Апполонов Дмитрий - Жеода

Лёшу обхватили бабушкины пухлые руки.

— Надо же, какой большой! Вытянулся-то как!

Он топтался в дверях, прижатый к её мягкой груди, пахнущей чем-то горьким, аптечным. Бабушка выпустила его и оглядела с ног до головы.

— Сколько я его не видела? Два года уже?.. Ну проходите, проходите скорее!

Мама опустила чемодан, скинула босоножки и прошла за бабушкой. Лёша нагнулся и потянул шнурки. Потёр пальцем пятно на кроссовке, поставил их в угол. Осмотрелся.

Тесная, завешанная одеждой, прихожая. На тумбочке — телефон. Такой же, как дома, только жёлтый. Лёша снял трубку: она гудела пусто и безразлично. Вставил палец в диск и вдруг подумал, что даже не знает кода своего города. Положил трубку обратно.

На кухне звенела посуда и мамин голос. Бабушка убирала со стола газету с кроссвордом. Мама ставила чайник. Кивнула Лёше на табурет.

— Кушать будешь?.. — спросила. Он помотал головой. — Не будет он, Вера Игоревна.
— Ну хоть чаю с нами пусть попьёт, — бабушка открыла шкафчик. — У меня для него гостинец есть.

Положила перед ним сникерс. Лёша протянул руку.

— Не всё тебе! — нахмурилась мама. — Поделишься со всеми.

Он спрятал руки под стол.

— Ну... А добрались-то как? — бабушка расставляла чашки. — Очень устали?
— Да нет. В поезде проспали всю дорогу. И в автобусе сидели.
— Да уж, к нам не наездишься. Ну хоть увидит Лёшенька, где отец его вырос. Места у нас тут... Закачаешься.

Лёша посмотрел в окно. Снаружи — только облупленная трёхэтажка. Он вздохнул и пододвинул чашку. Впереди было целое лето. Длинное и тоскливое как гудок в телефонной трубке.

Лёша допил свой чай и поставил чашку в раковину. Вышел в коридор. Мама и бабушка остались болтать на кухне.

Он скрипнул дверью и заглянул в комнату. Она была маленькой, пахла пылью и старой мебелью. В углу стоял шкаф, набитый книгами. Под окном — диван, застеленный. Для него, наверное.

Шагнул внутрь и больно запнулся о коробку на полу. Под картонной крышкой оказалась куча камней. Взял один — серый, шершавый. Весь в тёмно-красных прожилках, словно в кровеносных сосудах. Лёша покрутил его и бросил обратно со стуком.

Дальше по коридору была большая комната. Ковёр во всю стену, напротив — горка с посудой и пузатым телевизором. Занавеска шевельнулась от сквозняка.

Лёша вышел на балкон. Солнце садилось. Всё было тихо. Ни шагов, ни разговоров, ни детских криков. Он перегнулся через перила и пустил вниз длинную коричневую после сникерса слюну. Та шлёпнулась на разбитый асфальт. Лёша потоптался немного и вернулся обратно в комнату.

На полке, прислонившись к хрустальному графину, стояла фотокарточка. Солдат в фуражке со звездой улыбался Лёше через стекло.

На плечо опустилась мамина рука.

— Это папа? — спросил Лёша.

Она не ответила. Только сильнее сжала пальцы.

Спать легли вместе с мамой, на тесном диване. Лёша ворочался. Свет от одинокого фонаря рисовал на потолке причудливо колышущиеся тени.

— Мама... Мама.
— Мм?..
— Ты когда уезжаешь? Завтра?
— Да. Утром.
— Не оставляй меня тут. Пожалуйста.
— Не глупи, Алексей. Мы уже всё решили. Спи.

Утром мама тихо собралась и уехала на первом автобусе.

***

На завтрак была каша. Лёша размазывал её ложкой по тарелке.

— Папа твой очень её любил, манную, — бабушка гремела чайником. — Сейчас чаёк заварится. У меня и печенье есть.

Кое-как покончив с кашей, Лёша вышел во двор. Сел на качели. Раскачивался под пронзительный визг и разглядывал приземистые панельки вокруг. Половина окон была заколочена. Другая — смотрела мимо.

Показалось, что кто-то выглянул из-за занавески... Показалось. Он сполз с качелей и побрёл вдоль домов.

Дома окружали сосны. Они уходили высоко в небо, и их верхушки шептались о своём. От посёлка шла разбитая дорога, ведущая через лес. Лёша дошёл до остановки и, найдя чистое место, сел на лавку.

Потом это вошло в привычку. Каждое утро Лёша ел кашу, обычно манную. Выходил во двор, плутал между домами. А после — приходил на остановку и сидел, словно ждал автобус.

После обеда он доставал книжку из пыльного шкафа и забирался на диван. Но интересные книжки быстро кончились, остались только какие-то учебники. Бабушка занималась своими делами, включала радио, гремела посудой. К вечеру начинала зевать и спрашивала, не хочет ли он чаю.

...В тот день он сидел с «Маленькими дикарями», уже даже не перечитывая, а просто перелистывая. И тут с улицы раздался скрип качелей. Лёша подскочил и прилип к окну.

На качелях сидел пацан и сосредоточенно раскачивался, то подгибая, то выбрасывая вперёд худые ноги.

Лёша натянул кроссовки и выскочил во двор. Подошёл быстрым шагом. Качели взвизгнули ещё пару раз и замолчали. Пацан глядел на Лёшу из-под растрёпанной копны светлых волос и вдруг спросил:
— У тебя спички есть?

Лёша похлопал по карманам и нашёл коробок. Протянул ему. Они зашли за дом, и тот достал таблетку сухого горючего.

Сидели на корточках и смотрели на оранжевый огонёк. Пацан поправил таблетку палочкой и негромко сказал:
— Вадик.

Лёша, не отрываясь от огонька, протянул руку:
— Лёша.

Язычок пламени моргнул ещё раз и погас. Лёша поднялся.

— А ты здесь живёшь? — спросил Вадика.
— Недавно приехали. Мама здесь на комбинате работать будет. А ты?
— А я на каникулах. У бабушки. Так-то я в Казани живу.
— Понятно, — Вадик взъерошил свою копну. — Ну, мне пора. Завтра выйдешь?

Лёша кивнул.

Он смотрел, как его новый знакомый скрылся за углом дома, взмахнув рукой на прощание.

***

— Я. Гулять. — Лёша с набитым ртом торопливо отодвинул тарелку.

Вадик уже ждал на качелях.

— Куда сегодня? — спросил Лёша.
Вадик молча показал головой в сторону леса и зашагал вперёд, не оборачиваясь. Лёша засеменил следом.

Сначала шли по знакомой тропинке к остановке, но за ней Вадик свернул резко вправо, под низко нависшие ветви. Здесь тропы уже не было — только колючая трава и валежник.

— Тут пройти вообще можно? — спросил Лёша, продираясь за спиной у Вадика.
— Можно, — коротко бросил тот. — Тут много где можно.

Вадик шёл легко и быстро. Придерживал ветки, чтобы те не хлестнули Лёшу по лицу. С каждым шагом лес пах всё гуще — прелой хвоей и мхом. Свет пробивался косыми, пыльными столбами. Было тихо, только иногда под ногами хрустели шишки.

— Здесь. — Вадик остановился на небольшой прогалине. Солнце ярко освещало почти белый каменный выступ, кое-где поросший лишайником. — Они тут утром греются. На камнях. Смотри.

Он присел на корточки, и Лёша, затаив дыхание, сделал то же самое. В тишине было слышно, как поскрипывают сосны над головой, а где-то вдалеке стучит дятел.

— Видишь? — просипел Вадик, указывая на плоский камень. — Да вот же!

Лёша всмотрелся. Сначала он видел только узор из мха и теней. Потом камень ожил — на самом его краю, почти сливаясь с песчаной коркой, лежала и дышала еле заметным боком ящерица. Она была бронзово-серой, точно в пыли.

— Вижу... — Лёша боялся пошевелиться.
— Я сейчас пойду, — дыхание Вадика было чуть слышнее шёпота. — А ты стой тут. Если рванёт в твою сторону — лови... Понял?
— Понял, — выдохнул Лёша.

Вадик двинулся не шагами, а будто просачиваясь. Пригнулся, одна нога выдвинута вперёд, руки полусогнуты, готовые к броску. Он был сам похож на ящерицу — худой, собранный, вытянутый в струну.

Приблизился. Шаг. Другой. Она лежала неподвижно. Ещё немного — и...

Ящерица исчезла. Не побежала — просто растворилась, метнувшись с камня в узкую щель между валунами.

— Бли-ин!.. — вырвалось у Лёши.

Вадик замер на месте, глядя на пустой камень. Потом медленно выпрямился и обернулся.

— Она ещё вылезет, — уверенно сказал Вадик и присел на корточки, уставившись на щель. — Главное, не шевелиться. И тень на неё не бросать. Садись тут, жди.

Лёша опустился на землю, прислонившись спиной к другому валуну. Колючая трава щекотала голые икры. Минуты тянулись, сливаясь в монотонное жужжание лесного полдня. Он хотел почесаться, как вдруг Вадик шепнул:
— Смотри.

Из-под другого камня, метрах в двух, показалась новая голова. Маленькая, остренькая. Затем — гибкое тельце. Эта ящерица была крупнее, с яркой изумрудной полосой вдоль хребта.

— Моя, — Лёша не отрывал от неё глаз.
— Только тихо... — прошептал Вадик. — И хватай не просто, а сверху рукой. Как колпаком.

Лёша стал подбираться. Ящерица беспечно грелась на солнце. Уже совсем рядом. Он вытянул руку, чувствуя, как дрожат пальцы. Ему показалось, что она шевельнулась. Лёша сжался.

И бросился.

Ладонь шлёпнулась на камень рядом. Ящерица рванулась, но Лёша мгновенно накрыл её второй ладонью. Она распласталась, потом забилась — часто, бешено.

— Держи! — крикнул Вадик, подскакивая.
Подбежал и схватил её, зажав голову между пальцев.
— Видал? — поднёс к лицу Лёши.

Ящерица уже не пыталась сбежать, только смотрела на них своими чёрными бусинками. Вадик протянул её Лёше и он взял узорчатое тельце в свою руку — пойманное, настоящее, пульсирующее страхом. Добыча.

Чуть ослабил хватку, и она вдруг извернулась, вцепившись ему в палец. Лёша встряхнул рукой от неожиданности, и ящерица улетела в траву.

Вадик проводил её взглядом. Помолчав, сказал:
— Пошли купаться.

...Солнце припекало изо всех сил. Они сидели нахохлившись, прижав кулаки к груди. Нагретый камень обжигал пятки, но кожа была сплошь покрыта мурашками, а зубы свело от холода. Капли катились по заострённым спинам и срывались вниз, превращаясь в тёмные круги на камне. Там они светлели и понемногу исчезали.

Лёша повернул голову и пошевелил синими губами:
— Ба... бушка узнает... что без спроса... Убьёт.
— М-моя мама... Тоже. — выдавил Вадик.

Он зашёл в кусты, скрутил трусы в жгут и отжал из них струйки воды. Натянул обратно.

— Сейчас обсохнем... — похлопал себя по бёдрам. — Пошли за китайкой?
— Ну её... — Лёша скривился. — Кислятина.

Раздался громкий всплеск. Вадик оживился.

— Слыхал? Вон там! — показал пальцем на камыши. — Там щука, по-любому.

Лёша глядел на расходившиеся по воде круги. Они колыхались, растворяясь в налетевшей ряби.

— А ты умеешь рыбачить? — спросил Вадика.
— Ага, отец научил.

Вадик подобрал плоский камень и запустил блинчиком. Тот подпрыгнул несколько раз и булькнул в камышах.

— Перед тем как ушёл... А я решил. Что если у меня сын будет — не брошу его никогда. Рыбачить будем. И всё другое.

Лёша помолчал.

— А мой папа в Афгане погиб. Я ещё не родился тогда.
— Знаю, — тихо сказал Вадик. Лёша не расслышал.

Вадик раскрыл ножик и повис на ивовой ветви.

— А давай удочки сделаем! — крикнул он.

...Щуку они, конечно, не поймали. Ни в тот день, ни в другие. Зато ловили окуньков и уклеек. Лёша приносил их бабушке, а та смеялась:
— Ну и что прикажешь с этими карандашами делать? У нас кошки нет.

Но однажды Лёша принёс достаточно, чтобы бабушке хватило на уху. Рыбки плавали в тарелке с лавровым листом и кусками картошки, глядя на него глазами молочного цвета. Он доставал их пальцами, осторожно обсасывал, стараясь не уколоться прозрачными косточками, и складывал рядом.

Хотел позвать на уху Вадика, но тот сказал, что его не пустят. Его никогда не пускали.

Как-то вечером они возвращались с рыбалки. Лёша нёс удочку на плече, а другой рукой стегал себя веткой, отгоняя комаров. Из-под ног выскочил серый камень. На нём были тонкие тёмно-красные прожилки, будто кровеносные сосуды.

— Глянь, — сказал Лёша, поднимая его.
Вадик, шедший впереди, обернулся и взял камень из рук Лёши. Провёл пальцем по прожилкам, поскрёб ногтем.

— Гематит, — произнёс и пошёл дальше.
— Чё? — Лёша ускорил шаг, догоняя.
— Железная руда, — Вадик хлопнул себя по шее и сбросил раздавленного комара. — Тут много такого. С комбината.
— А ты откуда знаешь? — Лёша шагал рядом, разглядывая камень.
— Читал... — Вадик хлопнул по щеке и вытер ладонь о штаны. — Люблю про камни читать. Я, может, геологом буду.

Придя домой, Лёша достал коробку из-под шкафа. Нашёл в ней серый камень с такими же кровяными прожилками и положил свой рядом.

С этого дня Лёша стал чаще смотреть под ноги. Подбирал камни — с пятнами, с крапинками, с жилками, с блёстками. Каждый показывал Вадику.

— Слюда, — тот расслаивал пластинчатый камень ногтем. — Базальт. Кремень. Кварц.

Казалось, знал про каждый. Лёша приносил их домой и находил похожие в коробке. Сам Вадик никогда не брал камни себе. Говорил, у него всё есть.

Вечерами Лёша раскладывал свою коллекцию на газете. Бабушка, проходя, цокала языком.

— Весь в отца, совсем весь, — комкала полотенце, — тот тоже по карманам носил. Все штаны в дырках были, всё тряслось.

Лёша нашёл в шкафу другие, новые для себя книги. Иногда бабушка заходила и осторожно вынимала какой-нибудь потрёпанный справочник из ослабших рук. Гасила свет.

***

Вечера стали темнее.

Вадик будто торопился. Они шли долго, по заросшей узкоколейке, прыгая по шпалам. Когда лес вокруг стал редеть, между стволов замаячила заброшенная громада. Забор из ржавой сетки местами лежал на земле, а местами торчал к небу острыми, неровными зубами.

— Вот он, — сказал Вадик, потянув и придерживая сетку за нижний край. — Комбинат.

Лёша не видел такого раньше. Гигантские, почерневшие от времени бетонные корпуса. Ржавые трубы, уходившие в небо и обрывавшиеся на полпути. Груды лома, заросшие бурьяном.

И тишина. Будто звук здесь тоже проржавел и осыпался.

Повсюду — горы. Не земляные, а серые, чёрные, рыжие. Отвалы. Курганы того, что вынули из земли и сочли за ненужное.

— Тут, — Вадик повёл Лёшу к подножию серого холма. — Смотри под ноги.

Земля захрустела твёрдыми осколками. В пыли лежали камни. Иные, чем на дороге. Более угловатые, острые. Лёша нагнулся. Нашёл несколько крупных кусков кварца, тускло белевших в серой массе.

Солнце пекло, пыль въедалась в потную кожу. Он копался в этом странном грунте, который был ни землёй, ни песком, а чем-то мёртвым. Стало немного жутко, но Вадик был рядом. Спокоен и сосредоточен.
Лёша полез выше на склон. Там, ему показалось, виднелись более крупные камни. Он схватился за торчащий из отвала ржавый прут, чтобы подтянуться. Прут с лёгким скрипом подался навстречу...

Земля под ногами ушла вниз.

Не с обвалом, а тихо осыпавшись. Лёша вскрикнул и провалился во внезапную промоину. Его засасывало холодное, сырое нутро. Смесь мелкой пыли, глины и бог знает чего ещё. Гора схватила его за ноги и потянула внутрь.

Лёша забился, пытаясь вывернуться, но только проваливался всё глубже.

— Не дёргайся! — голос Вадика прозвучал в голове.

Лёша, плача от ужаса, уставился вверх, на голубую полоску неба, очерченную рваными краями ямы.

— Расставь руки. Вот так. Тяни правую ногу. Медленно... Чувствуешь камень? Упрись.
Лёша копался ногой в жиже, нащупывая опору. А Вадик будто видел гору насквозь:
— Теперь левую... Да. Тяни. Не торопись.

Страх держал за горло, в ушах шумело, но Лёша карабкался на голос. По сантиметру.

Он подтянулся за корень какого-то сорняка, росшего на краю обвала, и вывалился на твёрдый, сухой склон. Лежал, хватая ртом воздух, и никак не мог отдышаться.

Вадик присел на корточки. Лицо его было бледным, но спокойным. Он разжал Лёшины пальцы и достал из них круглый камень цвета земли, величиной с кулак. Невзрачный булыжник, в который тот вцепился в панике, когда его засосало.

— Знаешь, что это? — голос Вадика снова стал обычным. — Жеода.

Он спустился вниз по склону и подошёл к вросшему в землю куску бетона. Приложил камень к его ребру и занёс другой, потяжелее.

Удар сухой и звонкий, неожиданно чистый для этого места. Камень треснул пополам. Вадик поднял половинки. На его ладонях лежали две чаши.

В них, словно пойманный в каменную ловушку, сверкнул космос. Мириады искр заплясали на гладких гранях фиолетовых кристаллов, что росли изнутри и сходились к центру. Они ловили свет и отдавали его бархатным, живым сиянием. Абсолютная, первозданная красота, спрятанная под оболочкой грязи и ужаса.

Вадик протянул половинку. Улыбнулся.

— Держи. Это твоя.

Лёша взял. Смотрел на этот сияющий грот, и что-то внутри него, зажатое и скомканное, наконец разжалось.

Вадик спрятал в карман вторую половину.

— Пора, — сказал, глядя на заходящее за корпуса солнце.

Он повернулся и пошёл. Но не к дыре в заборе, а вдоль почерневшей стены, растворяясь в длинных, ползущих по земле тенях.

***

Лёша вцепился в маму так, будто боялся, что она сейчас куда-нибудь провалится. Исчезнет. Она смеялась, прижимала его к себе, а он вдруг заплакал. Тихо, без звука, только вздрагивая плечами. От всего сразу — от тоски, от облегчения. От того, что случилось, но не было названо.

Мама выкладывала на кухонный стол всё его самое любимое, а он рассказывал про лес, про речку... Сказал и про Вадика.

— Вадик?.. — они с бабушкой переглянулись.

Перед сном Лёша застал маму перед фотографией. Он подошёл, взял её руку и положил себе на плечо.

Смотрел и не узнавал его, если бы не улыбка.

Утром, в автобусе, Лёша прижался щекой к влажному стеклу. Посёлок качнулся и поплыл назад, прячась в дымке. Лёша глядел в окно, ощупывая в кармане свою половинку жеоды. И думал о щуке, оставшейся непойманной.