Соловьёва Екатерина - Всадник Пустоши

Саф давно находился на самоизоляции. Он пришёл к этому не сразу. Это было взвешенное решение.
В детстве, пока братья дрались, катаясь по вытканному цветами ковру, он старательно выхаживал на заднем дворе волчонка со сломанной лапой. Пока вся его родня собачилась с соседями, Саф убирал жуков с мандаринового дерева в саду. А ближе к зиме собирал тяжёлые золотые плоды с благодарного дерева. Он никогда не видел смысла в войне и когда отец с братьями похвалялись кто сколько убил, Саф вспоминал покалеченных и пленных. Словом, с семьёй не складывалось.
С людьми не сложилось тоже. Общение с ними утомляло. Большинство людей разочаровало Сафа, если не сказать больше. Они казались зверьми, загнанными в клетку собственных страхов и желаний: один хотел власти, другой смерти соседу, третий гору денег, четвёртый – чтобы его все боялись.
Саф невольно сравнивал их с роднёй и находил всё больше сходства. И тем чаще на ум ему приходила мысль о том, как он отличается от них всех. И как он в этом одинок...
Лишь три раза в жизни он встречал тех, с кем обмениваться мыслями и чувствами было так же легко, как дышать. Мастер-чеканщик с золотыми руками. Хромая женщина, выжившая одна из всей своей семьи. Слепой поэт, который помнил семьдесят семь песен. Они не боялись правды, оставались сильными, чтобы радоваться жизни, и давали счастье другим. Когда они ушли из жизни в вечность, Саф безумно скучал по ним.
Поэтому, когда мир в очередной раз погрузился в череду войн, Саф отыскал старого колдуна и предложил ему сделку: спрятать его так, чтобы никто не нашёл и не потревожил. Так и началась его самоизоляция. То, что колдун обманул его, выяснилось не сразу. А когда Саф понял это, гневу и разочарованию его не было предела. Но ничего уже было не изменить. Приходилось иметь с людьми дело вне зависимости от того, хочется ему этого или нет. Общаться с ними приходилось, но всё же намного реже, чем если бы сделки не случилось вообще. Это немного примиряло с действительностью. Саф, конечно, мечтал встретить колдуна и за обман подвесить проходимца за бороду, но из убежища выйти больше не мог. Самоизоляция стала ловушкой на замке, к которому нет ключа.
И в моменты, когда его заточение прерывалось каким-нибудь человеком, Саф собирал снаружи книги, музыку, кисти – всё, до чего мог дотянуться – и волок в свою берлогу. Там он бережно раскладывал всё, изучал. А затем слушал, читал, рисовал... Это было прекрасно – общаться со всеми этими людьми, такими разными и сложными. Они рассказывали обо всём, о тех чувствах, что Саф не успел испытать, о том мире, что он так опрометчиво покинул.
В одно время он пристрастился к сочинительству. Оказалось, что внутри скопилось столько невысказанного, что Саф писал круглые сутки. Закончилась бумага – он выписывал буквы на стенах. Расписал стихами посуду и занавески. А потом пришла тоска. И понимание того, что поделиться всем созданным совершенно не с кем.
Но что было делать? Саф был заперт наедине с собой. И, чтобы не сойти с ума от скуки, учил разные языки, вышивал на одеяле звёзды, которые не суждено было больше увидеть, и пел на разные голоса. Однажды он выдолбил из перекладины от спинки стула свирель и стал учиться играть. Под разное настроение мелодии получались всякими: то злыми, то весёлыми, то тоскливыми. И звук резонировал от стен: то легко касался волос, то нагло толкал в бок. Саф понял, что и музыкой можно общаться, только нужно знать, как.
Вообще-то полное его имя было Сафар ибн Саваоф, Всадник Мысли среди Пустоши Хаоса. И когда он уже окончательно смирился с терпкой горечью одиночества, заварил чай и собирался отведать новую книгу, отложенную на самый крайний случай, за стенами раздался до ужаса знакомый звук: старую лампу кто-то потёр. От неожиданности Саф разлил чай, а потом вспомнил, чем обычно заканчивалось общение с людьми. Он вздохнул, смирившись, и закрыл глаза: быстрее начнёшь, быстрее закончишь.
Машинально расправив якобы затёкшие плечи, Саф материализовался и покорно склонил голову:
– Я – раб лампы, Сафар ибн Саваоф, Всадник Мысли среди Пустоши Хаоса, приветствую тебя. Чего ты хочешь, путник жизни?
Человек не отвечал и Саф медленно открыл глаза. На этот раз он левитировал в какой-то маленькой каменной коробке, в которой толком не развернуться. Было темновато и только жёлтая лампа в углу показывала, что он здесь не один. Человек сидел в странном кресле с колёсами и задумчиво глядел на него. Это был молодой бледный мужчина с короткой стрижкой тёмных волос. Бросив взгляд вниз, Саф понял, что ног у него нет, а культи обмотаны штанинами. Молчание затягивалось, и Саф занервничал. Обычно при его появлении кричали от ужаса или восторга, падали ниц. Человек без ног просто смотрел и молчал. Наконец он спросил:
– Ты джинн?
Саф вместо пафосного представления с разноцветным дымом и серой почему-то молча кивнул.
– Ты исполнишь три моих желания?
Саф снова кивнул. Вообще-то в его арсенале сил для исполнения желаний было побольше, но он ограничил их количество до трёх, чтобы сократить время работы с людьми.
– Будь моим другом, – сказал человек.
И Саф растерялся. Чего только у него не просили: дворцы, наложниц, сундуки с золотом, голову врага на блюде, новую жену. А другом стать не просил никто.
– Я... Не знаю, как быть другом, – глухо ответил он наконец. – Попроси что-то другое.
Человек вздохнул и покачал головой:
– Мне больше ничего не надо. Я – Денис. А тебя как звать? Сафар?
– Можно просто Саф, – неожиданно для себя сказал Саф. От непривычного чувства у него зачесалась борода.
Ему вдруг стало любопытно. Возвращаться в лампу расхотелось.
Денис протянул ему руку. Саф пожал её и изумился, насколько крепкое у этого человека рукопожатие. Непривычное. А потом заметил, как Денис крутит механизм своего кресла и понял, что для того, чтобы двигаться, нужно быть сильным.
Денис водил его по квартире, рассказывал. Саф парил над дощатым полом, разглядывал модели кораблей на полках, корешки новых, незнакомых книг.
Ему никто и никогда ещё не рассказывал про бизань-мачты и Южный Крест, про киберпанк и уху на костре. В голову закралась мысль, что не только самоизоляция была большой ошибкой. Он совсем не знал людей, не успел познать их и потерял в заточении больше, чем стоят любые сокровища мира. В глубине души кольнула зависть: Денис столько знал, столько успел повидать, а ему самому рассказать было нечего.
Они просидели за чаем всю ночь. Денис накрыл простой ужин, достал ароматную выпечку, и рассказывал, рассказывал. А Саф смотрел на картинки, которые показывал новый хозяин на плоской дощечке, и жадно глотал информацию, забыв о лепёшках, о чае. Он будто превратился в пески Сахары, поглощающие влагу, сколько ни вылей.
К утру Денис задремал в кресле и Саф осторожно переложил его на диван. Он коснулся волшебной дощечки пальцем и с головой ушёл в неведомый мир, в бездну восторга и ужаса – Интернет. Сложно оказалось сладить со строчками: в книге они были неподвижны, а здесь оживали, взрывались новыми книгами, меняли цвет. От переизбытка информации у Сафа закружилась голова. Ему казалось, он только появился на свет, ничего не знающий и беспомощный, как ребёнок.
Вернувшись в реальный мир, он заварил новую порцию чая и задумчиво левитировал у окна маленькой комнатки – кухня, люди зовут её кухня. Мысли и новые знания громоздились в голове, постепенно укладываясь в общую картину. А утро из раннего становилось зрелым, светлело, наливалось красками. И стало ясно, что теперь в мире осень. Внизу, несколькими этажами ниже, раскинулся дворик, наглухо зажатый серыми стенами домов. Было безлюдно. Качели, скамейки, домики, усыпанные жухлыми бронзовыми листьями – всё отчего-то казалось одиноким и неуютным в этот ранний час.
– Вон там, рядом с гаражами, – раздался позади голос проснувшегося Дениса, – турник. Видишь? Я раньше всегда там подтягивался. Минимум десять раз. Это если в плохой форме, а в хорошей...
Саф внимательно смотрел на квадратные ступеньки, ведущие к крылечкам каменных домов. Теребил длинную бороду и вспоминал колёса на кресле хозяина. Круглые…
– И давно ты подтягивался на нём в последний раз?
Денис вздохнул:
– Лифт нужен. И пандус. В таких домах не бывает лифтов.
Саф сделал ещё один глоток чая и вдруг отчётливо понял, что Денис тоже на самоизоляции. Только он её не выбирал. Он в ловушке болезни. И в ловушке каменной коробки, из которой нет выхода.
– Послушай! – обернувшись, заговорил он. – Ты ведь знаешь, что я – джинн. Почему ты не загадал вернуть себе ноги?!
Денис поднял на него усталый взгляд. Пожал плечами.
– Я привык без ног. А к тому, что друзей больше нет, привыкнуть не могу. Я понимаю, у них своя жизнь. Никого не виню. Хотел завести кошку, а случись с ней чего – даже к ветеринару не отвезти. Я просто давно ни с кем не разговаривал вот так, вживую. Соцработник ходила, но она продукты с таблетками принесёт и бежит. Своя жизнь. Да и некогда ей. Я понимаю... Ты, Саф, если хочешь, тоже иди... Я пойму. Радости большой возиться с инвалидом нет. А ты ещё и раб лампы. Тебе это всё, наверное, надоело до чёртиков…
Что-то больно и ярко вспыхнуло в груди у Сафа. Он знал, что джинны – духи огня, но до этой поры не понимал, что это такое на самом деле.
– Я! – выпалил он и по кухне разлетелись мелкие искорки. – Я стану твоим другом до тех пор, пока смогу быть им! А теперь загадай выздороветь!
***
Солнце садилось, когда они причалили к берегу. Нужно было успеть сходить в местный магазин за провиантом и этим занялся Саф: Денису всё ещё неважно давались иностранные языки. Саф отправился с брезентовым мешком вдоль по тропинке, оставив друга швартовать у пирса «Всадника Пустоши». Вообще они называли яхту «Всадник», но полное название звучало именно так. Выбрали единогласно.
Под ногами Сафа шуршала сухая трава, по обочине дорожки шныряли, вскрикивая, длиннохвостые макаки и вспугнутые пёстрые птицы. Когда-то давно Саф бы брезгливо поморщился от шума, а теперь он улыбался. Улыбался мягкой пыли, что забивалась в его сандалии, солнцу, что обожгло кожу до бронзовой корки. Он даже гордился суровыми шрамами от яхтовых вант на руках и сбрил дурацкую клочковатую бороду. Словом, даже джинн порядочный из него не получился: Саф теперь считал левитацию неприличной. Да и получалось со временем всё хуже. Вчера он увидел в зеркале у глаз морщины и обрадовался им, как ребёнок. Жизнь прочертила на нём свои отметины, время оставило свои тропинки. Но самое главное – Денис.
С тех пор, как оба они покинули свои тюрьмы, началась другая жизнь. Точнее сказать, она вообще началась. Пока Денис учился ходить заново, Сафар раздобыл один из старых кладов с драгоценностями и на вырученные деньги купил яхту. Уж больно крепко засели в его голове модели корабликов на полке, на которых никто никогда не плавал, и мечтательные рассказы друга.
Друга... У друзей не бывает хозяев, поэтому Денис сразу пожелал, чтобы Саф стал свободен. Саф перетащил из старой лампы нажитое добро и выставил её на продажу с подписью «здесь когда-то жил джинн». Стоит ли говорить, что лампу смели за полчаса?
Ещё какое-то время Саф по старой привычке называл Дениса хозяином, но, когда тот всерьёз обиделся, перестал.
– Какой я тебе хозяин, Саф? Брось!
– Дай мне время привыкнуть быть свободным. Я так хочу посмотреть все те поразительные места, что ты показал мне на снимках! – «горел» Саф.
– Да нам жизни не хватит, чтобы увидеть их все! – смеялся Денис.
– Увидим сколько сможем. Наши жизни теперь принадлежат только нам.
Их было трое: Саф, Денис и «Всадник». «Всадник» нёс их по волнам морей, а друзья высаживались на одиноких островах, запекали рыбу на камнях, горланили песни, передавая друг другу бутылку вина. Долго и нудно чинили пробоину судна в порту, даже переругались. Лазали на развалинах каменной Петры в Иордании, ныряли среди колючих кораллов, собирая чёрный жемчуг, валялись с лихорадкой в местном госпитале. А потом задумали написать книгу о своих приключениях.
Путешествие их, конечно, не было безоблачным. Вместо яхты им поначалу пытались втюхать гору ржавого гнилья. Потом они попали в страшную бурю в Тихом океане. А однажды встретились с пиратами – самыми настоящими головорезами с автоматами и отсутствием всякой совести. И порой для спасения Саф использовал магию духа огня. Буря стихла. Пираты окаменели. А магии с каждым разом становилось всё меньше и меньше. Саф подозревал, что всё дело в лампе: пока ты рабски служишь, сила твоя велика... но бесполезна. А едва сбросишь оковы – она утекает, как песок сквозь пальцы. И появляется загар, шрамы и морщины, противная изжога, наконец. И сны: счастливые и страшные. Но Саф не жалел. Быть человеком было неплохо. По крайней мере, лучше, чем рабом лампы.
Однажды они попали в мёртвый штиль, а горючего не хватало, чтобы дотянуть до ближайшего порта. Саф достал свирель, на которой часто упражнялся в лампе, и, сидя на палубе, заиграл.
– Завидую тебе, – кивнул Денис, когда Саф закончил. – Столько всего волшебного умеешь.
– А я тебе завидую, – признался Саф, – ты умеешь управляться с яхтой, знаешь, как поймать ветер в парус. «Всадник» слушается тебя, как дитя – отца.
– Я тебя научу, – пожал плечами Денис. – Это несложно.
– Тогда я научу тебя звать ветер, – «загорелся» Саф. – Эта свирель непростая…
Над морем висело палящее солнце, а Денис всё пытался выдудеть нужную мелодию. Он ругался, что ему на ухо наступил медведь, что лёгкие слишком слабые, что свирель забилась какой-то пылью. Саф терпеливо повторял и всё начиналось заново: тоскливый кашель свирели и плеск волн. И только чайки в небе хрипло смеялись над ними. А на третьи сутки мелодия вдруг полилась над морем отчётливая и зовущая. Денис стоял на капитанском мостике и с видом победителя звал капризный ветер. И ветер пришёл…
И теперь, когда Саф ночью дежурил на вахте у руля, глядя в обсидиановое небо, он снова видел звёзды. Подмигивающие хитрыми серебряными глазищами. Живые, настоящие. А не те, что вышиты на старом одеяле, которое он тоже забрал из лампы на память.
В такие моменты Денис иногда стоял у борта и играл новую мелодию. Негромкая песнь разносилась над водой, погасая в чёрной бездне ночи. На какую-то мелодию приплывали огромные манты, светящиеся в темноте, на другую – стая акул, на третью – искрящиеся розовым медузы. Они плыли рядом со «Всадником», как почётный конвой, пока мелодия вела их. А потом расплывались в разные стороны.
Саф знал, что морщин с каждым днём становится всё больше. Скоро в волосах появится седина. Потом придётся вовсе забыть о полётах. Но это всё потом. Когда-нибудь. Пока не сплетена ещё до конца нить его судьбы и нож Великой Пряхи не занесён над нею. Хороший джинн из него не вышел. Так, может, стоит прожить жизнь хорошим человеком?
Саф ни о чём не жалел. Если бы не самоизоляция, он никогда бы не встретил друга, который освободил его от лампы. Друга, которого он освободил от каменной клетки.