Нестер Анна - Пёрышки

Этот день так и остался бы очередным скомканным календарным листком в урне, едва различимой отметиной на горизонтальной оси бытия, постепенно все более сливающейся с остальными, с каждым мгновением непримиримо отдаляясь от настоящего момента, если бы мы вполне резонно не обратили никакого внимания на несколько вызывающе ярких перьев на мертвенно-серых ступеньках лестницы, соединяющей третий и четвертый этажи унылой хрущёвки. Выглядели они как оксюморон во плоти: неуместно экзотические, нагло рдеющие, перья вальяжно разлеглись на бетоне, раздражая неискушенный взгляд почтенных жильцов угрюмой пятиэтажки. Удивительно: какая, в сущности, мелочь может пошатнуть целую систему!
«Ты очень похожа на одну актрису, как её… С Челентано играла ещё», – эту фразу она слышала практически всю свою осознанную жизнь, и уже давно казалось, что годами повторяемый ответ («Орнелла Мути, спасибо большое») стал такой же неотъемлемой частью ее сущности, как привычка около любого зеркала поправлять прическу, манера говорить с придыханием и склонность к ипохондрии. Синхронно с пресловутой фразой в разум проникла твердая уверенность в том, что нужно непременно стать актрисой. Не последнюю роль в филигранном внедрении этой идеи фикс сыграла мать. Она собрала пестрый букет из личной нереализованности, несостоявшейся детской мечты покорять сердца миллионов прямо с голубых экранов и желания в преклонные годы помимо стакана воды получать солидные суммы от благодарного чада и попрекнуть столь удачным стечением обстоятельств сбежавшего горе-папашу, а затем без капли сомнения преподнесла его дочери. Иронично, что эта роль удалась ей лучше всех актерских потуг в молодости. Впрочем, вполне возможно, что помогло отнюдь не мастерство, а банальная внушаемость ребенка и чистая случайность: неспроста ведь она, минуя все генетические законы, удивительно похожа на звезду кино мирового масштаба! Это обязано что-то значить.
Прозвище «Орнелла» намертво приклеилось к ней в 11лет с легкой подачи наставника-режиссера на первом же занятии по актерскому мастерству в «серьёзном месте», как выразилась мама. К тому моменту девочка не мыслила себя без идеи стать актрисой – как минимум потому, что вся её жизнь проходила в стерильном, тщательно продезинфицированном, очищенном от любого ростка инакомыслия пространстве. Однако то, что неотвратимо вплелось в ткань быта, нельзя воспринимать как возвышенную мечту или даже высокую цель: профессия уже тогда утратила весь флёр нуарной загадочности, несколько даже порочной недосягаемости, которым многие будущие артистки заражаются только в подростковые годы. Это был её крест, почти что клеймо – именно так всё ощущалось одиннадцатилетней девочкой, затасканной по всевозможным прослушиваниям и кружкам, хотя ни сформулировать, ни высказать подобное она ещё не могла.
Всем известен конечный пункт вымощенной благими намерениями дороги. Но Орнелла все равно не смогла бы хоть в чем-то обвинить любимого наставника. Он в буквальном смысле стал ее крестным отцом в мире актерского мастерства, показал, что за бесконечной суетой, шуршанием костюмов и мазками грима скрывается искусство, катарсис, сама жизнь – и даже больше, лучше, чем любая из существующих жизней, квинтэссенция бытия. Именно этот редкий трепет, не омраченный ни сладострастием, ни коммерческими планами, стал решающим. Сложно сказать, насколько искренним был наставник в своих похвалах и возвышенных целях, но формирующееся сознание юного дарования восприняло многое из разумного, доброго и вечного превратно, разрастив эго и непоколебимую уверенность в собственной исключительности. Орнелла взрослела рука об руку с этими чувствами и ощущениями, лелеемая сказками покоренного покровителя. К осознанию абсолютной неизбежности жизненного сценария прибавилась твердая вера в возможность пошатнуть мировые устои силой собственного гения, которая с возрастом обросла наивным нарциссизмом и трогательным апломбом. Наставник, как мы уже догадались, потворствовал всему происходящему, из раза в раз выделяя фаворитку, предлагая ей лучшие роли и неприлично захваливая, критикуя изредка, лишь для мнимого порядка. Она и сама не заметила, как постепенно впитала новые установки и с фанатизмом сектанта уверовала во Второе пришествие театра, которое обязана возглавить в ближайшем будущем.
А вот молодой человек, неожиданно возникший в выпускном классе, как-то не очень соответствовал практически безупречной картинке. Орнелла, как ни крути, на тот момент уже стала довольно известной в узких кругах псевдомеценатов местного разлива, выгодно отличалась от большинства сверстниц внешними данными и никогда от нехватки внимания не страдала, и потому неказистый по всем параметрам парень, который походил скорее на декорацию, безликую массовку в жизни таких, как она, впервые стал объектом сплетен родного провинциального городишки. И ладно бы история этих отношений началась с настоящего рыцарства, страданий, мольбы, сотен букетов! Ничего подобного не было и в помине, и всем оставалось только гадать, чем он так очаровал Орнеллу. А он, собственно, ничем не очаровывал и никогда особо не претендовал на ее сердце, просто всю жизнь волею случая оказывался рядом: в соседнем доме, в одной группе детского сада, в том же классе. Она сама однажды прислала ему валентинку на День всех влюблённых и загодя решила, что подобное снисхождение будет неоценимым даром с её стороны. Побежденный строптивый сначала не признавал своего везения, а затем попросту привык к новому статусу, так и не ощутив полагающийся экстаз от завоевания первой красавицы, пусть и пассивного. Иногда Орнелле казалось, что все их отношения суть лишь продукт бунта и желание хоть какое-то решение принять самостоятельно – чем нецелесообразнее, тем лучше. Мама эти настроения уловила и картинно выразила все пять стадий отрицания и принятия неизбежного. Возможно, из неё могла бы действительно получиться актриса. «Впрочем, пусть так. Всё равно в сентябре уедет в столицу и забудет обо всём», – эта мысль обладала для мамы удивительным седативным свойством.
Увлечения Орнеллы театром избранник не разделял, но исправно посещал отчетные спектакли, вгоняя в краску даму сердца потертыми джинсами, неуместными окриками и несвоевременными смешками в уникальном сочетании с полным отсутствием подлинного интереса к происходящему на сцене. А однажды (не без профилактической беседы, разумеется) притащил букет, достойный отдельного внимания. Скажите, пожалуйста, вот кто дарит актрисам маки?! Где он их вообще достал-то зимой… Транспортировку домой и перепады температуры (а еще, вполне вероятно, неблагоприятную ауру собственной нежелательности) цветы не перенесли. На следующее же утро они безжизненно согнули тонкие щупальца стеблей, понуро склонив головки-бутоны и проронив на прикроватную тумбу и пол несколько лепестков-слез. Проза жизни. Цветы в их квартире всегда увядали быстро, а уж жалеть о такой нелепости и резона не было.
Сразу после одиннадцатого класса Орнелла не поехала покорять столицу: наставник очень порекомендовал еще год усиленно позаниматься, не отвлекаясь на школу, и обзавестись некоторыми знакомствами. Орнелле было не очень понятно, зачем все эти условности такому гению чистой красоты, но мама нашла предложение более чем рациональным, и дочь привычно пренебрегла собственным правом голоса. И вот, на один из ничем не примечательных понедельников было назначено прослушивание со старым знакомым наставника, влиятельным человеком с необходимыми связями, приехавшим погостить в родной город.
Впервые за долгое время она ощутила настоящий мандраж перед выходом на сцену. Две едва различимые фигуры виднелись по ту сторону кулис: первая, знакомая и даже родная, и вторая, вальяжная и будто насмехающаяся.
– Я говорю: отчего люди не летают так, как птицы? Знаешь, мне иногда кажется, что я птица. Когда стоишь на го…
– Стоп! – презрительно взвизгнул тот самый влиятельный мужчина, недвусмысленно закусывая губу и щуря левый глаз, – Этот нафталин я уже сам наизусть знаю. Давай-ка что-нибудь другое. Катя!
На зов тут же подбежала его ассистентка, выслушала пожелание и молниеносно поднесла стушевавшейся на сцене Орнелле вульгарную перьевую горжетку.
– Т-а-ак, хор-р-рошо, а теперь распусти волосы и сымпровизируй что-нибудь в новом образе! – скомандовал, отвратительно растягивая звуки, таинственный «знакомый со связями». Издевательский тон и потирание седой бородки заставили Орнеллу вмиг остолбенеть. Она не собирается ему ничего доказывать!
Спустя минуту наставник стал полушепотом убеждать приятеля, что сегодня его звездочка просто встала не с той ноги, не посмотрела в зеркало перед выходом, встретила по пути всех черных котов, да и вообще, магнитные бури, черт возьми! Кто ж в таких обстоятельствах не растеряется, а уж перед серьезным человеком – и подавно! Собеседник криво ухмыльнулся, выражая тем самым согласие, и всё закончилось бы абсолютно полюбовно, если бы не одно слово, которое донеслось до нежного слуха Орнеллы уже за кулисами и заставило её бежать, роняя слезы и остатки самоуважения, не прощаясь ни с кем и даже не переодеваясь.
– Актрисулька! Он назвал меня актрисулькой! Как он мог! Даже раскрыться мне не дал! И наставник не возразил, это уму непостижимо! – кричала она, театрально расставляя акценты и кутаясь в цветастые перья.
Парень, сидевший напротив, отрешенно почёсывал затылок. Она ворвалась в его квартиру разъяренная, без звонка, готовая рвать и метать, и уже в течение часа выдавала тысячу вариаций этой вопиющей истории.
– Не могу утверждать насчёт театра, но на нервах ты играешь отменно, – он растянул улыбку в ожидании очередного словесного потока.
– Ты издеваешься надо мной? – взвыла Орнелла.
– Никак нет. Извини, но ты, по-моему, не актриса вовсе. Ты всегда играешь, и из-за этого по-настоящему, то есть поддельно, не играешь никогда. Веришь словам мамы и наставника, а у самой масштаб-то неподходящий, ежу понятно.
Некоторые слова бывают сказаны настолько не вовремя, что удивительным образом, как бы по касательной, попадают точно в цель. Вся недолгая жизнь почему-то пронеслась перед глазами, как зацикленная кинолента. Орнелла вспомнила, как еще в раннем детстве мечтала – или должна количеств была мечтать? – о головокружительной карьере, как потом наставник разглядел – или выдумал? – её невероятный талант и божественную одаренность, и как всё это мгновенно рассыпалось за сегодня. Дважды. Небеса разверзлись, и вселенная предстала перед ней в своей отвратительной, но манящей наготе. Нужно всё перечеркнуть, захотеть чего-то по-настоящему, в самом глобальном смысле из всех существующих, начать заново, без набивших оскомину Мельпомены и Талии, без ложной лести, без навязанного сценария, без глупого бунта…
– Знаешь, а я ведь никогда не соглашусь выйти за тебя замуж, – с напускной легкомысленностью процедила Орнелла.
– Спасибо за одолжение, – он нервно сглотнул и даже запнулся от неуместности собственной реплики. Тишина загустевала и костенела, все больше напоминая контузию, пока не разбилась вдребезги стуком каблуков.
– А это не имеет значения, – донеслось уже из коридора, на границе другого измерения, портал в которое приоткрылся лишь на миг. Она упорхнула непонятой десятой музой, жар-птицей, оставив в память о себе лишь осиротелые пёрышки, вызвавшие у обывателей праведный гнев и на следующий же день утонувшие в зловонном мраке мусорного бака.
Орнелла потом остыла и всё-таки сходила на повторное прослушивание, кокетливо улыбалась и растягивала звуки (откуда только проснулось это в ней!). А то пугающее откровение любезно позволила стереть волнам времени: что уж поделать, если помутнения и просветления рассудка имеют столь схожую симптоматику!
И в столичный институт она обязательно поступит в следующем году. Говорят, одно небезызвестное лицо обещало протекцию.