Логвин Виталий - Лу

Лу

По обе стороны дороги мелькают силуэты людей, их лица размыты. Я бегу, но бег мой похож на замедленный танец – ноги едва касаются земли, движения плавные, как в тягучем сне. Голова раскалывается, словно внутри черепа бьёт молот.
Издалека доносится голос: «Лу, пошли вместе». Он звучит мягко, но настойчиво, будто кто-то пытается дотянуться до меня сквозь густую завесу. Но голос быстро растворяется в воздухе, оставляя лишь слабое эхо. Я пытаюсь сопротивляться, но подсознание крепко держит меня в этом состоянии.
Вокруг только бесконечная дорога и плохо различимые фигуры. Я бегу не зная куда и понимаю, что выхода нет. Голова болит всё сильнее, а голос …
***
Мы с отцом жили на окраине Шеффилда. Мама умерла, когда мне стукнуло десять лет. Отец бил её каждый день, как только возвращался с работы. Мама рыдала ночами. Я не понимала, за что отец так с ней поступает. А когда она умерла, он стал бить меня. Нет не каждый день, но два-три раза в месяц перепадало точно.
– Всю вашу бабскую дурь надо истребить на корню, – кричал он в пьяном угаре, снимая ремень с брюк. – В моём роду не было потаскух и не будет никогда.
Отец работал на металлургическом заводе, уставал сильно. По дороге домой заходил в паб. Напивался. Мама, ещё при жизни, помню, рассказывала, что отец не был таким всегда. Что-то с ним случилось – я не понимала. Мама конечно знала, но, возможно, детям не всё нужно говорить
– Лу, ты где? – кричал отец, только переступив порог дома. – Шлёндра, почему полы не вымыты?
Меня с детства все называли Лу, хотя я Луиза. Первые года два после смерти мамы я пряталась под кровать. Отец уже знал где прячусь, подходил, хватал меня за ногу и волоком вытаскивал из укрытия. Стягивал ремень и, матерясь, бил меня, пока от моих воплей не сбегались соседи, чтобы его успокоить.
«Тоби, прекрати, оставь девку в покое. Она не виновата, что ты bobtail ( импотент)»,– врываясь в комнату орал Барретт.
Тогда отец отпускал меня и кидался с кулаками на соседа. Драка продолжалась недолго: буквально после двух-трёх ударов Барретта, отец падал на пол, долго кряхтел, бессильно ругался и засыпал до утра.
Когда открылась железнодорожная станция «Шеффилд –Уикер», мне исполнилось пятнадцать, и я хотела сбежать от отца. Но стоял конец октября, осень выдалась очень холодной. Тёплых вещей у меня почти не было, кроме старого шерстяного платка, в который я укутывалась, отправляясь в лавку.
Теперь я больше не пряталась под кроватью. Перед его приходом садилась на табурет, как на край пропасти, скрещивала руки на груди и ждала. Отец входил в комнату, наши взгляды встречались. Если у него было хорошее настроение после паба, он бурчал сквозь зубы:
– Подай ужин, девчонка.
Но если кто-то вывел его из себя, то вернувшись домой, он выбивал табурет из-под моих ног, снимал ремень и хлестал меня, вымещая злость. Синяки на ногах и спине не проходили. Дядя Барретт не всегда был дома, и никто не мог остановить отца в такие моменты.
Викарий Тревик из воскресной школы, где я училась, приходил однажды поговорить с отцом. Рэйчел Тревик, видно, забыл, что мы жили в рабочем квартале. Отец выбил ему зуб, и больше викарий не появлялся. Полиция сюда захаживала, только когда обнаруживался труп.
Мы обитали на втором этаже, и окно в нашей комнате почти никогда не открывалось. Дым от заводских печей, как серый туман, обволакивал улицы и стены домов нашего квартала, превращая их в мрачные, закопченные призраки. Иногда, когда ветер чуть стихал, я слышала пронзительный мальчишеский вопль, доносившийся из соседнего дома. Я понимала, что его там тоже бьют, и это знание терзало меня изнутри. В такие моменты мне хотелось распахнуть окно и крикнуть – нет, не просто крикнуть, а заорать:
– Беги!
Но я понимала, что стоит мне это сделать, и комнату тут же покроет чёрный слой сажи, въедающейся в каждую щель. А этого отец не простит, он просто убьёт меня. И тогда я, стиснув зубы, продолжала сидеть в затхлой комнате, слушая вопли, которые, разрывали моё сердце на части. Мне отчего-то казалось, что его боль глубже, чем моя.
Потом я узнала, что парня зовут Дэвид, и он живёт с мамой и отчимом. Но встретиться с ним так и не получилось. Его не выпускали на улицу совсем. Жил, как отшельник. Отчим приносил ему поленья, а он вытачивал из них фигурки человечков. Я видела их в лавке, на витрине. Фигурки улыбались и от них исходило тепло.
Вчерашняя метель в квартале была столь свирепой, что пьяный сосед, возвращаясь из паба, упал и замерз насмерть. За ночь вокруг его неподвижного тела образовался высокий сугроб. Он промышлял перепродажей поношенной одежды. Откуда он её брал, лучше было не спрашивать. Особенно подозрительно выглядели детские вещи, которые казались слишком новыми.
Рабочий квартал – это убогие домики с выбитыми окнами, заделанными тряпьем и бумагой, где в каждой комнате ютится несколько семей. В передних комнатах небольшие магазинчики и мастерские, в задних – работают сапожники, швеи, лудильщики. В коридорах можно встретить ирландцев, в столовых – нищих, на кухнях – подёнщиц с детьми. Грязь окружает всё: перед нашим домом – сточная канава, позади – выгребная яма.
Подростки ходят босые, в одежде не по размеру. Мужчины и женщины, в рваных куртках, потёртых штанах или в юбках, застиранных до потери цвета, выглядят как привидения. Их грязные лица и неряшливые волосы сливаются с серыми стенами старых домов. Брань и ругань льются рекой, заглушая редкие звуки смеха. В воздухе витает запах дешевого алкоголя, табака и пота.
Помню, мама рассказывала, ещё до моего рождения здесь свирепствовала холера. Большая часть квартала тогда отправилась в мир иной. А потом сюда понаехали такие же голодные и нищие, как и мы, ирландцы.
В последнее время, когда отец поднимал на меня руку, я погружалась в странное состояние. Боль исчезала, растворяясь в пустоте, и я бежала. Вокруг мелькали размытые лица людей, как тени внутри моего искореженного мира.
Среди этих теней звучал голос. Постепенно я начинала узнавать его, различать сквозь хаос. Это был голос Дэвида, парня, жившего напротив. Я никогда не видела его лица, но теперь он казался таким близким, будто я знала его всю жизнь. И в этом голосе, помимо боли, я слышала что-то ещё. Неуловимое и терзающее моё сердце.
Я готовила ужин. Отец на продукты выделял совсем мало денег – большую часть пропивал. Потому овощная похлёбка с небольшим кусочком свинины на кости, считалась у нас роскошью. Выбрасывая очистки, я заметила лежащую рядом с ведром газету. Отец редко читал и откуда она здесь взялась, было не понятно. В глаза бросилась небольшая статья, которая прерывалась: кусок газеты был вырван. Но слова запали в душу: «Последний урок истинного Учителя состоит в том, чтобы проиграть на твоих глазах, оставив тебя наедине с врагом, без своей помощи и поддержки. Если твой Бог не станет Богом проигравшим, Богом отсутствующим, Богом никчемным, то ты никогда не станешь Человеком»…
Стук в дверь застал меня за чисткой лука. С ножиком в руках я пошла открывать дверь.
– Привет, Луиза, – поздоровался дядя Барретт. – У тебя опять новый синяк, – поцокал он языком, разглядев мое лицо. С тех пор как Тоби перестал интересоваться женщинами, он совсем рехнулся. Но я о другом хотел сказать. У меня брат живёт в Бирмингеме, служит управляющим в отеле. Я говорил ему о тебе. Он возьмёт тебя на работу, и школу там закончишь. Ну как, согласна?
– На что согласна? Ты старый козёл, решил совратить мою дочь? – в ярости прокричал отец, неожиданно появившись на пороге. А потом схватил табуретку, стоявшую в прихожей и ударил соседа по голове.
Барретт упал на пол, на его виске была кровь. Отец схватил меня за косу, моё сердце сжалось от страха. Одним резким движением он ударил меня головой о стену. Потом ещё раз, ещё...
– Ты шлёндра! Мать твоя была такой же и ты вся в неё! – кричал он с остервенением.
В отчаянии, извернувшись, я ткнула его ножом. Попала прямо в сердце, и отец замер на мгновение, его глаза расширились. В последний момент он оттолкнул меня и я налетела на угол…
Силуэты людей по обочине. Я бегу всё так же плавно. Боль. Опять голос:
– Лу, пойдём! Давай руку!
Я протягиваю руку вперёд, наугад, не видя – слышу только голос. Кто-то крепко хватает мою кисть и увлекает за собой. И я мчусь за ним, чувствуя себя лёгким перышком. Смотрю по сторонам: люди вокруг исчезают, словно мыльные пузыри, лопающиеся от дуновения ветра. И на их лицах отчетливо проступает отпечаток вечного ада.
Голос Дэвида совсем рядом, а вот и он сам. Мы взмываем в небо. Врата. Страж. Встречая нас, он на мгновение задумывается и … пропускает. Мы вырвались. Мы свободны.