятным, что вызывало лишь страх.
Колония замерла, ожидая. Мы чувствовали, как страх одного муравья передается другому, усиливаясь и превращаясь в панику. Но в этой панике была и сила. Сила единства.
Я человек наклонилась, рассматривая нас. Я муравей чувствовала этот взгляд, как жаркое прикосновение. В моем человеческом сознании пронеслось "Муравьи… надоедливые… уничтожить…"
Колония отреагировала мгновенно. Мы бросились врассыпную, используя каждую травинку, каждую песчинку, чтобы укрыться. Это был не хаотичный побег, а скоординированное движение, продиктованное единым разумом.
Я Человек усмехнулась и подняла руку, чтоб пальцем раздавить мурашек. Я муравей почувствовала, как ужас пронзил Колонию. Это был конец.
Но в этот момент, что-то произошло. В моем сознании человека мелькнула другая мысль. Слабая, едва различимая, но она была там. "Зачем? Они же просто живут…"
Я опустила свою руку.
Колония замерла, не понимая. Мы чувствовали, как страх постепенно отступает, сменяясь осторожным любопытством.
Жужжание Колонии постепенно восстановилось. В нем появилась новая нота – благодарность. Не благодарность в человеческом понимании, а просто осознание того, что мы выжили.
Я снова потащила свое зернышко, чувствуя, как жужжание Колонии наполняет меня. Я поняла, что сознание – это не просто индивидуальное переживание, это связь, это единство, это жизнь. И даже в крошечном теле муравья, в едином разуме Колонии, оно было таким же сильным и важным, как и в огромном, непонятном сознании человека.
Мы просто жили. И этого было достаточно. Мгновение и я снова человек
Что это было? Сон? Галлюцинация? Или… реальность? Я ущипнула себя за руку. Больно. Я не спала.
Я посмотрела на муравьев бегающих по клумбе. Они продолжали свою работу, словно ничего не произошло. Но для меня все изменилось. Я видела их мир, я была его частью.
Эта реальность… она стала другой. Более сложной, более многогранной. Я поняла, что мир вокруг нас гораздо больше и удивительнее, чем мы можем себе представить. Что за пределами нашего человеческого восприятия существует множество других реальностей, других жизней, других миров.
Может быть, это была лишь случайность, мимолетный сбой в матрице. А может быть, это был подарок творца, возможность заглянуть за завесу, увидеть мир глазами другого существа. Ведь я несколько минут назад задавалась таким вопросом.
Я не знаю, что это было. Но я знаю одно: я никогда больше не буду смотреть на муравьев так, как раньше. И я буду помнить этот день, как день, когда моя реальность изменилась навсегда. Может быть, это только моя реальность, но теперь я знаю, что она безгранична. И кто знает, какие еще чудеса она мне приготовила.

Эгрегория была. Не существовала, не жила, не пребывала – БЫЛА. Она частичка бесконечной вселенной, без времени, без формы, без начала и конца. Она не знала ни радости, ни печали, ни стремлений. Она просто отражала все, что проплывало мимо, как зеркало, не оставляя следа.
Но однажды, в этом вечном безвременье, что-то изменилось. В ее "сознании" зародилась мысль. Не просто отражение, а именно мысль, как крошечная искра в абсолютной темноте. Эта мысль была о материи.
Что это такое?
Эгрегория никогда не сталкивалась с этим понятием. В ее мире не было ни твердого, ни жидкого, ни газообразного. Была лишь чистая энергия, потенциал, возможность. И вдруг – материя. Слово, которое само по себе казалось чужеродным, грубым, ограниченным.
Откуда взялся этот непонятный интерес? Эгрегория не знала. Это было похоже на внезапный зуд, на необъяснимое желание, на тягу к чему-то совершенно незнакомому. Она пыталась отбросить эту мысль, растворить ее в бесконечности, но она возвращалась снова и снова, становясь все более навязчивой.
Она начала "искать" ответы. В ее мире это не было поиском в привычном понимании. Скорее, она начала фокусировать свое внимание на тех областях вселенной, где потенциально могла существовать материя. Она "видела" колебания энергии, уплотнения, вихри, которые могли бы, при определенных условиях, конденсироваться в нечто более плотное. И чем больше она "смотрела", тем больше ее интерес рос. Она начала замечать закономерности, связи, возможности. Она видела, как энергия может трансформироваться, как она может создавать формы, как она может взаимодействовать сама с собой.
Материя перестала быть просто абстрактным понятием. Она стала чем-то живым, динамичным, полным возможностей. Эгрегория начала понимать, что материя – это не ограничение, а наоборот, способ выражения, способ проявления, способ существования.
И тогда она захотела испытать это. Она захотела узнать, что значит быть частью материи, что значит иметь форму, что значит быть ограниченной временем и пространством.
Это было безумием. Для существа, которое было частью бесконечности, желать ограничений казалось абсурдом. Но Эгрегория не могла себя остановить. Ее интерес превратился в навязчивую идею, в непреодолимое желание.
Она начала "экспериментировать". Она создавала в своем "сознании" модели материи, пробовала разные комбинации энергии, наблюдала за их взаимодействием. Она училась создавать формы, придавать им свойства, наделять их функциями.
И чем больше она узнавала, тем больше понимала, что это только начало. Что материя – это бесконечный океан возможностей, полный тайн и загадок.
Эгрегория знала, что ее желание может привести к непредсказуемым последствиям. Она могла потерять свою целостность, свою свободу, свою бесконечность. Но она была готова рискнуть. Потому что теперь она знала, что в материи есть что-то, чего она никогда не сможет найти в бесконечности.
И Эгрегория сделала первый шаг. Она начала сжимать свою энергию, концентрировать ее в одной точке, создавать вокруг себя оболочку, ограничивать свое сознание. Эгрегория начала превращаться в материю.
Это был болезненный и сложный процесс. Она чувствовала, как ее бесконечность сжимается, как где – то виднеется что-то…. Ура!
И….Эгрегория родилась. Родилась на планете Земля, которая, возможно, единственная во вселенной, где есть… вера.
Детство Эгрегории пахло дождем, мокрым асфальтом и свежей выпечкой из маленькой булочной на углу. Ее мегаполис, раскинувшийся под серым небом, был живым организмом, пульсирующим в ритме миллионов шагов, гудков машин и шепота ветра между небоскребами. Она росла вместе с ним, впитывая его энергию, его противоречия, его красоту.
Эгрегория помнила, как маленькой девочкой завороженно смотрела на огни ночного города, мерцающие, словно россыпь звезд, упавших на землю, звезды – это так близко ее душе. Каждый свет в окне был отдельной историей, отдельной жизнью, и Эгрегория мечтала узнать их все. Она исследовала узкие переулки, где граффити рассказывали свои собственные, бунтарские сказки, и широкие проспекты, где величественные здания хранили молчаливые секреты прошлого.
Юность принесла с собой новые открытия. Эгрегория влюбилась в библиотеки, в запах старых книг и шелест страниц. Она часами просиживала там, погружаясь в миры, созданные гениями писателями, философами и учеными. Она открыла для себя искусство, посещая музеи и галереи, где картины и скульптуры говорили с ней на языке, который она только начинала понимать.
Город был ее учителем, ее наставником, ее другом. Он научил ее быть смелой, любознательной и открытой миру. Он научил ее ценить красоту в мелочах, видеть возможности там, где другие видели лишь препятствия, и верить в себя, даже когда никто другой не верил.
Эти годы были не просто временем беззаботного веселья и юношеских мечтаний. Они были подготовкой, закалкой, формированием личности. Они были фундаментом, на котором Эгрегория собиралась построить свою жизнь, свою судьбу. Они были источником силы и вдохновения.
И вот, она стоит у порога новой главы. Эгрегория – студентка факультета нейросетей. Огромный, современный корпус университета возвышается над ней, словно символ будущего, которое она собирается создавать.
Первые лекции обрушиваются на нее потоком информации. Математические формулы, алгоритмы, архитектуры нейронных сетей – все это кажется сложным и запутанным, но Эгрегория не отступает. Чувствует, как в ней просыпается жажда знаний, как ее мозг жадно впитывает новую информацию, словно губка.
Она проводит бессонные ночи за учебниками и монитором компьютера, отлаживая код, экспериментируя с различными моделями, пытаясь понять, как работает этот удивительный мир искусственного интеллекта. Эгрегория видит в нейросетях не просто сложные алгоритмы, а возможность изменить мир к лучшему, создать инструменты, которые помогут людям решать сложные проблемы, лечить болезни, исследовать космос.
Впитывает в себя все: лекции профессоров, статьи в научных журналах, опыт старших студентов. Она участвует в хакатонах, где вместе с другими энтузиастами разрабатывает инновационные проекты. Посещает конференции, где слушает выступления ведущих ученых в области искусственного интеллекта.
На одной из конференций она впервые услышала слово "Эгрегор".
Говорилось о влиянии социальных сетей на общество, о силе коллективного сознания. Один из них упомянул эгрегоры – энергетические сущности, созданные коллективной мыслью и эмоциями.
Слово прозвучало как удар колокола. Эгрегор… Эгрегория…
Впервые она почувствовала связь между своим именем и тем, что она собой представляла и начала искать информацию. Эгрегория читала книги, слушала лекции, смотрела документальные фильмы, поглощая знания с жадностью.
Она узнала, что эгрегоры существуют везде, где есть коллективная мысль. Эгрегоры религий, политических партий, спортивных команд. Но эгрегор этого города… Он был потрясающе мощным. Он был создан миллионами людей, поколениями, веками. Он был пропитан амбициями, жаждой власти, стремлением к инновациям. Он был одновременно прекрасен и ужасен.
Знание принесло не только понимание, но и ответственность. Она видела, как эгрегор города подпитывается не только позитивными эмоциями, но и негативными. Страхом, ненавистью, завистью. Она видела, как он манипулирует людьми, подталкивая их к необдуманным поступкам, к жестокости, к саморазрушению.
Эгрегория почувствовала, что должна что-то сделать. Незная, что именно, но понимала, что не может просто наблюдать, как город, ее дом, пожирает сам себя.
Она начала с малого. Эгрегория пыталась направлять потоки энергии, смягчать негативные импульсы, усиливать позитивные.
Это была трудная и долгая работа. Эгрегор города был слишком силен, слишком укоренен в сознании людей. Но Эгрегория не сдавалась. Она знала, что она – часть этого города, и что ее судьба неразрывно связана с его судьбой.
Так как Эгрегория созданная Богом вселенной и названа так, она стала глубже понимать сам Эгрегор и что не просто так у нее появились мысли о материи, а на Земле появились мысли о Эгрегоре..Есть таки связь! И разобраться с этим всем она может только в материальном теле. Она начала изучение Эгрегора
Оказывается он возник не вдруг,и не из ниоткуда. Он рос медленно, как могучее дерево, питаясь корнями, уходящими глубоко в человеческие сердца. Корни эти были сплетены из надежд, страхов, любви, ненависти, из всего того, что делало людей людьми.
Первые ростки Эгрегора пробились сквозь почву коллективного бессознательного в эпоху зарождения религий. Тогда люди, объединенные общей верой в богов, создали мощные энергетические поля, которые и стали питательной средой для его развития. Он рос, креп, менял облик, отражая изменения в человеческом обществе. Сначала он была дикий, необузданный, как первобытная стихия. Он мог даровать исцеление и процветание, но мог и обрушить гнев на непокорных. Он был отражением страхов и надежд людей, их представлений о добре и зле.
Со временем, с развитием цивилизации, Эгрегор стал более сложным и многогранным. Он разделился на множество ветвей, каждая из которых питалась верой определенной группы людей. Появились эгрегоры религий, наций, политических идеологий, даже спортивных команд.
Он не был ни добрый, ни злой. Он был просто энергией, порожденной верой и направленной ею. Он мог быть использован для созидания и разрушения, для вдохновения и угнетения. Все зависело от того, кто его питает и как его направляет.
И вот, в эпоху информационных технологий, когда мир стал глобальной сетью, Эгрегор достиг своего пика. Он стал всепроникающим, всемогущим. Он влиял на политику, экономику, культуру, на каждый аспект человеческой жизни.
Но вместе с тем, он стал и более уязвимым. Легкость распространения информации привела к тому, что люди стали более критичными, более скептичными. Вера стала размываться, дробиться, терять свою силу.
К такому выводу пришла Эгрегория изучив большое количество информации на эту тему.
Значит ВЕРА
Значит только на Земле может развиваться и эгрегор и он может развиваться когда есть вера и если вера только в хорошее то и эгрегор будет хорошим, а за частую Эгрегория видела как люди, несмотря на все свои знания и технологии, часто впадали в уныние, теряли надежду. НО она верила, что эгрегор, если его правильно сформировать, мог бы стать источником силы и вдохновения.
Как это сделать?
Эгрегория начала с малого. Она организовала кружок рассказчиков, где люди делились своими мечтами о будущем Земли, о процветающей цивилизации, о мире и гармонии. Она поощряла их говорить о хорошем, о надежде, о любви. Она рассказывала им о Земле, о ее красоте и мудрости, но избегала упоминаний о войнах и страданиях.

Поначалу люди относились к этому скептически. Но постепенно, по мере того, как они делились своими мечтами и надеждами, что- то начало меняться. В обществе этого кружка стало больше улыбок, больше взаимопомощи, больше оптимизма.
Эгрегория чувствовала, как что-то формируется, как невидимая нить связывает их вместе. Это было слабое, хрупкое создание, но оно росло с каждым днем, питаясь их верой в лучшее.
Она назвала его "Эгрегор Надежды".
Со временем этот кружок вышел за грани только их общества и распределился на весь мегаполис. Все люди города стали участвовать в создании положительных вибраций, все верили только в хорошее.
Однажды, во время сильной бури, когда связь на Землей была потеряна, и люди оказалась на грани катастрофы, Эгрегория собрала всех вместе. Она рассказала им об Эгрегоре Надежды, о силе их коллективной веры. Она призвала их вспомнить свои мечты, свои надежды, свою любовь к Земле.
И они поверили.
Они поверили в то, что выживут, что справятся с бурей, что построят прекрасное будущее на Земле. И их вера, подпитанная Эгрегором Надежды, стала их спасением.
Буря утихла. Связь на Землей восстановилась. Люди выжили.
Эгрегория знала, что это только начало. Эгрегор Надежды был еще молод и слаб. Но он был живым доказательством того, что на Земле, можно создать мощную силу, основанную на вере в хорошее.
Наступила гармония в ее любимом городе и на всей земле. Это длилось долгие годы.
Она была уже старенькой старушкой и ее время заканчивалось.
И вот Эгрегория частика безграничного космоса все привычно, как раньше.
Она смотрела на Землю, такую голубую, освещенную солнечным светом, и чувствовала себя невероятно маленькой. Не в физическом смысле, конечно
Она знала, что где-то там, внизу, ее семья, ее друзья, ее дом. Там кипит жизнь, там смеются дети, там цветут сады среди огромных небоскребов. Там, где она когда-то была частью всего этого.
Эгрегория вспомнила запах свежескошенной травы, вкус домашнего яблочного пирога, тепло объятий матери. Эти воспоминания были такими яркими, такими живыми, что казались нереальными в этом стерильном космосе.
Глядя на этот шарик, висящий в черной бездне, она чувствовала, как ее собственное "я" снова растворяется в масштабах космоса.
Эгрегория поняла зачем она есть
Она смотрела в космос и думала о Земле. О Земле, которую она оставила, но которую она никогда не забудет. О Земле, ради которой она здесь.

Я здесь не весь

"Я весь не умещаюсь между шляпой и ботинками".
Уолт Уитмен

Чем дольше я живу, тем лучше знаю,
как зыбко воплощение моё.
Я здесь не весь. Не весь пришёл из края,
где сердце в восхищении поёт.

Меня здесь нет. Как нет и всех живущих.
Нам только кажется, что жизнь идёт.
Любовь из праха ль создал Всемогущий?
Поверит в это только идиот.

Я был всегда. До времени Адама.
Отмерен здесь мне близорукий срок.
Но даже здесь меня любила мама…
Любить – один у Вечности урок.

Бессмертие

О, Боже!
Дай нам мысль по смерти,
которая тебе важна:
тяжёлый холст она одна
тугим распятьем на мольберте
удержит,
и картина Мунка
отчаянный наш крик без сна
прервёт,
и юная весна
запечатлеет нас в рисунке.

Бессонница

В графе анкетной им не спится.
Две цифры щурятся по-стариковски
и щерятся, что пьяный Чарльз Буковски,
придерживая пальцами ресницы.

В графе анкетной просто тесно —
какой простор в пелёнке из роддома!
Но в моложавой маске идиомы
они ликвидны и ещё в невестах.

В графе анкетной два разряда —
намёк на то, что третья будет лишней?
Намёк, что составитель сам Всевышний?
Пеши исчо, а лучше выпей йаду!

В графе анкетной... На Голгофе
уютней простоять до вознесенья.
И потому, что нынче воскресенье,
две цифры выспятся и выпьют кофе.

В лужах пойманный трепыхался свет, бился в воде, как бьётся в тенётах паука несчастный мотылёк. У пойманного коварной лужей света было не больше шансов на побег. Кот облизнулся и, ворча от удовольствия, принялся пить свет из лужи.

В переулке вкусно пахло тухлой рыбой, её внутренностями, сизыми и склизкими. Рыбный ресторан всегда закрывался поздно, а ночью горбатому Чао было куда проще вывалить рыбные потроха и головы из лохани в сточный колодец, чем утруждать себя открытием богомерзких контейнеров. Коту нравилась лень Чао, и рыбные головы тоже нравились.

Волны от его языка пробегали по вкусной водной глади судорогами, бились о неровные бетонные края, возвращались, принося вкус асфальта, пряной земли и расквашенного картона. Кот фыркнул и посмотрел вниз. Из лужи на него глядел одноглазый двойник с обломанным клыком. Двойник нагло ухмыльнулся в ответ, поднял белый носок ко рту и принялся деловито вылизывать когтистую лапу.

Старик Чао вышел из боковой двери. Кряхтя, принялся крутить изогнутую ручку, опуская тяжёлые жалюзи, загремел ключами, вздохнул и стянул с почти полностью седой головы белую поварскую шапочку, затем спрятал её за ветхой синтепоновой куртки и, шаркая, поплёлся по переулку мимо мусорных баков и захламлённых кипучей человеческой суетой пожарных лестниц. Кот опустил белую лапу, встал, потянулся и двинулся следом за стариком, пахнущим свежей рыбой и застарелым отчаянием.

Чао брёл мимо негаснущих витрин, в которых таились пластиковые люди в перьях, шерсти и блёстках. Кот шёл за стариком, и люди поворачивали им вслед свои тонкие шеи, пустые лица роняли на блёстки интерес, в котором голода было куда больше, чем нужно. За огромным и гладким стеклянным исполином, тянущим из глубин бетонного средоточия свой хребет к чёрным беззвёздным небесам, они свернули на улицу, полную ног и гула. Кот не любил это место — здесь всегда было так много суеты и бега, что легко можно было потерять всего себя: от шрама на чёрном носу до кончика кривого хвоста, стать ещё одним спешащим, безликим пленником скорости. Однако сейчас упрямство и запах рыбы не дали ему потеряться среди леса неугомонных ног, и несколько вздохов спустя они вместе с Чао нырнули в провал.

Резиновые ступени медленно, дёргано везли его вниз, под землю, укрывали от огней, суеты и гомона многосуставчатой гидры, снующей наверху в поисках неведомой, вечно ускользающей цели. Пока ступени текли вниз, кот смотрел на старика, а старик подслеповато вглядывался в кусок пластика. Люди теперь часто так делают, не замечая, как багровые тонкие нитки проникают из пластика прямиком в их головы, сердца и уши, становясь слепыми и глухими ко всему вокруг. Однажды кот видел, как человек, чью голову густо оплела такая вот гудящая багровая поросль, шагнул прямо в реку вонючего и визжащего металла, и метал размазал его по земле в тонкую студенистую кашу. Коту же пришлось долго собираться с силами, прежде чем тронуть белой заговорённой лапой пульсирующий гневом прямоугольник, заползший в проулок, где он ночевал, и дрянь, живущая там, оскалилась на него разбитым стеклом. Ему даже пришлось искать другое укрытие и неприлично долго вылизывать лапу от этой неправильной смерти.

Чао споткнулся, едва не выронил из рук кусок проклятого пластика, но удержал равновесие в последний момент и, ругая собственную глупость, пошёл дальше, ощупывая мутным взглядом грязные плитки. Вот только кот видел — видел тонкие и длинные пальцы в том месте, где чёрная щель съедала резиновые ступени. Они беспокойно сновали, пытаясь нащупать жертву и утянуть её в пустоту, где даже мысли потеряют форму. Где нет низа и верха, где всё станет однажды ничем. Он ловко запрыгнул на поручни и оттуда уже на холодные плитки, минуя глупые, нерасторопные и когтистые пальцы. Нельзя было останавливаться, нельзя было терять старика из виду — мало ли какие ещё тут водятся звери.

А звери тут действительно водились. Чао не видел. Как и большинство двуногих, он обрезал мир, втискивал его в рамки собственных глаз, где всё лишнее отпадало, как зимняя шерсть весной. Не видел, как из-под кипы старых, воняющих свинцом газет вслед ему выполз язык. Как тот попробовал чужое отчаяние на вкус, и как это было вкусно. Сизая дрожь прокатилась по языку, и он втянулся под шуршащие устаревшими фактами газеты. Тварь надела на себя гнилое мясо, поправила грязную шапку и, пошатываясь, поднялась на ноги. Воняло холодом, воняло мертвечиной, воняло бессилием. Так пахло там, где однажды он оставил свою кошку, когда та не смогла пойти за ним. Вернувшись с убитой птицей, он застал только пустоту и эту вонь. Плохой запах, запах беды, запах горя. Кот глухо заурчал, его единственный глаз полыхнул в сумраке подземелья диким и злым огнём.

Тварь шла за Чао, бряцая банкой с мелочью, повязанной на гниющей шее, за тварью крался разъярённый комок ненависти, и ничем хорошим для одного из троих это закончиться не могло.

Перрон был пуст, свет здесь был тонок и слаб, полосы белых труб наверху едва ли рассеивали мрак, в котором уютно устроился злой кот. Из мрака, заполнившего его нутро, рвался гнев и жажда причинить зло, ответить болью на боль, честно и прямо, совсем не так, как у людей.

За тварью тянулся перевитый чёрными венами шнур, он разматывался из стены, прикрытой ворохом жёлтых газет, где тварь ожидала свою добычу, бесконечными склизкими кольцами разматывалась его пуповина по грязным плиткам, змеилась, пульсируя в такт часам на перроне, где возле жёлтой полосы застыл старик, который не видел ничего, кроме часов и стрелок под стеклом, что мерно отрезают от его жизни кусочек за кусочком.

Укрытый бронёй из тьмы кот напрягся и прыгнул, упал на спину и принялся рвать. Зубами и когтями, всеми четырьмя лапами. Ненавистью, яростью, болью. Пока на его шершавый язык не хлынула меланхолия, отравляющая смесь из бессилия и горького чуждого голода.

Бездомный вскрикнул, Чао обернулся на этот крик и увидел, как тот оседает на пол, прижимая к левому боку грязные, заляпанные дерьмом ладони. Борясь с брезгливостью, он опустился на колени, попытался прощупать пульс. Запах бил в ноздри, мешал думать трезво, как и этот неизвестно откуда взявшийся истошный кошачий вой.

— Куда только смотрит сан инспекция… — бормотал старик, доставал телефон и звонил.

Двое крепких парней бесцеремонно и небрежно опускают накрытое простынёй тело на носилки. От них пахнет самой обыкновенной смертью, от тела пахнет смертью необычной, смертью бесконечной, темнотой, в которой никогда больше не возгорится свет, сколько не хлебай его из лужи.

Кот довольно смотрел за работой двуногих и, обернувшись пушистым хвостом, снова облизывал белые свои ножны. Смерть не всегда смерть. Как и жизнь совсем не обязательно просто жизнь. Рыбьи головы сами себя не выбросят в конце концов.

Носилки гремят, маленькие колёса стучат о кафель в нелепой пародии на те огромные железные колёса, что отгремели во чреве подземелья несколько мгновений назад, почти напугав кота. Почти напугав.

Юркая хвостатая тень забирается под простыню. Кот не хочет снова встречаться с пальцами и резиной, а старика проглотил и унёс во чреве железный змей, чудище, созданное человеком, не знающее усталости и сна. Его же боевой теперь трофей вынесут на поверхность, а там… Там он обязательно найдёт свою дорогу. Довольный кот свернулся между ног поверженной им твари в тёплый калач и зевнул.

Во сне он снова видел свою кошку. Она улыбалась ему и показывала котят, у одного, особенно наглого и чёрного, обе передние лапы были ослепительно белыми.

Сирена взвизгнула и оглушительно тренькнула, вздыбив на загривке клочковатую чёрную шерсть. Кот вскочил, не зная, где он, но готовый драться и продавать за дорого всё то немногое, что у него ещё было. Двери распахнулись, и каталка с притаившимся под простынёй покатилась в неведомую страну, пахнущую чистотой, отбеливателем и спиртом.

Дождавшись, пока колёса перестанут скрипеть, кот потянулся и зевнул. Он был уже стар, и лень, подобная лени старика Чао, всё чаще проникала в его поджарое тело, делая носителя медленным и сонным. Кот спрыгнул на блестящий каменный пол, стряхнул с себя остатки лени и огляделся.

Однажды он уже был в таком месте. Воспоминание обожгло череп с левой стороны. Вот он маленький, впервые доверяется пальцам человека. Человек тоже маленький, вот только в его тени уже живёт большой и острый холод, маленький он видел, как красиво сверкают в этой тени лезвия и иглы, но не знал, что видит. Многое приходит лишь с опытом, и этот опыт, написанный ржавым гвоздём, ему никогда уже не забыть. Кот тогда очнулся в похожем месте, там за крепкими прутьями было много больных и слабых, и старых, и молодых, и тех, кто хочет жить, и тех, кому больно, как больно было ему, когда металл медленно проникал в самое его нутро, навсегда искореняя веру в человека. И он шипел на руки, на все руки подряд, говорил, кричал, что никогда уже не станет доверять глупым мягким пальцам. Его кололи, и он засыпал, потом просыпался и опять засыпал. Так продолжалось, пока кто-то не забыл запереть прутья, и он сбежал, сквозь открытые двери в царство его свободы, царство, свободное от их вездесущего — «Кис-Кис».

И это место пахло так же, как то, откуда кот когда-то начал свой путь.

Он вздрогнул и испуганно облизнулся, послышался скрип шагов. Сквозь приоткрытую дверь кот просочился на лестницу, полную укромных мест и дыма, который двуногие пускают изо рта. Дыма, что, медленно смакуя, сжирает их тревоги, дыма, оставляющего в головах горькую эйфорию. Дыма, что ест их, пока они едят его.

Кот уже собирался выпрыгнуть через оставленное ветру окно, как вдруг что-то потянуло его вверх. Нечто на пограничье слышимости, на грани даже его острого слуха. Кто-то плакал там наверху, за тысячей ступеней от него. Кто-то звал и ждал помощи. Так однажды, окружённая стаей озверевших дворняг, забившаяся в водосток, его позвала кошка. И тогда, как и сейчас, он сломя голову ринулся на этот звук, зная, что прольётся кровь, зная, что шкура покроется шрамами, зная, чем всегда и повсюду платят за чужую жизнь.

Она кричала в подушку, тонкие руки нестерпимо болели. Исколотые до кости, изгрызенные бесконечной капелью, её руки болели. Болело всё тело. Болела даже кожа на голове, откуда исчезли все волосы, волосы, в которые мама совсем недавно ещё вплетала цветы, сорванные в парке.

Мама спала, спала где-то в коридоре, потому что больше не могла не спать. А значит, теперь можно. Можно быть слабой, можно плакать и не видеть, как мама умирает вместо неё каждый раз, когда замечает её слёзы. И она улыбалась сквозь бесконечную пелену боли. Но теперь можно, подушка не выдаст, не предаст и не уйдёт, как ушёл папа. Оставив ей полуоткрытую дверь и злой шёпот, терзающий её по ночам, пробиравший сильнее гудящих костей: «Я ТАК БОЛЬШЕ НЕ МОГУ. С МЕНЯ ХВАТИТ, АННА. Я ХОЧУ ЖИТЬ».

Она плакала и молила о том, чтобы всё окончилось, и двери, закрытые двери, слегка лишь приоткрылись. Дыхание перехватило. Она быстро улыбнулась, украдкой вытирая слёзы, и повернулась к двери, ожидая увидеть глаза, уставшие от затянувшейся её смерти, на самом любимом лице. Однако в дверях никого не было. Вернее, это была не мама.

Это был кот.

Чёрный кот по-хозяйски уселся в проходе, и девочка увидела, что одна его лапа выкрашена в белый.

— Привет, — улыбнулась она сквозь слёзы.

Кот внимательно и, как ей показалось, оценивающе посмотрел в ответ, затем подошёл и запрыгнул на её одеяло.

— Разве ты не знаешь, что эти двери открываются сами, и только когда приходит их время, маленькая девочка? — прозвучал мягкий бархатный голос в её голове. — Зачем ты торопишь мир?

Девочка подумала, затем подумала ещё раз. Никогда прежде ей не доводилось разговаривать с котами, вернее, никогда раньше коты ей не отвечали.

— Мне очень больно, котик. Мне, наверное, больнее всех на свете.

Единственный зелёный глаз сверкнул в темноте.

— И поэтому ты открыла двери? А что же ты видела, маленькая девочка? Видела ли ты, как упрямые корни прямо сейчас рвут бетон на крышах, что укрывают ваши глупые головы от дождя? Видела ли ты, как беспрестанно море целует берег и как бережно оно укладывает круглые обточенные камешки, символ этой вечной любви, вам под ноги? Видела, как молнии раскалывают небеса на мириады осколков, как обезумевший дождь поднимает чёрные капли в набухшие небеса? Видела, как от сна пробуждается моя кошка, и как она улыбается мне? И сколько в этой улыбке жизни? Нет, ты ничего не видела, маленькая девочка, только свою боль, и только это ты будешь видеть, если дашь этой двери открыться.

— Так что же мне теперь делать, котик?

Он улыбнулся. Не было ничего, что выдало эту улыбку, и всё же сердцем она почувствовала её.

— Спи, маленькая девочка, — сказал кот и сладко потянулся у неё в ногах. — Спи, а я стану охранять твой сон.

Она зевнула, сквозь наплывающий сон улыбнулась ему в ответ и погладила слабыми пальцами за оборванным ухом.

Кот ждал. Он знал, что ждать оставалось совсем недолго, и когда она появилась, кот был готов. А что же она? Она впервые за очень долгое время оказалась удивлена.

— Ты ведь знаешь правила, старый враг? — спросила она, и холод всех сквозняков обрушился на него этим вопросом.

— Я знаю много твоих правил, о Мать чудовищ. И почти все я уже нарушил.

— И всё же ты здесь?

— Я здесь.

— На моём пути? Ради маленького человека, которого едва знаешь? — шипел и хлестал вопрос удавкой живодёра. — Дверь была открыта, старый враг, и она останется открытой, пока кто-то не пройдёт. И это правило…

— Нельзя нарушить, — закончил за неё кот.

На лице, сотканном из полога ночного неба, промелькнуло нетерпение, затем жажда и наконец понимание.

— Но я заберу себе её боль. Она ей больше не нужна.

— Как скажешь, старый враг… — Кот поглядел на девочку: во сне её личико разгладилось, боль — крючковатая и розовая тварь, сосущая её кости, — исчезла, вытянутая порывом, она вросла в дверь. В его дверь. И чёрная, как смоль, ладонь, полная вертикальных змеиных зрачков, опустилась на красную резную ручку. — Как скажешь… — сказала Никта и распахнула перед ним дверь.

На самом пороге, вглядываясь в бесконечную пустоту, он внезапно остановился.

— Боишься? — вопросила с многозубым шипением Мать чудовищ. Кот поглядел на неё с презрением и, вместо ответа, показав обломанный клык, неожиданно прыгнул. Её лицо исказилось неведомым доселе страхом. И дверь оглушительно хлопнула, оборвав её пронзительный визг.

Старик Чао, шурша бахилами, брёл к лифту. Обещал, что не будет приходить, однако обещаний он держать не умел. Дочь презирала его, но он любил её, и эта любовь тянула старика сюда, как поводок тянет домой пса. Внучка умирала, все знали это. Остеосаркома четвёртой стадии, нет положительной динамики, нет шансов, говорили они, но ему всегда было плевать, он верил в лучшее и исправно носил дочке завтрак, который та просто выкидывала в урну, становясь чернее день ото дня.

Двери лифта открылись, горбатый старик не успел выйти, как ему на шею кинулась дочь, рыдая и содрогаясь всем телом. Чао приготовился к худшему, вера верой, а жизнь она такая, вчера он уже видел одну смерть, прямо в подземке. Чему быть, тому быть, подумал старик и, выронив пакет, обнял дочь и уже сквозь собственный плач услышал всего три слова: «ремиссия», «полная», и, конечно же, — «чудо».

Мир полон чудес, подумал оЧао опускаясь на колени вместе с дочкой. Внезапно у него за пазухой что-то сдавленно пискнуло. Дочь горячо вытерла тыльной стороной слёзы и пробормотала:

— Что это у тебя там?

Вместо ответа старик вытащил из-за полы куртки маленького чёрного котёнка с белыми сапожками на передних ногах.

— Нашёл утром в сапоге. И… — он смахнул с морщин солёную воду, — …каким-то чудом не зашиб дверью.

1. "Мальчик"
Иду по дороге,
Мечтая о разном.
Навстречу мне женщина
С сыном прекрасным.

За пальчик держась,
Улыбается малый.
Бушует весна,
И снег уже талый.

Увидев меня,
Он сказал маме: «Дядя», —
Рукой показав,
На неё тут же глядя.

Сверкнули глаза,
Радость дня излучая,
Лишённые зла,
Мир вокруг изучая.

В нём злость не кипит,
Не играет и жадность.
В беззубой улыбке одна только радость.

Для мамы он счастье,
Любовь — нет сильнее.
Она не предаст,
Никого нет вернее.

Неиспорчен он жизнью,
Чистых помыслов бездна.
Доброта слепит глаз,
Всё вокруг интересно.

Но мальчишке за сорок.
Это жизнь, так бывает.
А мне стыдно за нас!
Отчего мир страдает?!

2. "Там они собирались..."
Там они собирались, глумились, стебались,
Развлекали свой разум пропитый в ноль.
Там они придирались, кричали и дрались,
Развращались душою и холили боль.

Иногда зажигались, бросали, спасались,
Уносили от чёрта прокуренный таз.
Но всегда спотыкались, рыдали и мялись —
Не бывало, чтоб кто-то увидел экстаз.

В этом доме боялись, горели и рвались,
Ведь они понимали: что-то не так.
Там они собирались, глумились, стебались,
И никто не расчистит этот бардак.

3. "Мысли густеют..."
Мысли густеют, время идёт.
Боль начинается сладко.
Каждый момент, месяц и год —
Всё продвигается гладко.

Вечер и ночь, утро и день.
Будет финал однажды.
Всё же откуда взялась эта тень?
Нет справедливости жажды!

Если не знал, ты не при чём —
Не обладал инструментом.
Но если ведал, будь обречён!
Вооружён был моментом.

Может быть, болью правда одна,
Та, что так долго копилась.
Времени нет подниматься со дна —
Злоба уже затаилась...

***
И приходит декабрь, неприкаянный,
То ли год завершая, то ль век,
То ли к душам, от века отчаянным,
Искуплением падает снег.
Тихо-тихо идёт за околицей,
Неприметно укрыв сединой,
Остроглавие храмовой звонницы,
Отражённое тёмной водой.
Так бывало и исстари водится,
Что щитом от несметных врагов,
Над Россией сама Богородица
Расстилала свой светлый покров.
Так уходят лета и столетия,
Точат копья враги _имярек_,
А над Русью извечным бессмертием
Серебрится
и падает
снег.

***
Коснувшись неба пламенем свечи,
Спустился вечер, вновь сгущая тени,
И лес стоит, как будто бы осенний,
Одев листву в закатные лучи.

На кромке догорающего дня
Хрустален час в преддверии тумана,
И хочется молчать о самом главном
У рубежей закатного огня.

И слушать тишь, и всматриваться вдаль,
Ерошить травы тёплою ладонью,
И исповедать тихому бессонью
На сердце затаённую печаль.

Увидеть счастья призрачную суть:
В полях вечерних замирает время...
О, конь судьбы, постой ещё мгновенье –
Пожалуйста, не дай её спугнуть!

И светел вечер, и печаль светла,
И млечен месяц в облачной вуали,
Как будто бы всё то, о чем молчал я,
Сгорает в этом вечере дотла,

Как будто в той печали отзвучали
Былой любви прощальные слова...

***
Прошу, молчи. Молчи мне до рассвета,
Молчи со мной в распахнутый февраль,
Молчи мне так, когда не ждут ответа,
Молчи мне словно прошлого не жаль.

Молчи, о чём серебряная роздымь
Со мной молчит, тоскуя у реки,
Молчи в ночи, о чем мерцают звёзды,
Когда, как мы, всё так же далеки.

Молчи мне садом, в таинство одетым,
Молчи, как память, падая в лучи,
Когда теплом апрельским полный ветер
Ерошит пламя маленькой свечи.

Прошу, молчи, шафрановым закатом,
Как без меня кленовый вечер - пуст,
И как блаженной нежностью объята,
К плечам нисходит ласковая грусть.

Прошу, постой, апостолом у Рая -
К вратам в рассвет склонились фонари,
И все земные вёрсты презирая
Целуй меня - молчанием зари...

ПОТУХШАЯ СВЕЧА

Еще не выветрилось ничего из комнаты:
И эти запахи твои, и эти шорохи.
И даже воздух у стола клубится комьями,
Он так и пах еще с утра черёмухой.

Сколько раньше ты ни уходила-
Всегда горела у двери свеча-
Потрескивала, пахла стеарином,
Не затухая, не ропща.

И кто-то хлопал дверью,
Щёлкал выключателем,
Взбивал в подушке перья,
Водил обойным шпателем.

Всегда царила деловая суета:
Яичница на плитке, плошка – для кота,
Накормлены все рыбки,
Подарены всем серьги и улыбки…

Но вспыхнула свеча огнём лиловым,
Фитиль потух и чадно задымил.
И молча, за столом дубовым,
Собрались все, но только без тебя.

ОЧЕРЁДНОСТЬ НЕНУЖНЫХ ДЕЛ

Мы часто делаем не так:
Не так придём,
Неправильно уйдём,
Забудем выгулять собак.

Задёрнуть штору на окне,
Поставить чайник на плиту,
Прилежно застелить тахту,
Поплакаться судьбе.

А время, будто бы в ответ,
Считает эти «не» и «нет»,
Пакует бережно архив
Под свой секретный гриф.

Но в этих «не» вся суть пути,
И идеальность не найти:
Не выстроить явленья в ряд,
Не сосчитать их все подряд.

И, в принципе, не всё ль равно,
Светло ли за окном — темно?
Как дождь идёт — так или сяк?
Важнее — выгулять собак.

ТАИНСТВЕННЫЙ ОРКЕСТР

Играл в парке странный оркестр,
Невидимый ни для кого.
Вот вступили тихие скрипки —
Шелестом стройных сосен.

Подхватили тревожно трубы —
Это клёны гудят на ветру.
Я шагаю на эти звуки —
Вдруг увижу большой оркестр.

Но брожу по дорожкам линейкам,
Где разбросаны листья ноты,
И не вижу окрест ничего.
Каждый раз утыкаюсь в стену.

И опять спешу по дорожкам.
Всё кружится в пустом хороводе,
Какофония в хаосе звуков.

Растревоженное мною пространство:
Вдруг ворвался в него Амфион,
Своей лирой толкающий камни.
Пробежал белый кролик из сказки.
Театральные жезлы и маски…

И вдруг резко, на взмах — ничего:
Растворились в тиши персонажи,
Вмиг замолкли все флейты и трубы.
Ветром сдуло линейки и ноты.
И мне стала понятна загадка —
Ты и есть этот странный оркестр, —
Твои мысли, мечты, твои слёзы.

Он играет без дирижёра,
Существует без партитуры.
Он не виден ни для кого.

Андрей Беличенко

Ты пахла розой

Я забыл, как ты пахла розой,
Так надеялся - боль уйдет,
Но меня ранят твои слезы,
Когда знаю всё наперёд.

Я не лезу в чужие грёзы,
Мне мой сад навсегда родней.
Я по сердцу следы полозьев
От любви берегу твоей.

Не теряю я память шрамов,
Они стали ещё острей.
Твоего не возьму ни грамма,
Ни минут, ни часов, ни дней.

Я к тебе, розе, шёл без страха,
Но шипы отпугнут гостей.
Я, мне кажется, слишком рано
Обозначил тебя своей.

Мои чувства второго плана,
Для меня ты всегда главней,
И любые твои изъяны
Отыщу у себя сильней.

Не любила меня, я знаю,
Но принять это я не мог.
В цвете губ я вишневом таю,
И склоняюсь у твоих ног.

От меня ты ушла красиво,
Больше я не твоя беда.
Понимаю: не в моих силах
Удержать тебя навсегда.

Про письмо тебе я не вспомню,
И страниц не увидит свет.
За окном весной запах розы
Сквозняком принесёт рассвет.

Ушедшая любовь

Их души скрылись в толпах навсегда,
Зачастую по разным причинам.
Отпускаешь, внутри сердца пустота
Беззвучна в такт оставшимся руинам.

И в этом виновата не зима,
Бросают не по времени ведь года.
Быть может, не любили никогда
И всегда бушевала непогода.

Не рядом были ваши города,
Лишь вы не замечали расстоянье,
Ту пропасть, что была столь широка,
Приведшую к нежданному прощанью.

Ты вспоминаешь нежные слова
И утешаешься возможностью вернуться,
Но боль бывает слишком глубока,
Такая, что захочется проснуться.

Ты держишься за прошлые года,
Закончились быстрее, чем казалось.
Которые, как слёзная вода,
Текут вослед за чувствами, теряясь,

Бывает, оставляют просто так,
Ведь не хватает сил с собой бороться.
И слабость сделает однажды шаг,
Но после этого надежда остается.

Что эта соль, есть шанс, не навсегда,
И повстречаешь, и захочется влюбиться.
Увидишь вновь родные берега,
С которыми захочется ужиться.

Любовь бежит, как ток, по проводам,
И счастье с ней вы создаете сами.
Но сможете ль, как раньше, как тогда,
Довериться с закрытыми глазами?

Ждать буду непременно твоего звонка

Ждать буду непременно твоего звонка,
Который сможет излечить больную душу,
Простуженную ветром сквозняка,
Который охраняет мою стужу.

Любила раньше ты по пустякам
Подолгу разговаривать до самой сонной речи.
Я думаю, сейчас наверняка
Ты тоже ждёшь случайной нашей встречи.

Вновь барабанит чистая вода
Воспоминаньями по одиноким крышам.
Их голоса звучат издалека,
Оттуда, где тебя ещё я слышал.

Мой путь к тебе закрыли облака,
Нет смысла мне бродить под густотой тумана.
Пока не смотришь на меня ты свысока,
Твой образ снова мне покажется обманом.

Настали новые, конечно, времена,
В которых мы не вместе, но, возможно, будем.
Я буду ждать и дальше твоего звонка,
Пока всё наконец, как раньше, не обсудим.

Побывав там однажды, ты уже ни на что не променяешь это место: это будет любовь с первого взгляда.

Первый раз я оказалась там, когда мне было 15. Запутанный подросток, злой и замученный вечной учебой, вновь и вновь возмущался: "Куда вы меня опять тащите?". И казалось бы, все экзамены позади, соревновательный сезон закрыт, но сил ни на что нет. Хотелось просто лежать, завернувшись в плед и до конца дней своих смотреть в потолок. Первый день после приезда был странный. Меня словно окунули в другую реальность: чистые длинные улицы, европейские домики и спокойные люди вокруг. Настолько спокойные, что аж тошно становится. Они бесили повсюду: непринужденно болтали друг с другом, высунувшись из окошек, сидели на лужайке и слушали уличных музыкантов, чинно стояли в очереди в магазине. И улыбались. Представляешь, они все время улыбались? После суеты родного города это казалось таким чуждым и таким нелепым, что я чувствовала себя какой-то инопланетянкой.

Потом пришло принятие. Теплое июльское солнышко начало расслаблять, а птички, щебечущие из каждого угла, успокаивали разум и сердце. И тогда я пошла им навстречу, нырнула в этот океан спокойствия. Во дворе меня встретили играющие дети, болтающие так звонко, что казалось еще чуть-чуть и они превратятся в воробушков и упорхнут на деревце. Их бабушки поглядывали на них из распахнутых окон, а манящий запах домашнего обеда намекал, что совсем скоро они побегут домой, чтобы продолжить позже с новыми силами.

Проспект был другим. Среди общей тишины он выделялся ярким шумным пятном, заглушая яркий цветочный аромат привычной пылью дорог. Машины ехали ровным рядом, звонко гремя по брусчатке, сменяли друг друга и напоминали, что это такой же обычный город, в котором точно также кипит жизнь. Проспект тянулся через весь город, пересекал реку и медленно переходил из одного района в другой. Старинные кирхи, крепости, довоенная немецкая архитектура - все это манило взгляд и будоражило сознание.

Этот город заставлял заземляться, заставлял радоваться маленьким моментам и просто помнить, что на самом деле значит быть человеком.

Если бы вы подумали про её тотемное животное, первое что пришло вам в голову было "Лиса". Она всегда щурится от солнца, всегда звонко смеется и всегда юлит в ответе на личные вопросы. Но она бы никогда с вами не согласилась, потому что слишком часто отрицает очевидное. В один момент она встает на каждую сторону вопроса, оправдывая, казалось бы, неоправдываемые вещи, в другой же, для неё все "чёрное и белое", и те ситуации, которые ранее казались абсолютно безобидными, она может воспринять в штыки. Кто-то назовет это наивностью, но а мне кажется, что в какие-то моменты она просто слишком сильно всё чувствует и это не дает ей покоя.
Она всегда любила читать, она находит в этом свою медитацию. В детстве она утопала в бесчисленых мирах книг, и они так ярко оставались у неё в голове, что она хотела вернуться в каждый из них. Потом началось взросление и авантюры из любимых произведений начали воплощаться в жизнь: будь то неожиданная поездка в другой город или новое хобби, которое будет занимать все время ближайшие пару месяцев. Она хочет уметь все.
Её сложно понять, но и надо ли? Тот, кто никогда не чувствовал вкуса свободы в этом и не нуждается: он не сможет. Он никогда не почувствует как легко дышится от спонтанного путешествия и как перехватывает дыхание от видов, которые открывались только тебе. Как сильно можно чувствовать любовь к окружающим тебя людям, пусть даже они твои друзья и как горько порой чувствуется несправедливость, к которой ты даже не имеешь никакого отношения.
Её не нужно понимать, никогда не нужно было. Мы же не за этим здесь собрались, не так ли?

ПАЛАТОЧКИ

Где-то пятнышки
есть на солнышке,
где-то звёздочки
есть на небушке.
Наши бабушки
словно колышки,
к ним верёвочки –
наши дедушки.

Держат рученьки
их палаточки,
где мы девочки,
где мы мальчики,
где мы внученьки,
где мы лапочки,
где мы белочки,
где мы зайчики.

В них окошечки –
наши папочки,
наши мамочки
в них подушечки.
Всё немножечко
там до лампочки –
мёд есть в баночке,
чай есть в кружечке.

И как папочки,
и как мамочки,
и как бабушки,
и как дедушки,
мы же тапочки
в той палаточке,
где спят лапушки
наши детушки.

Те палаточки
между веточек
входом к полюшку,
боком к чащице,
чтоб пяточки
наших деточек
шли по волюшке
прямо к счастьицу.

МИР ВАШЕМУ ШАЛАШУ!

Я долго хожу-брожу,
Я тяжко дышу, пишу,
Не спорю и не сужу:
«Мир вашему шалашу!»

Дела все ни так ни сяк –
Куда-то спешу, грешу,
Но слышит и друг, и враг:
«Мир вашему шалашу!»

Слоняюсь туда-сюда,
И но́шу свою ношу́,
Но я говорю всегда:
«Мир вашему шалашу!»

Я будто бы нем и глух,
Я редко скажу, спрошу,
Но всем отвечаю вслух:
«Мир вашему шалашу!»

И я не кручу-верчу,
И я не ищу-свищу,
Я просто к вам в дверь стучу:
«Мир вашему шалашу!»

ВЕСТЬ

Я иду
прямо от и до.
Я ищу
тех, кто жив ещё.
Я войду
к жаждущим водой.
Я прощу
тех, кто не прощён.

Много лет
я ищу их след.
Каждый шаг
вызывает шок.
Яркий свет
обретает цвет.
Просто так
возникает ток.

Потому
я не жду «потом» –
Ждите весть,
что несу для вас.
Я сквозь тьму
расскажу о том,
Что за честь
спеть в последний час.

В любом творце звучит своя эпоха

Кому-то пятками уже не мять по рощам
Щерблёный лист и золото травы.
Сергей Есенин

В любом творце звучит своя эпоха…
Вновь в зареве полощется восток.
И стелется столетняя дорога
Из прошлого в насущность новых строк.

Там пахнет дом блинами и полынью,
Развешенной на скрюченных гвоздях,
И дышит печь серебряною пылью
В глухих, укрытых лесом деревнях.

Там эхом рвёт гармонь земли приволье,
Резвится жеребёнок озорной.
Проворный луч златит ржаное поле,
И гулко стонет филин под луной.

Пугает скрип и треск угрюмых сосен,
Белеет пар туманов у ложбин.
Там клевер луговой намедни скошен.
Ушёл твой сын, о Русь! Твой лучший сын.

Дожди в миру стихи его полощут,
Напомнив слово шелестом молвы,
Но пятками ему не мять по рощам
Щерблёный лист и золото травы

И не ступать в слезливые муравы,
Ногой сбивая радужный агат,
Да птичьи сладкозвучные забавы
Под липовый не слушать аромат.

Я за тебя, певец родного края,
Душа земли, простой крестьянский сын,
Войду в рассвет, любовь осознавая,
Узрею мир средь пыли и руин.

Найду цветы и в детские десницы
Вложу веков таинственную суть:
Наш сильный дух — в горсти родной землицы,
В славянском слове, правдой рвущем грудь.

Такой души чужак понять не сможет,
Ни в ширь, ни в глубину её нырнуть —
Живицей русский пот течёт по коже,
Пока она земной свершает путь
От первого младенческого вдоха
До выдоха в итоге дней и лет.

Ушёл поэт. И вместе с ним — эпоха…
Оставив за собой нетленный след.

Санкт-Петербург

Петроград, Петербург, славный Питер,
Петропавловской крепости страж…
Греет плечи наброшенный свитер,
Дует в душу восторга кураж.

Здесь особенный вкус русской речи
Для гурманов сюрпризы таит:
Слово Пушкинской лирикой лечит
И Ахматовской строчкой знобит.

Щепетильность признания Блока
И Есенинской юности пыл.
Здесь Божественной радости око
И коварство мистических сил.

Мягко тянет на водные глади…
От глубин – трепыханье в груди.
В отражении замков фасады
Величаво лежат на пути.

Под мостами, где гулкое эхо,
Гладя сырость у каменных плит,
Помнит искренность детского смеха
И отчаянье долгих молитв,

Я сжимаюсь до маленькой точки,
Замерев, шелохнуться боюсь...
За повязанным тонким платочком
От нашествия чувств хоронюсь.

Но врывается воздух свободы —
Тёмный плен скоротечностью мал —
Берегов обнимаются своды
В небе. В реку втекает канал…

Словно время усталой походкой
Возвращается в русло Невы.
И по следу ложится за лодкой
Белый шрам на покров синевы…

Белое на белом

И лишь одна душа, предвестница разлук,
Тиха и не видна, как белое на белом.
Анатолий Аврутин

За шагом снова шаг… Усталый человек
В заснеженном пути идёт навстречу вьюге.
А в сердце тень свечи, на плечи давит грех,
И в мыслях есть вопрос, обугленный в испуге:

Как правильно прожить, чтоб лучшее узнать,
И так, чтоб никого поступком не обидеть?
Бывает, что сапог, ступив случайно в гать,
На белый половик вернётся в скверном виде.

За грязью снова снег… И белая стезя.
Ломает хрупкий холст ноги усталой почерк.
Наощупь, наугад идти всю жизнь нельзя.
И надобно душе открыть когда-то очи.

Усталый человек за шагом снова шаг
Бредёт, не дорожа своим бессильным телом.
В сугробах белизны спасается душа —
Тиха и не видна, как белое на белом

Он проснулся на рассвете, когда рыбаки, громыхая вёдрами, тяжёлой поступью проходили по подмосткам. Грубая ругань, скрип канатов и хлюпанье резиновых сапог дали ему понять, что наступило особое время - завтрак. Неуклюжей вальяжной поступью, переваливаясь с боку на бок и ощущая под собой прохладный песок, он нагло поплёлся за самым последним рыбаком, - ворчливым мужчиной в оранжевой шапочке.
- Опять ты? - донёсся знакомый хриплый голос. - Сутки, небось, ждал меня, пройдоха.
А дальше - грохот бочек, гогочущий хохот и запах дешёвого табака. Старое судно содрогалось вместе со своими обитателями и лениво отползало от берега. Сначала было видно яркие контейнеры, дальше шли высокие неповоротливые краны, ещё дальше заканчивалась спокойная бухта, а ещё дальше... А дальше был океан. Такой большой, и, наверное, такой холодный. Где-то под самым небом вились чайки, солёные брызги задорно летели в лицо, а судно, пробудившись ото сна, привычным ходом шло, рассекая волны.
А что же он? Тот странный пассажир, что преспокойно взошёл на борт, не предъявив билета и с невозмутимым видом сидел теперь подле старого рыбака в оранжевой шапочке? Он не вызывал никакого возмущения у морских волков - мужчины каждый день видели этого любопытного господина, который с нескрываемым интересом вертел своей головой во все стороны и словно бы спрашивал: «а чего это вы тут делаете?».
Впрочем, вопрос этот он задавал больше из вежливости и желания поддержать разговор: ему и без лишних слов было ясно, что не успеет солнце дойти до зенита, как он выполнит свои ежедневные задачи.
И вот, внезапно, судно замедляется. Рыбаки начинают суетиться - вытаскивают сети. Лодка подрагивает от предвкушения предстоящей охоты, а мужчина в оранжевой шапочке начинает улыбаться и потирать руки.
- Подходим к косяку! - кричит чей-то басовитый голос. - Проверьте трал!
- В порядке! Что там?
- Сельдь!
А дальше на палубе - хаос. Сети кладут по две стороны бортов и цепляют лебёдкой. Что-то происходит, раздаётся протяжный скрип и через мгновение огромная белая сеть медленно тонет в морской пучине. Через минуту судно идёт уже полным ходом, а рыбаки медленно расходятся, оставляя палубу в полном одиночестве.
- Видишь, эвона как, - обращается к пассажиру старый знакомый в оранжевой шапочке. - Ты погоди, щас косяк пройдём и на твоей улице праздник будет.
Спустя часы звучит сирена и пассажир оживляется - это знак. Торопливо он спрыгивает с привычного насеста и смешно плетётся к борту. Он знает, что сейчас начнётся. Рыбаки горстями высыпаются на палубу и возобновляется полуденная суета. Визжат лебёдки и огромная белая сеть медленно появляется из океанских глубин.
- Да аккуратнее ты, балда, дождись пока крылья уберутся, а уже потом трал к слипу подтаскивай, - бормочет оранжевая шапочка и что-то коротко и грубо кричит.
Уже через полчаса сеть, сверкающая радугой на солнце от бьющейся внутри рыбы, втащена на палубу. Узлы расслабляются и вся морская фауна оказывается на борту. Тотчас знакомый нам пассажир оказывается в первых рядах и с жадностью набрасывается на рыбу. Судно сотрясается от смеха.
- Экоего нахлебника вы нам нашли, капитан, - гогоча, обращается один из морских волков к оранжевой шапочке. - Из-за него, небось, нам и ставят в протоколе недовес: ему дай волю, он тут весь свежак пожрёт.
- Не боись, салага, друг мой хотя бы не пьёт столько спиртного, сколько вы в одного выдуть можете.
День клонится к закату. На судне праздник - все обсуждают сегодняшний улов. И только гость задремал, устроившись подле своего друга в оранжевой шапочке. Старый капитан долго смотрит на своего компаньона, и только после идёт к остальным. Там его уже ждут.
- Как прибудем, придётся разбудить, - бормочет он. - Небось опять будет на пляже ночевать. Домик ему что-ль сколотить?
- Неужто прям домик? - смеются во весь голос рыбаки. - Может и нам для чаек скворечник какой-нибудь сварганить? Экий ноев ковчег у нас выйдет!
Все снова хохочут. И только один рыбак, ещё совсем молодой, незаметно подходит к капитану и спрашивает:
- И всё-таки, капитан, всё никак в толк не возьму, зачем нам на судне пеликан? Все же знают - дурная это птица для рыбака, прожорливая.
- Хороший ты малый, хоть и несмышлёный. - Ответил мужчина в оранжевой шапочке. - Прожорливая пеликан птица или нет - решать не нам. Если кто-то наверху сказал, что быть этой птице обжорой, значит на то есть великий замысел. Отбился он, летать не может, только бегает как курица. Что прикажешь с ним делать? Бросить? Э, нет, парень, у нас, морских волков, так не принято. Здесь, на моём корабле, все мы семья и помогаем друг другу, не важно, человек ты или пеликан.

Виверна
Над полем пшеницы не видно ни зги,
Ветер гуляет и гнёт колоски.
Полынь и горчица, обглодана кость,
Над пашнею что-то вдруг пронеслось.

Кожаны крылья и яростный взгляд,
Хищны глаза на поле глядят.
Острые когти и чешуя –
Виверна парит, обреченно вопя.

Срезая деревья, вонзаяся в плоть,
Чудовище хочет всех побороть.
И звери, и люди не ходят в поля –
Жрёт их виверна, никого не щадя.

В чём же причина лютой тоски?
Народ всё судачит: поди разбери.
Но в головы люду прийти не могло –
Горе виверны – пустое гнездо!

Лежит средь полыни яйца скорлупа,
Теперь мать-виверна навеки одна.
Но горе чудовища не долго продлилось –
От рук паладина сердце больше не билось.
15.05.2023

Химера
О, как прекрасен, иллюзорен твой дивный мир в моих очах.
Он как хрусталь, он как истома, он как свиданье при свечах.
Мне неизвестные красоты таятся в глубине души,
Ты – непонятен, ты – проворен, ты – флейты звук в ночной тиши.

О, кто ты, призрак полуночный, что пишет песни на цветах.
Ты так прекрасен, так спокоен, я вижу жизнь в твоих глазах.
Ты не безлик, не бестелесен, смеёшься, плачешь и поёшь.
И не понятен мне твой облик, - плетёшь ты лент искусно ложь.

Не угадаю, не узнаю твоих я чувств, твоей судьбы.
Ты многолик, ты многосложен, но полон мёртвой красоты.
Цветёшь, поёшь, гниёшь. И мрёшь.
ХИМЕРА!
10.09. 2025

Демон Бури
Застонали, заскрипели, завопили небеса,
Мчится то над степью демон, хмуря синие глаза.
Он как ангел златонимбый, он как чистый звон росы.
Но порочно его сердце, полон мёртвой он красы.

Лишь смеётся, лентой вьётся,
В чаше алой рок несёт,
И бросает в землю искры,
Он посеял – бог пожнёт.

Прародитель он позора и сердечных горьких мук,
К человечеству прикоснётся, чёрной тенью обернётся,
И съест душу как паук.

Нет спасения от беса
Бесполезны соль и крест.
Тянет песнь он заунывно,
Вторит ему хруст и треск.

Засмеялся демон Бури,
Льётся ручьем кровь с вином,
Рвётся беса конь из сбруи,
Хлещет он стальным хвостом.

Стонут в пламени пожара
Села, нивы, города,
Их целует демон алый,
Жмуря синие глаза.

Расчесав златые власы,
Обнажив младую грудь,
Ходит демон Бури властный,
Но не может он вздохнуть.

Он не ведал страсти нежной,
Незнакома ему боль.
Вестник смерти неизбежной
Не познал, увы, покой.

Так, сияв, не угасая,
По чернеющей земле,
Мчится, космы развевая,
Демон Бури на коне.
01.01.2024.

Зимняя любовь
Пусть февраль за окном, до весны ещё ждать,
Настоящей, с весёлой капелью.
Красоты февраля никому не отнять -
Нарисован на льду акварелью.
Почему же февраль? Что такого есть в нём?
Чем он стал для меня отличаться?
Сквозь узоры его я тебя разглядел,
Он помог мне с тобой повстречаться.
Холода не беда, если в сердце пожар!
Он разбудит, согреет уютно!
Через вьюгу его я с тобой встречи ждал
Ежечасно и ежеминутно!
Снежной розы цветок распустился в метель.
Он как символ любви ослепительно-чистой,
Что растает потом, став ручьем, и в апрель
Устремится водой серебристой.
А пока что фатой для невесты зимы
Ветер звезды в поля наметает.
Наш счастливый февраль дарит яркие сны,
Нас с тобой в снегопад обвенчает.
Белым снегом он чист, где бриллиантовый лед,
И поземкой пускай заметает,
Кто-то скажет, любовь - это время весны.
Ну, а наша зимой расцветает!
Пусть не вечен мороз, и зима пролетит,
Иней с окон, конечно, растает!
Только этот февраль мы запомним с тобой -
Самый теплый, теплей не бывает!

Лилия
Создана из света, сшита из тумана.
Облаком укутана запаха шафрана.
Тайна сокровенная. Горизонта линия.
Руку на запястье обвивает лилия.
Сердце забрала и играла с ним.
Я его отдал, ты ушла с другим.
Молния пронзила током,
Выжгла всё в душе дотла,
Мне оставив гарь пожара
В ночь, когда ты не пришла.
Не сложилась наша песня,
На фрагменты дни разбились.
Мир затих после аккорда,
И ...часы остановились.
Разлетелось облако. Ветер леденящий.
Странная история - день ненастоящий.
И увяла лилия, что в чужой руке.
Да любовь растаяла дымкой вдалеке.
Оборвала нити все и меня не слышит.
Сердце одинокое без тебя не дышит.
Только где-то на просторах
Злые ветры ночью рыщут.
Ты поймешь, и очень скоро:
От любви любви не ищут!

***
Всё в этом мире скоротечно.
Но я хочу тебе сказать:
С тобой готова вместе вечность,
Рассветы новых дней встречать.
В руках твоих бесследно таять
От неги в тишине ночной.
Как орхидея в лунном свете,
Светиться бархатной звездой.
И доверяться твоим мыслям,
Хранящим опыт многих лет,
Таким далеким и столь близким,
И в мире их главнее нет.
Любить тебя и быть любимой.
За взгляды дико ревновать.
Считать последние копейки
И бриллианты рассыпать.
Сердиться страшно, без причины.
Прощать за самый тяжкий грех
Лишь потому, что ты - мужчина,
Который просто лучше всех.
За безрассудство Дон Кихота,
За дождь в начале Января,
За благородство дворянина
Или за буйство дикаря.

Ты многогранен и обычен.
И кто-то скажет: «Это блажь!»,
Что я влюбилась фанатично,
Взяла фрегат на абордаж.
Что ты не тот, да и не к месту,
Совсем не принц, не идеал.
Что не возьмешь меня в невесты,
А сердце ранишь наповал.
Откуда знать им, недалеким,
Им просто это не дано,
Что нас давно уже не двое -
Мы крепко спаяны в одно.

Не смотри на меня так нежно,
Я не тебя люблю и жду.
Не обнимай меня бережно,
Я всё равно к другому уйду.

С тобой я лишь на время рядом,
Не подарю тебе тепла.
И пусть во мне твоё начало,
Прости… я выбор сделала сама.

Но время тихо всё меняет,
И сердце учится любить…
Теперь тебя мне не хватает,
И сможем мы вместе быть?

Да не трожь ты мою душу рванную,
Не смотри на усталый вид.
Я присяду на лавку старую,
Где никто уж не сидит.
Я была когда-то желанною,
Что теперь без тебя грустит.
Не води по щеке ладонью,
Не лечи - уже не болит.

Темной ночью, под луной, у окна
Стоит горделиво совершенно одна.
Черные волосы вьются до пят.
Манят меня, увлекают взгляд.

Кожа — как снег, губы — как лед.
В груди моей пламя разожжет.
Взглядом своим убьет, словно яд.
Быть ей убитым — буду я рад!

И руку свою протянул я к ней,
Пальцы коснулись холодных кудрей.
Остались лишь ночь и наш силуэт,
В котором земных ожиданий нет.

Мечты
А знаете,мечты сбываются.
И на душе становится тепло,
И звёзды в небе рассыпаются.
От их сияния вокруг так ярко и светло.
А значит,надо думать о хорошем,
И верить, надо верить в чудеса.
И даже если день сегодня непогожий,
И тучами вдруг затянуло небеса.
В любовь, семью,в работу, в друга
Так верить хочется всегда.
Пусть не найдут дорогу к нам недуги.
И солнце не закроют облака.
Ведь чудеса везде,они повсюду.
Их просто нужно чаще замечать.
И каждый день тогда хорошим будет.
И каждый день захочется летать.
*****
А я не буду думать о плохом,
И о том, что люди подлыми бывают.
А буду думать я о том,
Что мысли добрые вселенную вращают.
И надо жить со светлой головой,
И говорить спасибо за Былое.
И верить в лучшее, надеяться на то,
Удача скоро будет вновь со мною.
И радоваться каждому деньку,
И что рассвет настал, и Слава богу!
А значит я живу,я всё смогу.
Осилю с лёгкостью любую я дорогу.
Из пепла буду подниматься вновь,
Когда разрушена до основания.
Ведь в сердце у меня живёт любовь,
И с ней мне не страшны любые испытания.
*****
Никогда не жалейте о прошлом,
Ведь всё лучшее будет у нас впереди.
И пускай наше прошлое было хорошим, Ничего,никогда не вернётся, не жди.
И не надо гадать почему не сложилось,
Почему всё пошло в этой жизни не так.
Почему эта дверь вдруг однажды закрылась,
Почему надо было вдруг сделать тот шаг.
Шаг, который приводит всегда к переменам.
К переменам,что дарят любовь и уют.
Только к этому надо идти постепенно
Через боль и тоску, через время разлук..
И тогда, когда кажется всё в чёрном цвете,
Солнце вдруг засияет так высоко!
И поймёшь, как прекрасен весь мир на безумной планете.
И вдохнёшь полной грудью всем печалям назло.

***
Слетишь ли с его губ. Сойдёшь из-под пера.
Останься, затаись безумной кляксой смысла.
Вот месяцем шальным царапана спина.
Он так запишет, знай. Уверенно и чисто.
Читающий поймёт, поверит: неспроста,
Что старое пальто надето. Не случайно.
Читатель не найдёт здесь общие места.
А что там за окном, неважно изначально,
Как твой ориентир на временное. Но
Фитиль рождён дымить – его предназначенье.
Что лес, что абажур – для большего панно
И старое пальто – его овеществленье.
А был ли лес вообще, и склон, скала и дым?
И был ли кислород в пульсации на грани?
Но серых глаз хрусталь записан был таким.
Другим его уже никто не прочитает.

***
В лунном свете ветер вертит молчун- траву
За любовь её, застенчивые мечты,
За текучую распущенную судьбу,
За предчувствие и шёпот её беды.
Рвёт и мечет понапрасну её коря:
Мягко стелет мол, любому– ложись, ночуй.
Для любого штиль, да бухта, да якоря.
Приблудится кто, не брезгует, мол, ни чуть.
Мол она и рада– стелется и молчит,
И к любому льнёт, опутывая собой.
А молчун-трава укутывает в ночи
Оставляя недошедшего на покой.

***
Фонарные споры осенью сеет ветер.
Весь город увяз во сне, день идет на убыль.
Понуро бредём во тьме, попадая в сети,
И сумерки на земле– разведенный уголь.
Вокруг разгулялась ночь, загущая сумрак.
Фонарные споры сеет, не зная меры.
Стою я, разинув рот, ну какая дура!
Соседка сказала, глянь, фонари созрели!
И я открываю рот и ловлю губами
Фонарные споры это ни что иное–
Наивная сказка, детское предсказанье
Я знаю они во мне прорастут весною!

Дети не боятся смерти. Они еще не прижились, не укоренились. Они еще ни там ни здесь. Легко в пятнадцать быть фаталистом.
Вместе с ребенком тебе выдается страх смерти в двух экземплярах. Зеркальные копии документа. За него и за себя. Вот это крошечное тельце с жамкающими губами, перетяжистыми пальчиками и острыми пятками. И оно целиком твое. Мир доверил вот этого инопланетянина, смотрящего на тебя, а наблюдающего пока свою планету, тебе. Храни! Ценнее нет ничего и не будет. И кроме как хранить его, надо, хочешь- не хочешь, хранить себя. Кому ж еще. И становишься железной. Обрастаешь латами внутри и снаружи. Сплав умиления и суперсилы. Потом второе отступает конечно, а первое не отступает никогда. Тикает в горле, затмевая дыхание. Как там, что?
Когда-то бабушка, долго болея, говорила: «я так хочу еще с вами побыть, похохотать». Мы шли от нее из больницы, как-то в начале февраля, шел такой тяжелый липкий снег хлопьями, уставшие, из последних сил, и хохотали над какой-то глупостью. Той ночью бабушки не стало. Не могу простить себе тот смех. Смех под таким снегом для меня всегда напоминание о потере. Страх смерти — это всегда страх потери. Это страх не нажиться, не набыться рядом, не насмеяться. Оставить или быть покинутой. Я всё-таки фаталистка, как была в пятнадцать, так и навсегда. Сама для себя не понимаю зачем приживаться, если точка неизбежна.
Я не решилась на второго. Эгоистично родила, потому что не представляла, как без этого. Но оставить без себя в этом мире двоих- для меня невозможная жестокость. Такое запланированное предательство. Предать одного- вынужденная необходимость, двоих — для меня неприемлемо.
Жизнь, как забег по инстанциям. Продумать, успеть, узнать, выяснить, сходить, договориться. Ожидание события, кура по акции, в кухне душно, все накрыто, готово, ждет. Отдохнуть- проветрить, снять фартук, натянуть улыбку. Накормить, отвести, помыть. Боже сколько посуды! Сколько всего осталось. Надо было раздать. Устала, хочется сдохнуть. Завтра в школу и на работу. Что с уроками? Как не сделано! Когда это уже закончится? Да некогда, какое болеть. Дел куча. Может сходим куда-то? Должно же быть что-то светлое. Плевать. Включай, так посмотрим, все равно надеть нечего. Да и белья гора. Три часа? Вот как раз успею погладить.
Все будто на то и настроено, что скоро надоест, чтоб никто не заигрался в жизнь, в куклы, в домики, в дочки-матери. Чтоб страх оставить, отпустить, отложить куклы притупился. Чтоб со временем желание сдохнуть перевесило желание насмеяться. Хватит уже, отсмеялась…

Лавка вылезла вперед, к дороге, как любопытная соседка, которой нужно раньше всех быть в курсе событий.
Краска давно облупилась, и Валюшка с энтузиазмом отколупывала лепестки обгрызенным ногтем. Они крошились, оставляя на пальцах зелёную пыль. Солнце делало золотистыми русые волосы, неаккуратно собранные в косички. Мамочке с утра было некогда, а сама она не могла справиться с длинными прядями— они всё время выбивались и лезли в глаза.
Сидеть было неудобно: дощечка еле держалась на честном слове и единственном гвозде. Она жалобно скрипела и грозилась всех сбросить. Лидка залезла с ногами и сидела, обняв колени, а Мишка и вовсе восседал на корточках, как воробей на проводе, возле своих семилетних подружек.
Где-то в садах жужжали пчёлы. Ветер гнал по земле первые сухие листья.
Мишка достал рогатку.
Резинка была тугая, упругая. Он прищурился, высунул кончик языка и вложил камешек.
Вжух!
Большая ворона сорвалась с ветки, злобно матерясь.
— Карр! Карр!
Где-то в листве глухо стукнуло — с ветки упало яблоко.
Мишка довольно оскалил щербатые зубы:
— Смотри! Попал! Отличная резина. Я противогаз порезал. — сказал с такой гордостью, будто нашёл настоящий клад. — Бацька на той нядзеле принес. А я бачыл, куда ён схавал.
— Да нет, мимо— хотела сказать Валюшка, но благоразумно промолчала. С мальчишками спорить бесполезно.
Противогазы появились в Подниколье на прошлой неделе. Мужчины шли по улице с серыми сумками через плечо, тихо переговариваясь. До Валюшки долетали незнакомые слова:
—Оборона
—Отступление
— Буйничи
—Эвакуация
Дома она тихонько достала противогаз из сумки. Провела пальцем по холодной резине. Маска уставилась на неё огромными глазами-линзами. Она казалась чем-то чужим, неприятным и опасным.
— Ну, его, — быстро положила обратно.

Сегодня на улице было тихо, даже калитки не хлопали. Только где-то на ветру металось бельё на верёвке.
Валюшке послышалось жужжание, оно нарастало, превращаясь в грохот.
— Смотрите!
По улице ехали мотоциклы с колясками. Один, ещё один. Они тряслись на кочках и громко тарахтели. Пахло горячим железом и бензином.
Валюшка смотрела на мотоциклы: немцы, молодые мальчишки в черной форме, сидели по трое. Каски блестели на солнце.
Последний мотоцикл притормозил у скамейки. У водителя ресницы были длинные и светлые, как у Стукачихиной коровы. Солдат улыбнулся детям и что-то быстро-быстро сказал по-немецки. Слова были резкие, лающие, непонятные.
Лидка от изумления открыла рот и так и осталась сидеть. Валюшка на всякий случай быстро спрятала руки за спину. Солдат рассмеялся, вытащил из кармана горсть маленьких конфет, и всунул их Мишке в ладошку.
Мотоцикл фыркнул, обдал детей горячим газом и помчался догонять колонну к Днепру. Пыль ещё немного повисела над дорогой. Снова стало тихо.
Мишка даже не закрыл руку. Так и стоял, растопырив пальцы, ошалело глядя на конфеты.
Лидка опомнилась первой, шустро схватила одну и сунула в рот. Тут же скривилась:
— Тьфу… Как лекарство!
Валюшка долго рассматривала бумажку, изучая незнакомые буквы. Развернула: тёмная, приплюснутая с двух сторон.
Понюхала: пахло чем-то сладким. Повертела фантик в руках, аккуратно сложила, проведя ногтем по сгибу.
Подержала конфету за щекой. Вкус был странный— кисло-солёно-сладкий, как у таблетки от кашля.
Она поморщилась:
— Гадость!

Папу забрали через три дня.
С утра в Скрынниковом переулке гремели сапоги. Солдаты шли от дома к дому, распахивали калитки, стучали прикладами в двери.
— Шнель! Шнель!
Калитка хлопнула так сильно, что задребезжало стекло в окне. В дом вошли двое. Один сразу поднял автомат на папу, второй коротко махнул рукой в сторону двери:
— Раус!
Папа молча надевал пиджак. Пуговица никак не попадала в петлю…
— Папа…папочка!
Валюшка вцепилась в его руку. Папина ладонь была большая и тёплая, пахла керосином и железом.
Солдат резко шагнул ближе, перевёл автомат на девочку:
— Цурюк!
Мама одним движеньем выдернула Валюшку к себе, зажала её рот ладонью. Ладонь дрожала.
Девочка смотрела на немца. Глаза холодные, колючие. Длинные светлые ресницы, как… у коровы…
Где-то внутри неприятно ёкнуло: тот самый… с конфетами. Сердце провалилось куда-то вниз, к пяткам.

Во дворе хлопнула калитка. По улице уже гнали мужчин: Мишкин старший брат в одной рубахе, Лидкин дедушка в свитере, кто-то в пальто.
Папа на секунду обернулся, потом его закрыли чужие спины.

— Маам… а папа когда вернётся?
Дома стало тихо.
Тик…
Так…
Тик…
Так…
бесстрастно отмеряли время ходики.

Потом появилось новое слово — Казимировка. Его шептали во дворах и на улице. Говорили: мужчин держат там.
Утром они пошли искать папу. Никто не знал, точно ли там.
Дорога казалась бесконечной.
По бокам — пустые дома с облупившейся краской. Женщины с детьми держались за руки, кто то тащил узелок, кто то ведёрко. Иногда кто-то тихо плакал, а кто-то шёл молча, опустив глаза.
Мама держала Валюшку за руку, Вовка шёл рядом. Он махал длинным прутом или чертил им знаки в пыли.
— Мам… сколько ещё? — спрашивала она.
— Чуть-чуть, — тихо отвечала мама.
Вышли к Днепру. Вода блестела на солнце. Жажда давила, горло сухое, и каждое движение казалось тяжёлым.
— Мам… я хочу пить… — её голос был тихий, почти жалобный.
— Чуть-чуть, потерпи…
И снова дорога.
Дальше — поле. Между колосками тянулись ромашки, красные маки, маленькие жучки летали в воздухе. Пыль от дороги липла к ногам и к рукам. Ноги гудели от усталости, хотелось упасть прямо на землю.
— Мам… можно сесть?
— Ещё немного, — тихо отвечала мама и помогала подняться.
Скоро за полем началась лесная дорога. Тонкие деревья стояли плотной стеной, на дороге было темнее и прохладнее, но идти всё равно тяжело. Женщины вокруг шли молча, кто-то тихо всхлипывал. Вовка иногда останавливался, чтобы проверить, рядом ли Валюшка.
Хотелось пить. И больше всего хотелось, чтобы дорога просто кончилась.
Женщины впереди вдруг оживились. Кто-то вскрикнул:
— Вон! Там!
Валюшка ничего не видела— тот же лес, только обнесённый колючей проволокой.
— Пустите!
— Отойдите!
И сразу всё задвигалось. Люди ломанулись вперёд. Узелки попадали в траву, дети цеплялись за юбки, кто-то спотыкался.
— Мой там! Мой!
Кто-то уже плакал в голос.

Мужчины лежали на земле, кто-то прислонился к дереву, кто-то сидел, наклонив голову. Всё вокруг было тихо, только ветер шелестел в листьях, и редкий крик доносился издалека.
У проволоки стало тесно. Женщины тянули руки сквозь колючки, звали, кричали имена.
— Фёдор!
— Петя, Петечка, ты здесь?
— Коля-а!
Кто-то плакал. Кто-то смеялся сквозь слёзы.
Мужчины поднимались с земли. Подходили ближе, щурились на солнце.
Мама наклонилась к Валюшке:
— Смотри внимательно. Ищи папу.
Валюшка вытянула шею. Перед глазами мелькали чужие лица, плечи, рубахи. Сердце билось так громко, что в ушах стучало.
— Папа! — крикнула она.
Никто не обернулся. Она подпрыгнула, вцепилась пальцами в проволоку.
— Папа!
И вдруг увидела его.
Он стоял чуть в стороне, у дерева. Пиджак мятый, рукава закатаны. Он медленно поворачивал голову, всматриваясь в толпу.
— Папа!
Он не слышал. Валюшка закричала изо всех сил:
— Папа-а-а!
— Папа-а-а! — они с Вовкой орали уже в два голоса.
Но он всё так же стоял и щурился. Рядом какой-то мужчина толкнул его локтем и показал рукой на проволоку. Папа повернулся. Он посмотрел на людей у ограды.
Валюшке стало страшно. А вдруг он её не узнает? Волосы растрепались, косички расползлись.
Она быстро вытерла щёку ладонью и снова крикнула:
— Папа!
Он смотрел ещё секунду, будто не верил… А потом лицо у него вдруг изменилось.
Он быстро пошёл к ограде.
— Валюшка…
Он сказал это тихо, но она прочитала по губам.
Она засмеялась и заплакала сразу.
— Папочка!
Он подошёл совсем близко. Колючая проволока была между ними. Он протянул руки и просто положил ладони на проволоку.
Валюшка просунула пальцы между колючками и схватила его за руку.
Ладонь была тёплая. Шершавая.
— Ну вот… — сказал он тихо.
Позади зашумели.
У ворот немцы что-то закричали. Один махнул рукой:
— Лос! Лос!
Ворота распахнулись.
Мужчины сначала не двигались. Стояли и смотрели.
Потом один шагнул. В него вцепилась женщина в платке: «Мой!».
Второго быстро увела рябая старуха.
И вдруг все сразу пошли к выходу. Выпускали по одному, их отдавали жёнам, сестрам, матерям.
Женщины бросились к ним. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то просто держал за рукав и не отпускал.
Папа вышел вместе со всеми. Вовка подбежал, вцепился в полу отцовского пиджака.
А он остановился перед Валюшкой, будто не знал, что делать дальше.
Потом присел и крепко прижал её к себе.
От него пахло потом, пылью и табаком.
Она уткнулась лицом в его плечо и вдруг поняла, что всё это время боялась одного — что не найдёт.

Вечером, уже дома, Валюшка сидела на лавке у стола и смотрела, как мама чистит картошку. Тонюсенькая кожура спиралью падала в ведро.
Она долго молчала, потом тихо спросила:
— Мам… а как же другие?
Мама остановилась. Нож замер в руке.
Она посмотрела в окно, будто там мог быть ответ.
Но ничего не сказала.

***

Машина с московскими номерами остановилась у нового Могилёвского микрорайона. Стрелка навигатора застыла.
— Вы приехали, — обрадовала Алиса.
Ирина вышла из авто, осмотрелась. Подошла к водителю стоящей на парковке «Газели».
— Простите, где-то здесь во время войны был лагерь... для жителей.
— Нет, не в курсе...
— Вы Казимировский лес ищите? — остановилась пожилая женщина. — Так Вам на Ровчакова. Там только в прошлом месяце открыли памятник, к 80- летию Победы.
Она махнула рукой, показывая направление.
Авто остановилось у кромки леса.
— Потихонечку, не торопись...— Ирина открыла дверь, помогая маме. Седая старушка с палочкой застыла у трехметрового монумента.
Множество рук, тянущихся вверх, словно из-под земли переплетаются в своеобразное «дерево жизни».
«Не — генацыду! Што дадзена богам— никому не знишчыць!» — сияли на солнце буквы.
Молчали.
Валентина Михайловна дотронулась до холодного камня.
Потом вдруг сказала:
— А конфеты тогда были странные. Чёрные такие.
Она задумалась.
— Сейчас таких нет.
— Лакрица, — тихо сказала Ирина. Мама кивнула.
И долго смотрела в лес.

Москва, 2026

Восточный сонет

Открыть балкон и запустить весну
Восточную, невиданную в крае.
Надеть очки в сиреневой оправе,
глядеть сквозь них на вечную луну.

Зажать у лютни сердце иль струну,
нам то сродни, что делает нас выше:
луна, любовь, идущий кот по крыше,
фонарик, осветивший чайхану.

Таков пиит, и путь его земной –
лишь отраженье книжек и поступка.
Луна встаёт дымком над древней трубкой,
над городом, над нами, надо мной.

Я полюбил, и сакура в цветенье,
открыть балкон – и вечность, и мгновенье.

***
На крыльях бабочки есть Бог
и письмена.
Земля уходит из-под ног -
весна.
«Весна идет во все концы»
на свет.
На крыльях бабочки часы
и смерть.
И жизнь - гобоя синий краткий
звук.
На крыльях бабочки любовь
двух рук.

***
О, город провинциальный и великий,
вмещающий и небо, и вокзал,
автобус – в снег ныряющий Кон Тики,
в котором я – норвежец Хейердал!..

О, город – провинциальный Фату Хива,
основанный на северной реке,
когда билет – летающая рыба
запляшет у кондуктора в руке.

Я выхожу на древней остановке,
на перекрестке детства и мечты,
движение сменяется на пробку,
любовь – на одинокие плоты.

Я не герой, куда мне до героев,
они для мифологии нужней,
но, если смерть на щупальцах Рароии
придёт ко мне средь вздыбленных коней

Я не боюсь. Судьба моя – Кон Тики,
вмещающая бальсу и снега.
О, город провинциальный и великий,
перу-полинезийская строка.

Юнкер

Уведите его за фронт!
Воздух пачкает красной краской,
Воздух жалит картечью, лязгом,
Кирасиры со всех сторон…

Уведите его за фронт!
Крест Андреевский, крест нательный,
Сохрани под огнем прицельным,
Сбереги его от ворон!

Юнкер, юнкер, тебе ли в пекло,
Портупея в пыли поблекла,
Страшно в знаменные ряды –
Будет свалка, и жди беды!

Мы зубами удержим шанцы,
Будет вера – и будут шансы,
Эй, пехота, ударь в штыки!

Кто ребенка пустил в сраженье?
Враз – толчок, и у сердца жженье,
И не волен поднять руки!

Этот день был такой горячий…
Ты вдруг понял, что – настоящий,
Лишь бы только не умер он –

Кто под ядрами и картечью,
Захлебнувшись родною речью,
Встал за веру и за Отечество –

Унесите его за фронт…

Рыбаки

Здесь не шуршат зеленые хвощи,
Касаясь шей упругих диплодочьих, –
Здесь из глубин таинственных лещи
Всплывают для охоты светлой ночью.

В корягах этих вороной налим
Живет уже сто лет, он знает сказки
О том, как здесь ходили корабли,
Таится от кикимориной ласки.

Здесь солнце летом очень горячо,
Тяжелый шмель в березе сладил скит.
А вечерами на тройной крючок
Цепляют звезды с неба рыбаки.

Дом у храма

Жить возле храма, дружок,
Это не возле вокзала.
Вижу цветочный горшок,
Ласковый свет вполнакала.

Слышу: торопится мышь,
Листья сухие тревожа.
Многого – не разглядишь,
Поздний озябший прохожий.

Как тут разводят огонь –
Суетно или с молитвой?
Что опускают в ладонь,
Жесткую в будничных битвах?

С кем преломляют еду,
Под вопрошающим взором?
Вон я, в тени у забора,
Господи, мимо иду…

Пу́ше нельзя на улицу: «сороки унесут». Котенок бегает только по дому и чердаку. Вечерами они с кошкой Му́рой резвятся на чердаке, и в доме слышен их дробный топот.
– Строились в середине деревни, а теперь воде оказались – крайняя хата, – сетует баба Нина. Ныне за хатой – луг и лес; покинутые дома разобраны на дрова или перевезены в деревни покрупнее. Даже разбитый большак, вместо ремонта густо засыпанный песком, и тот проходит через соседнюю деревню Пухново, а от Пухнова до Размахина – еще пара верст по грунтовой, сплошь песчаной, дороге.
В Размахине семь домов с огромными заросшими, превратившимися в луга, огородами. Заборов почти нет: раньше стояли, когда по дороге гоняли стадо, и коровы забредали на огороды, – а теперь забредать некому. На пригорке – бездействующая водонапорная башня, у основания до половины надрезанная автогеном. На соседнем пригорке, где теперь покос для последних четырех коров, до сих пор видны неглубокие ямы – следы немецких укреплений. Немцы окопали здесь пулеметы, когда заняли деревню.
– Приехали на маленьких грузовичках, – вспоминает баба Нина. – А в кузовах – из соседних деревень – и старые, и малые, и немцы. Я уж потом поняла: это чтоб наши в них не стреляли, немцы в кузове звали колхозников прокатиться. В своих-то наши забоятся попасть. У нас четыре девки влезли, да потом, за кустами-то, – не знали, как выбираться, когда немцы их в кусты потащили. Поганники такие. Не могу кино про войну смотреть, Петька включит – всегда отворачиваюсь. – Баба Нина прожила в местных деревнях всю жизнь. Говорит, что самое легкое время – нынешнее: можно даже купить конфеты.
В самом Размахине конфет не продают: на девять деревень, в которых мы побывали, магазин лишь один – в Пухнове. По деревням колесит автолавка, в которой водитель – он же и продавец. В каждой деревне появляется раз в неделю:
– Объехал в понедельник одиннадцать деревень, сегодня – шестая…
Баба Нина договорилась, чтобы лавка подъезжала прямо к ее дому: до Манева, где фургончик «Газель» делает остановку, идти уже трудно. Деревня Манево – в пятистах метрах через луг по заросшей дороге.
В Маневе живет другая баба Нина. Впустив нас, удивляется:
– Как это вы прошли к нам мимо пчельника, не покусали вас? Утром-то смотрю в окошко – там Романи́ха! От пчел удирает – ползком, по траве, руками машет! Потом голову в ручей окунула и пчел из волос вытряхивает. Стучалась к нам, да я не открыла, взяла грех на душу: она как войдет – не выгонишь. Пьет ведь, почернела вся…
– Кся́кся, – говорит про пчел трехлетняя Соня. «Кусается», значит. Прошлым летом Соню укусила оса, и с тех пор всех кусачих летунов мы называем «кся́ксями».

На пути в Бренево, что за Маневым, берем Соню на руки: после первых же двух домов дорога превращается в луг, и ее очертания узнаются лишь по просвету между кустами. Трава по пояс сырая, и в ней, говорят, – змеи. Из зеленого моря – с желтыми разводами лютиков и белыми – одуванчиков, – заброшенные дома и сараи виднеются только крышами. Где к ним вели тропинки – угадать нельзя. Оставил девчонок под старой березой, к дому пошел один.
Доски пола и потолка сняты, посреди горницы – нетронутая белая печь, на ней стоит эмалированная миска. На стене висят штаны и березовый веник. Из кучи соломы, нападавшей с чердака, поднял серую от пыли армейскую фуражку. Оглянулся, повесил на гвоздь. Стало печально.
В раскрытое окно влетели две ласточки; увидев меня, заметались с свистом по дому. Одна стала биться в другое окно, закрытое. Взял ее осторожно – не бойся, птичка, девочкам покажу. Нагнал их на обратной дороге уже за деревней.
– У меня для тебя подарок, – говорю Кате. И достаю птицу из-за спины. Птица не вырывается, не пищит, только головой вертит.
– Отпусти ее! – кричит Соня. Отпускаю. Птица шустро летит над дорогой на высоте люпинов и через несколько метров, поверив в свободу, взмывает ввысь.
Хорошо бы дойти до заброшенной деревни Орехново, но назавтра целый день дождь.

Сидим за столом, в честь нашего приезда выдвинутым на середину комнаты, и чашка за чашкой пьем чай. Баба Нина – Катина бабушка и Сонина прабабушка – вспоминает войну.
– Немец едет на лисапеде мимо хаты, а у меня последняя курица, серая, ходит вдоль дороги. Аво́й, увидит же, застрелит! Только он – к ней, а курочка, умница, под крыле́ц убе́гла! Он мне показывает: доставай, мол, лезь! Я залезла, а так жалко мне ее, последнюю курицу, говорю: нет ее здесь, не вижу! Он и уехал, а курица моя серая тогда из-под крыльца и вылезла.
А соседи в сарае два мешка зерна закопали, доски постлали сверху. А немцы-то туда лошадей поставили, сделали там конюшню. Лошади зерно-то все и попортили: лошади ведь.
А в колхозном хлеву пленные были, а у нас парень был такой ученый, из города, вот он им стал еду носить. Там окошко было в двери – как во́де, для кошки... Немцы-то его поймали и выпороли кнутом! – Временами глаза бабушки наполняются слезами, на ее мудром лице это кажется столь неуместным, что я не знаю, как себя вести, и просто молчу.
– Повадился немец один к нашей девке бриться ходить. Она ему воды нагреет, поставит, а сама идет к соседке: страшно, и в окно смотрит, когда он уйде́т. И смотрит раз, а он с голой спиной да в сапожищах по ее огурцам топчется – по грядке с огурцами! Аво́й! Она как выскочила, лесину из забора выдернула, да по голой спине его и перепоясала, лесина аж переломилась! И убе́гла. У немца коли был бы пистолет – убил бы, а не было под рукой, так ей и ничего.
Аво́й, поганники! Но не все были плохие, всякие были. В Мельницу как-то раз пришли двое за молоком, по одежке видать – начальники. Я свою сестренку больную Маню снесла тогда на крыле́ц… А начальник увидал, показывает руками: разверни, мол. Развернула, чем там ножка была замотана, а она уж пахнет. Немец показывает опять: «вытри». Я вытерла, а немец достал из кармана – во́де, на груди – бинт с розовой такой присыпкой, перевязал ножку, и бинт Мане отдал. И руками показывает: у него самого дома таких трое. И молока взяли тро́хи, литра два всего.
– Многие вернулись с войны?
– Авой! Никто не вернулся. У нас в Размахине никто. В Бреневе один пришел, безногий. А в Маневе, аво́й! У него четыре сына на фронте, а батька подался в полицаи! Встретил он наших мужиков в лесу, насобирал четыре человека: «я вас к партизанам сведу», – а сам к немцам свел. Убег потом в Орехново, когда немцы ушли, его там поймали и отправили в лагерь на десять лет. Он ничего, отсидел, вернулся. А наши-то ребята увидели его, привязали к березе и говорят: «Куда нашего батьку дел?» Я уж еле их удержала, увидела: он свои десять лет отсидел, вы уж его отпустите! Уговорила. Он потом никогда по Размахину не ходил, в Манево по дуге пробирался.
Слушаем, подливая чай. Неловко задев, опрокидываю чашку, чай течет по столу на пол.
– Ты пролил чай, – отмечает Соня.
– Это не я, это Пуша.
– Ты пролил, я видела!
– Все равно Пуша.
– Надо картошку бороновать, а куда по такому дождю бороновать будешь? Уже прорастает, а еще не бороновали, – появляется из сеней Петр Михалыч. – Мамуля вас все сказочками развлекает? – у Петра Михалыча прищур, усы и военные штаны. – А в том-то году, мамуль, скажи, ежи к нам повадились: лезуть к собаке, под будкой зароются, а собака с ума сходить, лаить и день, и ночь. Отроешь ежа, за лапу его вышвырнешь в поле, а он через полчаса опять тут. Дима, ты возьми лодку, если погода будет, хоть девок по озеру покатаешь. – Свернув самокрутку из листка отрывного календаря, Петр Михалыч уходит курить на крыльцо.

По зарослям осоки лодка движется трудно, трава затормаживает и, прежде чем оказаться на большой воде, приходится несколько раз оттолкнуться веслами от дна. На дне лужицы под сиденьем сидит огромный паук, серебрясь пузырьками воздуха. Несколько лет лодка пролежала кверху днищем в конце огорода, у бани. В оную пору под ней жил заяц. Теперь мы пересекаем на ней озеро Грече, чтобы напрямик попасть в Липицы. Соня то и дело пытается перевеситься за борт, чтобы согнать бабочку с зеленой обшивки лодки, и все же до песчаного пляжа добираемся благополучно – и мы, и бабочка. В середине берега столб с фанеркой оповещает: «У нас не мусорят!» Это – для туристов, что приезжают на турбазу в Липицы. Берег соседнего Озерона уже замусорен их стараниями.
На пригорке видим всадника. Приблизившись, всадник оказался девушкой на кобыле, вокруг семенит жеребенок. Спрашиваю из вежливости:
– Сколько ему?
– Месяц. Талисман зовут. У нас таких еще двое, а всего лошадей – девять.
На буром боку кобылы белой шерстью – трехзначный номер.
– Это краска?
– Тавро. У лошадей, где поранятся, белая шерсть вырастает. Хотите прокатиться? – с березового чурбака взбираюсь на голую спину лошади.
– Дорога в Орехново? Сохранилась, но очень заросшая. Наши прошлой осенью туда катались на лошадях. Там никого не осталось. Дольше всех жила старуха с собакой, а потом у нее дом украли. Ну, зимовала она в городе, однажды весной вернулась, а ее дом уже увезли. А вот этот столб «Не мусорить» – это второй, первый москвичи выдернули и сожгли в костре.
Напоив лошадей, всадница удаляется в направлении Липиц. На песчаной тропе жеребячьи следы – маленькие, как оттиснутые донышком пивной бутылки.
Приматываю лодку на Размахинском берегу цепью к толстой иве, и, пропустив цепь через уключины обоих весел, замыкаю ее амбарным замком. С пригорка видно, как над озером мутной завесой льет дождь, приглушая цвета дальнего берега, и приближаясь к нам. На тропинке муравьи спешно перетаскивают песчинки, отказываясь подбирать комаров, которых я им бросаю. Едва успеваем попасть домой. Бороновать будет снова нельзя. Петр Михалыч ходил на рыбалку и опять ничего не поймал: туристы глушат рыбу током от лодочных моторов, и рыбы теперь мало.

Сразу за Бреневым – густые, высокие заросли люпинов, мятлика, е́жи… Ногами можно нащупать остатки колеи, а ведет нас навигатор, указывающий тропы, которых на самом деле нет. Набредаем на мост, провалившийся во многих местах, похожий на груду бревен. Проехать по нему нельзя, пройти можно, но с осторожностью. Речушка заросла осокой и кувшинками.
– Смотрите! Листья для лягушки! – восклицает Соня. Всю дорогу несу ее на руках, потому что трава выше Сони. Катя просит ее говорить потише: боится, что услышат медведи. Орехново – за мостом.
Вокруг домов – густые заросли сирени, малины, шиповника… Засохшая яблоня раскорячилась на поляне, часть которой раньше была дорогой. Дома открыты, перекошены, жалки. В крайнем доме, в прихожей, на полу – газета «На страже Родины» 1967 года. Жаль, нет кнопок повесить на стену. Кладу газету в сундук без дна. Думаю, что это может быть последний экземпляр номера в мире. Хочется сохранить этот уголок родины – мне жаль и рассыпающиеся серые домики, и старух, вынесших на плечах тяготы, о которых мы знаем лишь из учебников истории…
За Орехновым должно быть Хребтово – деревня, покинутая еще раньше. За околицей – ручей, грязь, земля взрыта грузовиками – может быть, лесовозами? Наломав веток, сооружаю гать, и мы перебираемся в Хребтово. Ручей, по воспоминаниям Кати, протекавший вдоль леса, превратился в большое болото, из которого торчат засохшие березы. В середине деревни болото поглотило и дорогу, отрезав от нас остальные домики Хребтова, а также Мельницу и деревни дальше, отмеченные на «Гугл-картах», но погибшие лет двадцать, тридцать назад… Вехи бетонных столбов без следов проводов теряются по ту сторону болота.
– А ведь какие большие деревни были! – охает баба Нина, слушая рассказ о нашем походе. Поздно, за окошками темнота и тучи «ксяксь». – Мельница была, сыроварня, фермы по сто коров! Аво́й, а кто это мне тут нарисовал? – спохватившись, бабушка склоняется над табуреткой. На пластике – каракули зеленым фломастером. – Это Соня бабушке на память нарисовала?
– Это Пуша, – отвечает Соня. – Пуша бегала тут и нарисовала.
Внезапно с улицы доносятся дикие крики: «Мамуля! Мамуля!» – и что-то еще неразборчиво, будто кого-то убивают. Мы с бабушкой выскакиваем из дома. В огороде беснуется лошадь, пытаясь вырваться, а Петр Михалыч из последних сил удерживает ее за узду.
– Мамуля! Быстрей! Дихлофос неси!
Становится понятно, что лошадь в бешенстве из-за туч комаров и оттого, что не любит пьяных. Бабушка убегает в дом, возвращается с дихлофосом и начинает опрыскивать лошадь. В темноте они пытаются впрячь кобылу в борону, но что-то не так с хомутом, и бабушка кричит:
– Брось, Петька, брось ее, пущай домой скачет! – вырвавшись, лошадь замирает на миг и, выбрав направление, рысью летит к ограде – Петр Михалыч успевает распахнуть калитку уже перед ее мордой. Тучи комаров гудят над уснувшим садом, и мы спешим в дом…

По дороге из Пухнова солнце палит нещадно. Идем из магазина: сметану купить не успели, очередь собирается еще перед привозом и раскупает все мало-мальски нужное. Летают слепни и шеряки, Соня поминутно пытается снять панамку, а стянув, крутится на месте, пытаясь ее найти: панамка на завязках болтается сзади.
– Вот здесь было крыльцо РТС, мы с бабушкой всегда садились на него отдохнуть, когда шли из магазина, – Катя указывает на канаву, заросшую кустами. – Знаешь, когда некоторые люди оправдывают свой характер тем, что у них трудная жизнь, я вспоминаю бабушку. Она и росла без родителей, и поля на себе пахала, и за дедом ухаживала столько времени, – а видишь, какая она радушная. А кто злюка, тот злюка и есть.
Соня роняет мячик, он укатывается в траву. Соня растерянно разводит ручками: в траву она не хочет, в траве водятся разные «кся́кси».
– А еще бабушка меня научила в слепней втыкать метелки от травы, чтобы они летали с метелками! Только слепней трудно поймать.
Вокруг нас летают сразу несколько, но ни одного не получается схватить. Придумал: сорвал лист борщевика – большущий, с Соню, – чтобы сбить «ксяксю» в полете!
– Ай! Вот только попади по нам! – уворачивается Катя, Соня смеется и отбегает, пятясь, - и вдруг за девчонками вижу змею! Серая гадюка переползает дорогу метрах в трех, приподняв голову и негромко шипя на нас. От неожиданности забываю слово «змея», и только тычу руками за спины девочек, как Соня над мячиком. Почти приблизившись к гадюке, Катя наконец замечает мои знаки, и все замираем, пока тварь уползает в борщевики.
– И как ты ее увидел?! Только что не было никого…
В сенях полумрак, немного света проникает сквозь проем двери и люк в потолке, всегда открытый. Тихо. Не слыхать ни бабушки, прилегшей за печкой, ни Петра Михалыча, уехавшего с нетрезвыми мужиками в соседнюю деревню. Только стаи комаров гудят над крыльцом. Маленькая Пуша неслышно подходит к приставной лестнице, задними лапками встает на нижнюю перекладину и передними подтягивается до второй, а со второй – до третьей. Несколько раз измерив своим тельцем высоту лестницы, исчезает в квадрате люка. Сквозь отверстие видно, как на чердаке висят чьи-то штаны и березовый веник.

БОМЖИХА

После долгого ступора бело-красный поплавок удочки Ивана Сергеевича пустился по водной глади канала в кадриль.
- Тяни! – подскочил со складного стульчика на ноги Гроев, хотя, казалось, он давно уже дремлет, «приговорив» пять баночек пива.
Иван Сергеевич схватил удилище и стал энергично наматывать леску на катушку. Рыбина сопротивлялась, пришлось сбавить темп и выводить её к берегу, где уже стоял любитель пенного напитка с внушительного размера сачком наперевес. Гроев ловко подвёл его под сазана и поднял зеркального красавца на поросшую густой весенней травой дамбу, где расположились приятели.
- Килограмма полтора будет! – радовался как ребёнок Иван Сергеевич.
- Да на все два потянет! – уверенно констатировал товарищ. – По руке чую.
Но это была последняя поклёвка. Молодое апрельское солнце щурилось на лиман уже с приличной высоты, и рыба «ушла на обед». Ни мур-мур! Казалось, и камышу стало жарко, он клонил свои длинные нежно-зелёные побеги к прохладе воды, а отдельным даже удавалось с помощью шустрого южного ветерка окунуться в канал головой. Камышовые острова-колонии простирались в даль лимана сколько хватало взора, здесь же, на обводном канале, заросли камыша и тростника тянулись вдоль берега. Жёлтое, голубое, фиолетовое и красное разнотравье устилало примыкавшую к лиману степь. Над нею пикировали свадебные пары уток, и селезень каждый раз настигал в конце концов приводняющуюся свою избранницу.
Нельзя сказать, что новоиспечённый пенсионер Иван Сергеевич Блогов и его сосед по лестничной площадке сорокалетний стоматолог Гроев были заядлыми рыбаками. Но в погожие деньки Блогова неизменно тянуло на природу, а в дни выходные и праздничные он приглашал соседа то на речку, то на озеро, то на лиманы «закинуть удочку». И тот с удовольствием становился пассажиром блоговского жигулёнка.
- Ну, что, Сергеич, сматываем удочки?
- Да, Коля, своё мы взяли.
Садки, полные рыбой, опустили в непромокаемые «слюдяные» мешки и поставили в багажник.

В полдень дорога в город уже отдыхала от снующих туда-сюда машин, и «копейка»-ветеран отечественного автопрома словно обрела вторую молодость, с удовольствием резво шурша по асфальту. Иван Сергеевич знал это шоссе «наизусть», и потому, ведя машину, успевал смотреть не только вперёд, но и по сторонам. Изумруд озимых полей, умытые окна белых хат и кирпично-красных домов, нежно-розовая пена цветущих садов, стаи весёлых голубей над крышами, лениво пасущиеся на зелёных толоках и выгонах гуси, куры, козы, телята – всё пело гимн вступившей в свои права весне. А пирамиды тополей в белоснежных известковых юбочках вытянулись по обеим сторонам трассы в торжественном эскорте.
Дорога в райцентр вела через хутора и станицы. В самой большой на пути – вилась вдоль ограды обширного погоста. Гроев, клевавший носом, очнулся от полудрёмы.
- Сергеич, вы давно были на нашем городском кладбище? – вдруг спросил он.
- Год назад, на провода. А что?
- Видели, сколько уже табличек с номерами на поле, где хоронят бомжей и биоматериалы?
- Да, обратил внимание…
Коля передёрнул плечами, прогоняя сонливость, и со скрипучим металлом в голосе заявил:
- Я вам как стоматолог скажу: съеденный кариесом зуб надо удалять! А наше государство то равнодушно к бомжам, то нянчится с ними - временами.
Не сразу Блогов отреагировал на реплику сидевшего рядом пассажира. Не тут же растаяла на лице Ивана Сергеевича беспечная улыбка весны. И всё-таки он ответил:
- Плохо не это. Скверно, что общество, то есть мы, не считаем их за людей.
- Да какие там люди?! – зло хмыкнул Гроев. – Вши на теле человечества.
- Вот-вот, многие этим убаюкивают свою совесть. А ведь бомжами не рождаются!
Кладбище осталось позади, Блогов переключил скорость и добавил газу.
- Спешу я как-то на работу, опаздываю, шлёпаю по лужицам, растёкшимся на тротуаре. Осень в тот год выдалась плаксивая.
Иван Сергеевич достал из кармана рубашки пачку «Нашей марки», зажигалку, переселил огонёк с неё на сигарету и открыл слева от себя форточку дверцы.
- Перед самой моей конторой, возле «Пятёрочки», ты знаешь, - продолжил рассказ взволнованный Блогов, - смотрю – человек пять толпится возле входа в магазин. Подошёл. В нос ударил резкий запах мочи. Раскинув руки, лицом к серому небу лежал в дырявом замусоленном пальто, широких вытертых до ряднушечки штанах и сбитых, с чужой ноги, ботинках без каблуков мужчина. Возраст не определишь – грязная борода во всё лицо. Бывшая когда-то кожаной кепка плавала в ливнестоке, разделявшем дорогу и тротуар. Ладони в цыпках и ссадинах тоже были обращены к плачущему мелким секущим дождём небу. «С утра нализался!» - истерила дамочка, похожая под жёлтым зонтом на гриб. «Куда милиция смотрит?!» - возмущённо вопрошал из-под капюшона дождевика солидный товарищ. «А как воняет!» - ужасалась девушка в приталенном розовом плаще, зажимая перламутровыми длинными наращёнными ногтями симпатичный маленький носик. Я опустился рядом с бомжом, приложил ухо к его груди. Сердце еле трепыхалось. Пощупал пульс. Едва-едва… «Скорую вызвал кто-нибудь?!» – закричал я. Группку любопытных обличителей как дождём смыло. Позвонил с мобильного. Скорая, конечно же, приехала не скоро, хотя я не сказал, что лежит без чувств бомж, сказал, человеку плохо. Фельдшер, брезгливо морщась, заподозрила инсульт. Вдвоём с матерящимся водителем загрузили на носилках бездыханного мужчину в машину, и скорая покатила в сторону ЦРБ. Кстати, доктор, скажи. Ну, проблескивающий маячок – понятно. А зачем включают при этом сирену, которая воет на весь наш городок? Если пациент внутри скорой в сознании и слышит, его точно хватит инфаркт.
- Спецсигнализация! Положено, - поднял кверху указательный палец Коля.
- В общем, на работу я опоздал. Шеф и слушать меня не захотел, потребовал объяснительную. И хотя я в ней кратко описал всё то, что тебе сейчас рассказал, влепил выговор, без занесения.
Остаток пути рыбаки ехали молча. Вот очередной хуторок плавно перетёк в городскую застройку, и вскоре красная «копейка» подруливала к одному из подъездов пятиэтажки.
- Отнесём рыбу хозяйкам и выйдем во двор перекурить, - сказал Блогов, заходя в свою квартиру.
- Ты чё, Сергеич, забыл, что я не курю?!
От неожиданности предложения соседа Николай упустил на цемент лестничной площадки пузатый садок, и он растёкся у него под ногами серебристой шевелящейся лепёшкой.
- Прошу тебя, составишь мне компанию.
И в этой фразе Гроев услышал нотку, не позволившую отказаться.
По обрезанной осенью лозе вьющегося винограда, опутавшего серо-коричневой паутиной беседку, шло теперь усиленное сокодвижение, и с ампутированных ветвей свисали мутные крупные капли. Доктор, раскинув по спинке скамейки руки, терпеливо ждал, когда Блогов начнёт говорить. А тот не спешил, с наслаждением делая одну затяжку за другой. Наконец он спросил:
- Ты помнишь, как два года назад город только и говорил о смерти учителя Маева?
- Бича Маева, бывшего учителя, бывшего интеллигентного человека, - нетерпеливо откликнулся Николай.
- Ну, да. Я был с ним знаком, когда он ещё преподавал. А теперь табличка и с его именем стоит на том массиве кладбища, о котором ты вспоминал. Так вот слушай…

Почти три года ухаживал Маев за неизлечимо больной лежачей женой, разрываясь между домом и школой. В окна между уроками приезжал на такси, чтобы дать лекарства, сделать процедуры. Детей у них не было, от соцработника Георгий Петрович отказался, взвалив всё на себя. А когда похоронил свою Нину, стал рано утром, до работы, в любую погоду, бегать по аллеям пустынного городского парка - спасался от депрессии. Там однажды ему навстречу из висящего с ночи майского тумана и вырисовалась она. Женщина в такую рань была явно пьяна, её качало из стороны в сторону. Но Маева поразило не это, а то, что дамочка шла голая, то есть совсем. По её давно не мытой коже грязными струйками оседал туман. Она не свернула с дорожки, по которой бежал Петрович, и когда поравнялась с ним, его тоже качнуло, от ужасной вони – убойной смеси пота и перегара. И вонища исходила от почти идеальной фигуры молодой ещё, тридцать плюс, женщины.
Со временем необычное явление из тумана стало уходить в туман памяти ещё не очнувшегося от горя учителя. Осенью он начал по вечерам ходить на трибуны волейбольной площадки в том же парке. Постоянные игроки его приметили и предложили присоединиться к ним. Маев занимался волейболом в школьные и студенческие годы, любил его, ему не было ещё и пятидесяти, но выйти на песочную «поляну» отказался, пока не находя в себе для этого силы. А вот болельщиком он был неизменным, сидел на трибуне, пока спортсмены не расходились.
Увлёкшись игрой, сначала Петрович почувствовал, потом боковым зрением увидел её на трибуне невдалеке от себя. Не было сомнений: в болоньевой, на два размера больше нужного, куртке с большими пятнами мазута, из-под которой крутые коленки прикрывал подол нестиранного платья, с торчащими во все стороны каштановыми волосами, было то самое майское явление из тумана. Дождавшись взора Маева, женщина пододвинулась в его сторону. И снова от неё шибануло в нос сивухой.
- Здрасьте!
- Здравствуйте! – нехотя ответил учитель, поражённый на сей раз её глазами: левый – карий, правый – голубой.
- Смотрю, вы всё один да один, - проварнякала неслушающимся языком разноглазка. – А вы не смотрите, что я бомжиха! Я хорошая, и тоже одна.
Петрович не знал, что ответить на это.
- Не хотите даже разговаривать, да? Конечно, я же не человек, бомжиха…
- Не в этом дело, - решил положить конец сцене Маев. – Терпеть не могу пьяных! – встал и, не дождавшись окончания увлекательной волейбольной партии, ушёл.
Следующим вечером она уже ждала Петровича на трибунах. Причёсанная, в относительно чистой синей шерстяной кофточке поверх выстиранного ситцевого платья в цветочек. Маев опустился на своё привычное место с краю скамьи. Бомжиха поднялась и подошла к нему.
- Здрасьте! А я сегодня не пила. Можно сесть рядом?
Учитель кивнул.
- Меня Галей зовут, - представилась незнакомка, усаживаясь всё-таки на пионерском расстоянии от Маева.
- Георгий, - решился откликнуться Петрович, отметив про себя, как гармонируют её волосы цвета спелого каштана с желтизной и багрянцем окружающих волейбольную площадку дубов и клёнов.
На следующее утро она присоединилась к пробежке Маева по парку. Вечерами их видели вместе на волейбольных трибунах. Где-то в середине ноября они пришли туда, но спортсменов не было – сезон закончился.
- А почему вы ни разу не пригласите меня к себе? – ежась на уже колючем ветерке и подтягивая полы всё той же синей кофточки к горлу, спросила Галина.
- Замёрзли?
Она часто закивала головой.
- Могу предложить горячий чай.

Они жили вместе в его однокомнатной квартире уже полгода. Те вещи умершей жены, которые Маев ещё не отнёс в социальную службу местного Свято-Успенского храма, пришлись Галине впору. Она узнала от учителя, кто такие Пигмалион и Галатея, откликалась на это имя. Пигмалионом его прозвали коллеги. А он узнал, почему она бомжевала. Или, точнее сказать, ему оставалось только верить тому, что она рассказала. Пьяный отчим изнасиловал шестнадцатилетнюю падчерицу. Девчонка сбежала из дому. Её приголубили девахи, пасущиеся на объездной дороге. «Гастролировала» по всему СНГ, перемещаясь из региона в регион с дальнобойщиками. Мать её не разыскивала, а когда Галя вернулась в родной город, узнала, что та сгорела от самогонки. Попала к бомжам на хату – заброшенную полуразрушенную времянку на окраине. А там, известное дело, пьянки, оргии. Не сомневался Петрович лишь в том, что Галина не окончила девятый класс, занимаясь с нею вечерами предметами по программе старшей школы. И в том, что ни у какой другой женщины в мире не такого: один глаз карий, другой – голубой.
На последнем перед большими летними каникулами педсовете директриса его только пожурила за небрежное оформление документации, а сердце Маева заметалось не на шутку.
- Галатея, дай валерьянки из аптечки! – крикнул он с порога, отворив не запертую входную дверь.
Тишина.
-Галатея!
Мобильник её тоже не откликался.
Он рыскал по всему городу. Расспрашивал бомжей на автовокзале. Узнал от них, что из той завалюхи на окраине их погнали, теперь там стройка. А её видели как-то возле колодца теплотрассы на больнице.
Петрович вычислил его по сдвинутой металлической крышке. Из колодца несло винищем, слышались нетрезвые голоса.
- Никакая я вам не Галька, а Галатея!
Маев лёг на бетон и заглянул в колодец. Его на фоне сереющего неба снизу увидели сразу. Он же в темноте колодца лиц не различал.
- О, Пигмалион пожаловал, - искренно удивилась Галина. – Заходи!
Его свесившиеся в колодец ноги кто-то крепко обхватил и прохрипел:
- Спускайся, я придержу.
Наверное, в спускаемом аппарате космонавтам так же тесно. Галатея, двое вонючих мужиков и учитель не могли повернуться.
- Выпей с нами! – жалостливо предложила Галина.
- На какие гуляете? – наконец подал голос Маев.
- А я мобилу, что ты мне подарил, загнала, - как бы похвасталась стиснутая двумя бомжами разноглазка.
-Галя, пойдём домой! – отрезал Петрович.
- Какой домой?! – всхлипнула она. – Хрыч, наливай!
Опорожнив мятый пластиковый стаканчик, женщина продолжила, икая и задыхаясь слезами:
- Я поняла: ты всегда будешь любить только свою Нину. Ты никогда не сможешь полюбить меня, несчастный Пигмалион, будешь только жалеть и учить. А я не хочу учиться, хочу любить! Прости меня… Я правда старалась, зубрила твои правила и формулы. Наверно, я дура. Сам знаешь: ничего у меня не получается. И не получится. Поздно… Поздно быть Галатеей, когда ты на самом деле не нужна Пигмалиону.
Она всё говорила и говорила, а он неотрывно смотрел вверх, на такие большие, яркие и манящие звёзды в уже ночном сине-чёрном близком небе.
- Что ж ты не пьёшь? - проскрипел голос, по всей колодезной невидимости, наливающего Хрыча. – Брезгуешь с нами, да?
Маев с удивлением действительно ощутил в своей руке пластик стаканчика, поднёс к носу: бр-р-р! бормотуха! Опрокинул в себя залпом.
- Галатея, дадим себе ещё один шанс?!

- Сергеич, вы слишком много курите! Это я вам как доктор говорю, - заметил Гроев, когда Иван Сергеевич бросил очередной окурок в урну и тут же достал из пачки новую сигарету. – Четвёртую подряд!
- Ты что, считаешь? – хмыкнул Блогов. – Лучше слушай дальше!

Шанс… Маев продал квартиру, и они уехали, вроде бы на Дальний Восток. О Георгии Петровиче стали забывать даже в школе, где он работал. А спустя три года, зимой, наш сонный город разбудила трагедия: сгорел бомжатник – вагончик-бытовка на закрытой свалке. Пожарным уже нечего было тушить. В скорые загрузили пять обгоревших трупов. Два – мужчина и женщина – составляли как бы одно целое, пришлось патологоанатому их разъединять. Все, и муниципальная власть, знали, что на свалке живут бездомные. Но никто ничего не предпринимал. Более того, многие вздохнули с облегчением и даже в открытую говорили: туда им и дорога. В городе будет спокойнее. Меньше вшей на теле человечества…
Если у кого из погибших в огне и были документы, - сгорели. Но патологоанатом уверял, что он опознал Маева, - жил с ним в одном доме. Поэтому на табличке написали ФИО учителя, однако погребли его на массиве бомжей.
Одна из капель-слёз возрождающейся виноградной лозы сорвалась и упала на огонёк сигареты Ивана Сергеевича, затушив её. Блогов смял остаток в кулаке и швырнул в урну.
- Всё, по домам!
На лестничной площадке, уже взявшись за ручку своей входной двери, пенсионер приостановился:
- А ты говоришь «кариес», «удалять» …
- Да, нет на этом свете счастья… – пожал плечами Гроев.
- Счастье есть! – повернулся всем корпусом к соседу Блогов. – Только вот какая штука: когда оно наступает, то перестаёт им быть.

Это случилось в последний день лета. Ближе к заходу солнца на лестничной площадке пятого этажа раздался оглушительный грохот, раздираемый звоном разбитого стекла. «Теракт!» - подумали обитатели выходящих на площадку квартир, ожидая самого худшего. Минут пять после того, как всё затихло, ещё прислушивались, а потом рискнули выглянуть. На осколках выбитого окна лежало окровавленное тело.
Большая серо-белая в пятнах крови птица беззвучно раскрывала клюв, подавая признаки жизни. Лебедь! Ещё не вполне взрослый, не белоснежный, но уже не гадкий утёнок. Люди завернули его в одеяло и отнесли через дорогу на озеро. К семье.
Лебедёнок едва держался на воде, тут же окрасившейся вокруг него в красный цвет, а отец, мой старый знакомец Яшка, ругался на чём свет стоит. Он махал крыльями и возмущённо шипел:
- Ш-ш-то я тебе говорил! Ш-ш-кодница.
Мама Даша, виновато потупив голову, молчала. Не уследила…
После первого августовского похолодания, не дождавшись даже, когда у детей пробьются, заменив младенческий пух, все пёрышки, Яшка начал ставить их на крыло. Учил только пятерых сыновей, единственной дочке велел ждать своего часа не отплывая от матери.
Вначале подростки нелепо размахивали неокрепшими крыльями, не столько летая, сколько бегая по воде, смешно шлёпая по поверхности озеро и поднимая тучи брызг. Многочисленные утки бросались врассыпную, недовольно ворча:
- Кряковы красавчики!
Дня через два стая уже отрывалась от воды и пролетала, правда, низко, над самой поверхностью водоёма, десять-двадцать метров. Неделю спустя серый клин с белым остриём делал над озером три-четыре круга. Потом Яшка стал уводить поднаторевших пернатых всё дальше от родного камыша, за город, в сторону плавней, чаще пристраиваясь в конец одного из лучей клина, поручая возглавлять его поочерёдно сыновьям.
Самочка послушно дрейфовала рядом с матерью, но каждый раз, когда братья улетали, тоскливо смотрела им вслед. «Неужели я не птица? – горько размышляла она. – Разве и я не рождена для полёта?!».
Тридцать первого августа отец впервые увёл уже прилично летающих сыновей на кормёжку к лиманам. Рис в чеках практически созрел, а до опасного сезона охоты на водоплавающих ещё оставалось время. Его нельзя было упускать. Мальчики должны набраться сил перед долгим и сложным перелётом на юг. Вечерело. Дашка устремилась за кусочком хлеба, брошенного недалеко от берега карапузом, которого мать привела кормить «га-га». «Сейчас или никогда!» - решила оставшаяся вдруг в одиночестве озёрная нимфа. Она видела, как это делается. Шею вытянуть, оттолкнуться что есть сил лапами, взмах, ещё раз, сильнее.
Как же здорово быть птицей! Огромное воздушное озеро куда интересней маленького родного. Такой простор! Смешно: большая мама превратилась в белый комочек.
Но, что это?! И на такой высоте есть вода? Блестит волна-переливается. Любопытно… Надо подлететь поближе. О, там тоже кто-то летает!
От удара клювом о стекло сложилась пылесосным шлангом шея. Что-то колюче-острое вонзилось в живот и крылья. Перед глазами всё померкло, и она рухнула без чувств на лестничную площадку.
Отец продолжал шипеть и возмущаться, а жизнь потихоньку возвращалась в ослушницу. Она ещё не могла открыть клюва, но душа ликовала: «Я летала!».
Когда раны дочери зажили, Яшка стал выводить всю семью на сушу. Бедняжка хромала, отставала и часто ложилась, чтобы передохнуть. Она так и осталась хромоножкой. Но настал час, и Яшка убедился: пора. «За мной!» - гикнул он во всё полуметровое горло и взмыл. Оглянулся: дочь устремилась за ним первой. Только теперь отцовское сердце успокоилось.
Весь день лебеди-любимцы города в начале сентября проводили на рисовых полях и лиманах. Ночевать прилетали к людям на родное озеро. Шипуны знали, что скоро, совсем скоро ударят серьёзные заморозки. Из плавней потянутся на юг стаи перелётных птиц. Яшка дождётся ту, из которой они с Дашей родом, поднимет семью и присоединит её к ангельски белому клину. Их первая остановка – в незамерзающей Геленджикской бухте на Чёрном море. Стая отдохнёт, подкрепится и продолжит путь в тёплую Африку. Но не вся. Яшка с Дашкой останутся. В конце января-начале февраля, если увидят, что зима выдалась мягкой, вернутся в город, на своё озеро. И начнут искать подходящие заросли камыша для будущего гнездовья. А весной, на радость детворе и взрослым, Даша приведёт опять пятерых-семерых забавных несмышлёнышей. Пройдёт лето, и эти гадкие утята тоже поймут, что рождены летать.
Так повторяется из года в год. Пусть эта сказка на земле, воде и в небесах продолжается вечно!

ЧТО ВАМ РАССКАЗАТЬ ПРО ГОРЫ?
Что вам рассказать про горы?
Про вершины, пики, скалы
И лугов в цветах просторы,
Водопады да обвалы?
Реки буйные, пороги,
Лес-колдун, грибов поляны,
Где в мечту ведут дороги –
Ты идёшь свободой пьяный?
Птиц приветственные трели,
Воздух, счастьем напоённый,
Про друзей и что мы пели –
Я с гитарой, в жизнь влюблённый?
Про любимую в палатке?
Нам хором дворцов не надо,
Нежности ведь там в достатке –
Будет нам любовь награда.
Бога я молю усердно
Дома, в церкви за обедней,
Чтоб в горах и милосердно
Встретил я свой день последний.

На край земли

Пешком ушёл бы я к тебе,
Пускай на край земли.
Но все дороги на земле
Метели замели.

Так дайте мне скорей коня –
Я к милой поскачу!
Но нет гнедого для меня,
Напрасно я кричу.

Тогда, авто, к любимой мчи.
Я буду жать на газ.
Но исчезают вдруг ключи,
Всё отдаляя нас.

Остался только самолёт.
Возьму на рейс билет.
Но касса денег не берёт –
На рейс билетов нет.

И вот стою, едва дышу,
Судьбу свою кляня.
Я ничего уж не прошу.
Но кто зовёт меня?

Сказав: «Любовью ты храним.
Лети, где б ни была!»,
С небес спустившись, Херувим
Вручает два крыла.
Руки мамы

В детской памяти блуждать не надо –
Помню ясно, как сейчас:
Руки мамы пахнут шоколадом,
Кормят и ласкают нас.

Нас порой шлепком учили руки,
Как вести себя без шкод.
Низкий наш поклон за те науки –
Свой мы не позорим род.

Были руки те всегда в работе –
Стали руслом для морщин.
Рук таких рабочих не найдете
Даже у иных мужчин.

Помню руки мамы, будто плети…
Нет на мамочке лица,
В чёрный день, когда родные дети
Вдруг остались без отца.

Время тает – никуда не деться…
В час, когда нам нелегко,
Память к маме нас уносит в детство,
Прочь от мрака далеко.

Нас таких в России миллионы.
Родина у нас – одна.
Руки матери пока мы помним,
Будет жить моя страна!