Воронина Вероника - "Край земли, где гуси говорят с ушедшими"

.

КРАЙ ЗЕМЛИ, ГДЕ ГУСИ ГОВОРЯТ С УШЕДШИМИ

Третий день тяготила неясная тревога. Словно неладное уже случилось, но ещё не узнано. Неправильный выбор? Потерянный путь? Мысли путались. И также как мысли, спуталась старая серебряная цепочка – никак не расплести.
А потом мне приснился дед-помор. Я наконец-то приехала к нему в гости в деревню под Архангельском, в первый раз после смерти бабушки. Дед обнял меня крепкими как просоленное дерево руками, и я почувствовала привычный запах моря, дегтя и мокрой шерсти.
Мы долго плыли на его карбасе сквозь туман. Большая лодка покачивалась под ногами, скрипели уключины. У руля сидел незнакомый хмурый старик. В вязаной рубахе, портах и бахилах с длинными голенищами, он выглядел выходцем из далекого прошлого.
— Товарищ мой, вож корабельный, — представил его дед. — По-вашему, — лоцман.
Я поздоровалась.
— И ты путём-дорогой здрава будь, — ответил он.
Туманная дымка на море становилась гуще. Мелкие капли мороси оседали на одежде. Убаюкивающе плескалась вода. В вышине кричали гуси.
— Не в Гусину ли Землю подалися? — спросил дед, взявшись распутывать узлы на старой рыбацкой сети.
— Не иначе, — кивнул вож. У него на поясе висела лестовка – поморские четки – из рыбьих позвонков. Старик то и дело перебирал ее.
— Знаю, — оживилась я. — Это полуостров в Архангельской области.
Старый помор фыркнул.
— Много ты понимаешь, дитя! Та Гусиная земля — тамошняя. А эта — тутошная. –
— Что за “тутошная”?
— А вот что! — Он продолжил, как песню запел: — Поморам Студёно море испокон веку кормилец и поилец, начало и конец. Неогляден простор морской. Есть дальний северный край, что зовется Гусиной Землей — туда уходят души хоробрых и добрых людей. Туда прилетают гуси, чтобы говорить с ушедшими. И доставлять о них весточки живым.
— То есть это поморский рай такой, а гуси — ангельская почта?
— Дурёха ты! — беззлобно сказал он.
— Как думаешь, баба Нина там сейчас?
— Там, — уверенно и спокойно ответил дед. — Где ещё ей быть, родимой?
Мы все плыли и плыли. Сложно было представить, как старики ориентировались в таком тумане. Будто услышав мои мысли, дед проговорил:
— Хмаря какая, точно Варлаам жену везёт.
— Что?
— Присловье такое, дитя, когда густой туман сходит.
— И куда Варлаам везёт жену?
— Попотчую тебя былиной-стариной. – Он терпеливо перебирал сеть. – То наш — сталбыть, и твой — поморский святой, покровитель мореходов. Вот послушай-ко, что раньше люди сказывали…
Родился отец Варлаам в Керети, на Лопском берегу, служил настоятелем в Коле. Жил там в мире и любви со своей хозяюшкой, был добрым пастырем прихожанам. Как-то изгнал беса с Абрам-мыса. Да бес тот, уходя, проклял его. Пришла беда. Сказывают, будто хозяйка Варлаама бесноваться стала. Настоятель пытался изгнать нечистого, да и убил её нечаянно.
Он помолчал, медленно и методично распутывая очередную ячею сети.
— И так сокрушался Варлаам сим деянием, что сам себя наказал непомерно: плавать по морю с гробом убиенной, доколе тело не истлеет, и молить Бога об отпущении греха. Быстро срядился Варлаам и отворил паруса. Путь его проходил от Керети до Колы и обратно. Так сокрушалось сердце Варлаама, что путь несчастного всегда лежал против обуревания, через непогоду. Посему и присловье бытует: "Пошёл, как Варлаам против ветра". Много лет он скитался, покуда не искупил грех и не вымолил прощения. Кой-кто сказывает: и доныне карбас тот плавает. А ветра и туманы будто стали подвластны Варлааму, — проговорил дед со значением. Он вставил клин между петлями особенно упрямого узла, смочил его и стал постепенно ослаблять. — Отсюда давношное поверье: коль сгущается марево, то Варлаамьева лодья подходит.
Он продолжил совсем тихо, после долгой паузы.
— В моем-то детстве старые люди баяли: Варлаам пособляет дорогу найти и живым, и тем, кого море взяло. Одним — домой, другим — на тот свет.
Поблизости снова прокричали гуси. Помор кивнул в ту сторону.
— Знамо, в Гусиную Землю. Старики так сказывали.
— Ты в это веришь? — спросила я.
— Нешто не верить! — ответил он, продолжая свою работу. Сеть была уже перебрана, ее осталось только смотать. — Наше-то море Студёное уж больно норовисто да переменчиво. Тут иначе не скажешь: кто в море не плавал — Богу не молился.
Мы плыли еще какое-то время, когда белёсое марево стало постепенно рассеиваться. Сквозь прорехи понемногу открывалось небо. Вож сказал:
— Уже близко.
Дед вдруг заторопился, отложил смотанную сеть.
— На-ко, смотри-ко, дитя, что у меня тебе припасено.
И осторожно вынул из-за пазухи свёрток.
Я развернула его и залюбовалась деревянной поморской птицей, которую подвешивают под потолком на счастье. Длинной шеей и изящно выточенным корпусом фигурка походила на звонкую да ладную летучую ладью с ажурными крыльями-парусами.
— Для тебя сделал.
Как я любила этих птиц в детстве! Казалось, подбрось — и взлетят, трепеща крыльями. Но в руки их не давали — слишком хрупкие. Позволялось лишь смотреть, как они кружились под потолком от легчайшего ветерка.
— Спасибо, деда!
— Здоровья тебе на всех ветрах!
Он обнял меня, уколов щеку бородой.
— Ты что, прощаешься?
Старик не ответил. Туман продолжал расходиться. Неясно проявлялся берег.
— Где это мы?
На показавшемся берегу сквозь белые клочья проступала фигура пожилой женщины в повойнике. В высоко поднятой руке она держала фонарь.
— Теперь пойду, — вымолвил дед и шагнул через борт на смутно различимый причал. Карбас качнулся, плеснула вода. Он обернулся и махнул мне.
Я все всматривалась в фигуру женщины. Лица ее было не разглядеть.
— Ой, неужто это…?
— Негоже тебе туда смотреть! — прикрикнул вож. — Отвернись!
Я отвернулась без возражений. Хмурый старик уже разворачивал карбас прочь от берега. На несколько секунд наши глаза встретились. Я подумала обо всех, кого море взяло. И кого не взяло тоже – вернувшихся, никуда не уплывавших. Но таких же потерянных. Хоть бы правда нашелся для каждого из нас свой Варлаам – и показал дорогу.
Вож кивнул мне, словно услышав мои мысли, и отвернулся, перебирая свою лестовку.
Туман сгущался снова. Постепенно он сменился тусклым утренним светом под закрытыми веками. Шелест воды за бортом плавно перетек в тиканье будильника на тумбочке.
Из окна донеслись непривычные для города звуки: крики пролетающих диких гусей – над серыми многоэтажками, тянулся неровный клин. Их голоса звучали как прощание и благословение.
Тревожное ожидание беды растворилось. Путаница в голове прошла – стало ясно, что делать. Стоило протянуть руку к цепочке на прикроватной тумбочке, и сложный узел распался от легкого движения.
Я лежала не в силах освободиться от остатков сна. Лишь долгую минуту спустя до сознания дошло: у меня никогда не было деда-помора!