Шушеньков Александр - Запечник

Петрозаводский художник Виктор Чижов после развода купил дешево в глубинке деревенскую избу.
Отчего так поступил?
Душа просила. Даже, не просила – требовала!
Тринадцать лет прожил с любимой женой, а так и не нашел с ней общего языка. Не понимала Танюша, что, кроме денег, шмотья и машины, есть другие ценности.
Вечные.
Духовные.
Витю с детских лет тянуло в искусство – рисунок нарисовать, динозавра из пластилина слепить, песню про Деда Мороза исполнить, в школьном спектакле роль сыграть, стишок сочинить…
Да, мало ли!
Хотел после школы в архитектурный институт поступить, но завалил проклятую математику, и пришлось идти на завод. Потом – армия. А в армии, благодаря своим способностям, стал оформлять наглядную агитацию: лозунги писать, плакаты рисовать, стенгазеты выпускать…
Так самостоятельно освоил изобразительное ремесло.
После армии позанимался в изостудии Дворца культуры, да и оказался волею судьбы на должности заводского художника.
Женился на молодой и красивой бухгалтерше. Была она в искусстве неопытной, а в быту – молчаливой. Поначалу…
Постепенно набрался Чижов художественного опыта и мастерства. И – созрел! Ощутил, что пора самому что-то эпохальное сказать в искусстве. Нравились ему и Микеланджело, и Куинджи, и Айвазовский, и Мане, и Дали, и Босх… А поскольку был Виктор Сергеевич самородком, никакие академические условности, школы и течения его не давили, чувствовал он себя раскованно, мыслил нешаблонно. К чему это привело? Кроме заводских заказов на темы перевыполнения плана и укрепления трудовой дисциплины стал для души работать над собственными полотнами.
Первая масляная картина «Очередь за бриллиантами в Кандалакше» приглянулась Танюше, хотя и вызвала с ее стороны в дополнение к нелепым дилетантским вопросам зачатки мечтаний о богатстве.
– А почему они так выглядят? – спросила она мужа. – Вместо рук – клешни рачьи? И лица – зеленого цвета?
– Аллегория, – пояснил Чижов. – Люди превращаются в животных при виде богатства. Понимаешь? Бриллианты, это – кандалы. Поэтому очередь – в Кандалакше…
– А-а, вот оно как, – протянула супруга. – Да, уж. У нас на работе ходит одна в платье от Кардена. Да какой «Карден», когда даже на Юдашкина не тянет? Типичная зеленая жаба, только что без клешней и кандалов. А у меня – ни одного брюлика. Кошмар! И за сколько мы эту картинку загоним?
Вот так и проявляется меркантильность!
Продавать полотно было жалко, но жена нашла покупателя, и тот – мерзавец! – столько предложил, что пришлось с «Очередью» расстаться.
Так и пошло: что Чижов не нарисует – всё находит клиентов. Денежных.
Техника у него, конечно, была слабоватая, зато темы – абсолютно необычные: «Вставай, поднимайся!», «Птеродактили прилетели» (по Саврасову), «Зябь», «Чаепитие с полонием вприкуску» (по Перову), «Тьма тем», «Иван Грозный убивает Петра Первого» (по Репину), «Странствующие осины»…
Одним словом, художественный примитивизм высочайшего уровня, этакий северный Рене Магрит напополам с Пиросмани!
Жена постепенно брала инициативу в свои руки. После смерти чижовской матери и доставшегося ему в наследства автомобиля «Жигули» четвертой модели, Татьяна стала мечтать о «Мерседесе». Ее абсолютно не заботили творческие искания супруга. Только – деньги, деньги, деньги!
А дети? А любовь? Да была ли она у нее? У него то – была: о сыне мечтал, а эта даже детей не хотела. Вот, ёпрст, и – красавица, Рубенс тебе под хвост!
Потом испарилось вдохновение. Или кризис среднего возраста наступил?
Картины покупать перестали; следом пошли ругань, вопли, визги, сопли и слезы.
Развелись.
И оказался Чижов один с чувством глубокого внутреннего неудовлетворения. Непонятым и тоскующим.
Эх, Танюша…
Так вот и купил в конце апреля у одинокой бабки домишко с огородиком. Типа – дачи для творчества. Место выбрал случайно, когда проезжал в тоске вдоль западного берега Уницкой губы. Думал тогда для восстановления духовной потенции рыбалкой заняться: даже проконсультировался со знакомым рыбаком о методах легальной ловли, и снасти по его совету купил.
Приехал на Онежское озеро, осмотрелся…
Лепота!
Берега высокие, лес елками да разными прочими деревьями глаз радует, воздух чистый. А небо какое! Бесконечные облака разным цветом играют: то солнце закроют, и пейзаж становится этаким серовато-нестеровским, можно даже сказать, саврасовским; а то – откроют солнце, лучи его осветят окрестности, и идут уже поленовские теплые тона, Шишкиным да Левитаном отдает…
И повело на лирику.
На кой она нужна, эта рыбалка? Вот здесь бы дачку заиметь для творчества! Может, купить домишко у кого из местных?
Проехал вдоль берега, и обнаружил деревеньку. Похоже, заброшенную…
Несколько больших избух-развалюх без признаков жизни, а над одной – дымок поднимается.
Подъехал.
Хозяйка – мелкорослая древняя бабка; горбатая, редкозубая, с жилистыми ручищами и щетинистой физиономией в бесчисленных морщинах.
Разговорились и – вот так удача! – выяснилось, что она как раз собирается съезжать из своей халупы, но покупателя найти никак не может. Бабья жадность – понятное дело… И жена бывшая за копейку готова была удавиться!
– Места у нас тут хорошие, жалко, что народ поразъехался. Давно уже все в город подались, – шамкала старуха художнику. – А тут столько ягод и грибков растет! И недорого возьму, милок.
Художнику место запало в сердце. И часовенка старинная на небольшом мыске стоит… Ну, просто – отдохновение от сердечных мук! Волшебный край. Как говорится, «У Лукоморья дуб зеленый…»
Здесь на природе, вдали от городской суеты такого можно наваять – Тициан позавидует!
***
– В монастырь ухожу, – объяснила ему владелица напоследок. – На Валааме грехи отмаливать пора. Я ведь с Жихарькой согрешала, милок. Он попервоначалу-то был добрым. Конечно – маленький, зато нрава веселого. Дите родила. И брагу гнала, ох, гнала, проклятую! До сих пор в погребе остатки стоят. Пока народ, значит, в деревне жил, многие нуждались. У меня ведь и рецепт был особенный, с клюквой да брусникой. Деньги, вишь, нужны были: пенсия наша маленькая, что твой нос. А голбешнику моему это не нравилось. Сам он – из непьющих. Серчал. Так вот счастье наше и кончилось. Шибко нервным он стал. А дочка – вся в него, меня не любит да ругает.
«И здесь та же проблема, – подумал художник. – Ушла любовь, увяли помидоры!»
В избе пахло мышами, кислой капустой, сушеными травами и еще чем-то специфическим и деревенским.
Старуха дальше несла едва различимый вздор, а Чижов рассеянно слушал ее, погруженный в грустные размышления о трудной доле истинного творца.
Жил был художник один…
И скучно, и грустно, и некому руку подать…
Устал я греться у чужого огня…
– Скотина то у тебя есть? – спросила бабка. – Свиньи, куры? Может – корова?
– Что? – переспросил Чижов, возвращаясь в реальность. – Ах, корова. Нет, коровы нет.
– Он лошадей любит, – пояснила бабка. – Чистоту и порядок поддерживай, не лентяйничай – этого он не выносит. Может наказать.
Тут она снова пустилась в нелепейшие рассуждения о ком-то (вероятно, имея в виду покойного мужа), кто не любит, если его не уважают.
Старческий маразм, известное дело!
– Будет стучать дверьми да окнами, кидать тарелки, надписи на стенках писать, может кошку сбросить с печки, пряжу попутать, – бормотала бабка, ковыляя из кухни в сени. – Не гневи, милок, дедку. Он ведь ночью может наваливаться, и пойдут у тебя потом перемены жизненные, али нездоровье приключится. На Троицу сплети венок и повесь в сенях. Избушка у меня справная, дрова ещё с прошлого года возле печки остались…
Чижов машинально кивал.
– Когда каравай испекешь, горбушку отрежь, посоли, и забрось под печь, – напутствовала бабка Чижова напоследок.
С тем и расстались.
***
Отпуск Чижов взял в начале июня.
Природа цвела и благоухала, погода благоприятствовала, боль от разлуки с Татьяной постепенно рассасывалась; пора было приступать к новым творениям, начинать этакий «розовый период» – как у Пикассо, например.
Он набил салон машины художественными альбомами, холстами, красками, растворителями, кистями, а также запасами еды и питья, решив полностью отрешиться от старого мира и цивилизации.
Месяц в деревне!
В конце концов, ему уже – тридцать пять; в эти годы все классики достигли высот, а Рафаэль даже успел умереть!
Еще взял с собой магнитолу и кучу компакт-дисков для вдохновения, а также несколько фотографий бывшей жены. Эх, милая, и чего тебе не хватало?!
***
День выдался жарким.
Заброшенный огород густо покрывали высокие желтоголовые сорняки, между которыми проглядывали также широченные лопушиные листы. Над огородными растениями порхали бабочки и пчелы; слышался стрекот кузнечиков и частые восклицания невидимых птах; петух сидел на заборе; ящерица грелась на тропинке, ведущей в уборную…
Замечательная атмосфера для ваяния шедевров!
Чижов установил мольберт в тени березы, что росла посреди огорода, сел на стульчик, и приступил к работе.
Сюжет в голове уже сложился. «Кающаяся Татьяна». Композиция, естественно – с известного полотна Тициана, а вместо Магдалины – портрет экс-супруги.
Он укрепил рядом с мольбертом крупную копию-плакат тициановской картины, и стал широкими мазками срисовывать первичный фон. Сначала – грубые формы: темные скалы с левой стороны холста, синее небо по правой стороне… Тут, кстати, можно и с настоящего неба дерануть: день-то какой солнечный! Ни облачка! Одиннадцать часов, а этакая жарища уже…
«Может, оголиться для прохлады, – подумал внезапно Чижов. – Все равно деревня заброшенная, никого вокруг нет. Это же не город! Вон, лишь петух одичавший ходит по мусорной куче, да таращится на картину. Первый зритель, так сказать. Ну, что ж, петюня, считай, что тебе повезло: присутствуешь при рождении шедевра!»
Через полчаса, закончив с фоном, он решился: сбросил одежду и, почувствовав оттого легкость, душевно повеселел. Эх, Танюша, еще привезу тебя сюда! Все у нас наладится! А пока… Надо бы сделать перерывчик небольшой. Нарзанчику попить.
Кстати…
А, почему, собственно говоря, только нарзанчику? Бабка же говорила, помнится, про брагу, что осталась в погребе? С клюквой и брусникой.
Говорила.
Отчего бы её не попробовать? День то – просто чудо! Песня!
Нормальные художники всегда для вдохновения принимали. Взять хоть Ван Гога, например. Хлопнул полбутылки, и нарисовал «Подсолнухи». А тут такая природа вокруг! Запросто удастся хоть десять «Подсолнухов» залудонить! Тем более никто не мешает, не отвлекает.
Надо еще будет музыку для полного кайфа включить. Георга Отса, например.
Чижов отошел от холста на несколько шагов и придирчиво посмотрел на начало творения. Нормально! Процесс идет в правильном направлении.
Устааааал я греееееться у чужого огняяяяяяяя…
Что там у бабки в погребе?
... С брагой, да под музыку, работа пошла значительно продуктивнее.
***
Очнулся уже ночью.
Первой мыслю было: где это я?
Затем: как тут оказался?
Почти ничего не было видно, так как лежал он на полу. Было жестко, холодно, и очень хотелось пить.
Во мраке чей-то тонкий голос пропищал:
– Всё равно он мне нравится. Замуж желаю.
– Дура! – прогундосил кто-то глухо. – Он же не из наших.
– Зато красивый. И это – большое!
– Кто здесь? – испуганно спросил в темноту Чижов.
Голоса оборвались, наступила тишина.
Чудится?
Слуховые глюки?
Бывает...
Приподнялся и ощупью нашел выключатель. В кухне стало чуть светлее.
«Ага, значит, я у себя, – понял Чижов. – На своей даче, стало быть. Правильно: я же картину рисовал. Помнится, жарко было… А-а, потому я и голый. То-то холод забирает! А где одежда?»
Постепенно фрагментами вспоминал события дня.
Значит, вначале все шло своим чередом. Приступил к творчеству. Сделал фон. Было жарко, да. Пришлось раздеться. Вот! Значит, одежда – на улице. На огороде, видимо, осталась.
Шатаясь, выбрался из избушки и побрел на огород.
Вон и погреб.
Эх, бабушка, бабушка…
В свете белой ночи легко нашел разбросанные свои вещи. Мольберт почему-то валялся на земле, рядом с ним обнаружилась магнитола с порванным шнуром от электропереноски, россыпь компакт-дисков, измятый плакат-картина «Кающаяся Магдалина», куски хлеба, давленые огурцы-помидоры, обертки от плавленых сырков, обглоданные куриные кости, огромная бутыль с темной жидкостью, нож, кружка…
«Да, крепко зелье у старухи, – подумал сокрушенно Чижов, – ох, крепко. Видно, выдержка большая!»
Его била от холода сильная дрожь, и он бегом вернулся в избушку. Все ж таки Север, это не южный берег Крыма! Надо затопить печку; дровишки то старушачьи, вот они, лежат.
А как ей пользоваться?
Эх, не спросил у ведьмы!
Тут надо пояснить, что Чижов – так уж получилось – отродясь не имел дела с печками. Вырос в городе, где сплошное центральное отопление; в армии тоже все было цивилизованно.
Просто напихать поленьев в нее и поджечь?
А куда пихать?
Он осмотрел печку.
Занятное сооруженьице.
Но нужное!
Какая-то заслонка…
Он отодвинул заслонку и обнаружил огромный да темный широченный зев. Вероятно, сюда?
Снял заслонку и стал швырять в зев поленья. Побольше накидать, чтоб стало жарко, как в бане!
– Эй, полегче! – внезапно раздался из темного зева гнусавый вопль.
Дрова стали вылетать назад, а за ними вылез…
Чижов моментально забыл про холод и жажду.
Ну и тип!
Рост – меньше метра. Бородища – почти до пола, да и сама рожа – вся в волосьях. Длинная подпоясанная красная рубаха, синие штаны; из штанов торчат ноги, покрытые густейшей шерстью – как у животного какого. Когти огромнейшие…
А уши – кошачьи! Ничего себе, котик!
Под глазом у типа стремительно рос синяк.
– Ты, что, скотина, безобразишь! – заорал бородач, уставив в Чижова когтистый палец. – Ты меня бревном чуть ока не лишил!
– Позвольте, – залепетал Чижов, – но я же не знал, что…
– Надо знать, пропойца! Почему на мусорной куче валялся, почему спать лег, не поужинав?
Обращение «пропойца» обидело Чижова. Отродясь таковым не был!
– Попрошу без оскорблений, уважаемый, – попробовал он урезонить краснорубашечника. – Меня даже наш главный инженер по отчеству называет. И, потом, какое вам дело, лежал я на мусорной куче, или нет? Где хочу, там и отдыхаю!
В печке хихикнуло.
– Да я же здесь обычаи блюсти поставлен, пропойца! – снова оскорбительно закричал карлик. – Прасковья нас бросила, так ведь она ж тебя предупреждала о традициях?! Я же слышал, как она говорила, мол, уважай дедку!
Претензии карлика стали раздражать Чижова.
Кто он такой, что права качает в чужом доме? Залез в печку, и думает, что ему все можно?
Нахал!
Может, беглый лилипут из цирка?
– Вы по какому такому праву в мой дом забрались? – заговорил художник строгим тоном. – Грабануть решили? На «Жигули» позарились? На магнитолу?
– Шельмец! – совершенно вышел из себя бородач и от ярости так засучил ногами, что скрежет его когтей вызвал на спине Чижова дрожь. – «Твой дом»? Накось-выкуси! Что, никогда про голбешников не слыхал? Печь никогда не топил!?
«Господи, что он несет, – подумал художник. – Вот аферюга, так аферюга!»
– Вы мне, гражданин, не вешайте лапшу! Коли лилипут цирковой, так думаете, вам все позволено? А если я полицию вызову?
– Тьфу! – плюнул злобно карлик. – Какие еще лилипуты цирковые? Сказано же тебе: до-мо-вой! Почему вещи на огороде расшвырял, пропойца? Забыл про порядок? Под березой лужу целую сделал, пьянчуга! А уборная на что?
– Я не обязан знать про всяких домовых, – медленно стал пугаться Чижов.
Что-то было в карлике уж слишком зловещее.
Ноги с когтями, уши кошачьи…
И претензии довольно странные.
При чем тут уборная?
– Тем более, наука доказала, что их нет, – продолжил он миролюбивее. – Стало быть, вы обычный карлик. Лилипут из цирка. Сбежали из труппы? Ладно, бывает – труд тяжелый, не спорю. Но, согласитесь: нехорошо по чужим печкам лазить, дедушка! Могли бы предупредить. И вид у вас, извините… Хоть бы побрились, а то физиономия, как у столетнего кабана!
Карлик побагровел:
– Ах, срамник! Лилипутом заслуженного голбешника обзываешь! Лизуном сделаю поганца! Будешь волосы у детей, да шерсть у овец зализывать!
– Не надо папаша, – пропищало из печи. – Лучше жени его на мне! Пусть запечником будет! Мы тебе внуков наплодим!
Тут уже настоящий ужас овладел Чижовым.
«Точно, – подумал он, – этот бандит не из цирка! Да еще и не один. Сколько их в печку забралось? Банда карликов! Из лагеря рванули? Сумасшедший уголовник… Запросто ножом пырнет!»
Чижов почувствовал в организме чудовищную слабость. В горле совсем пересохло.
– А могу и пастенем сделать, и будешь, скотина, тенью на стене, - усилил напор карлик и страшно впился своими недвижными буркалами в глаза Виктора Сергеевича.
«Он еще и гипнотизер, – мелькнуло у Чижова. – Похлеще Кашпировского будет, Вий проклятый!»
– Не надо, папаша! – снова провизжал бабий голос из печной утробы. – Нравится он мне. Детей хочу от него!
– Да он в печках ничего не соображает! Какой из него будет домовой? Уж лучше в петуха превращу, потом суп сварим!
«Господи, да неужто такое возможно, – заколотило Чижова. – Неужто этот и в самом деле – домовой?»
И тут он вспомнил старушачьи россказни.
Вот оно что!
Это, значит, она про него плела?
Не гневи, говорит, дедку, а то навалится…
А почему бы и нет?
Человеком то его назвать с такими когтями на ногах – язык не повернется…
Вот и навалился!
В петуха обратить хочет…
Ничего себе!
Вместо рисования картин – в кастрюлю!
Все эти мысли жутким вихрем пронеслись в мозгу Чижова, и нашли неожиданный выход в его судорожном возгласе:
– Не губи, папаша! Виноват, исправлюсь! Только – не в петуха!
– А печку изучишь?
– Богом клянусь!
- Тогда женю! Будешь знать, куда дрова кидать, сынок! – прокричал карлик, и тут нечто подняло Чижова и бросило с размаху в темное нутро печи. Там обхватили его незнакомые жаркие руки, и сделалось ему и тепло, и беззаботно…
А вот про Татьяну он тотчас же забыл!
***
С некоторых пор объявился в Заонежье умелец в подпоясанной красной рубахе и синих штанах. Ходит он по окрестным деревням и дачам, да предлагает бесплатно поставить или выправить жителям печь. Он не пьет и не курит, от денег категорически отказывается, проповедует экологию, порядок и семейные ценности, особенно упирая на любовь.
– Неважно, – говорит вдохновенно мастер, – как выглядит твоя избранница; красавица ли она писаная, или – наоборот, меньше метра в высоту. Главное – душевная чуткость и понимание. Никогда не надо ссориться и пить алкоголь. Если жена ценит мужа, а не деньги, если любит его всей душой, так она для него – и Венера, и – Магдалина в одном лице! Я, вот, например, раньше только на внешность смотрел, а потом понял – нет, не в ней дело! И представьте себе, нашел, таки, свое счастье! Деньги ей не нужны, и бриллиантов не просит; а зато как печёт пирожки в нашей печке! И тесть у меня замечательный, хоть и не носит обуви. Деток рожаем помаленьку. Нет некрасивых женщин, есть слепые мужчины!
Иногда мастер даже исполняет на прощанье арию Мистера «Х».
Работы выполняет идеально, да вдобавок украшает печки картинками на сказочно-любовные темы: Ивана-царевича с Василисой Прекрасной рисует, Царевну-Лебедь с князем Гвидоном, Царевну-Лягушку в подвенечном платье – рядом со счастливчиком Иваном…
А ещё обязательно рассказывает, как печью пользоваться, и чем горнило отличается от борова, под от свода, а подпечье от порожка.
Печки его не только греют отменно: по ночам к спящим на них людям прилетают высокохудожественные сны с сюжетами от Левитана, Поленова, Шишкина, Куинджи, Рериха, Васнецова и прочих гигантов живописи.
Лицом мастер напоминает бывшего петрозаводского художника Виктора Чижова, только с длинной бородой.
***
Чуть севернее заброшенной деревни, где присмотрел домик Чижов, имеется заповедная стоянка древних обитателей Карелии с десятками оставшихся после них артефактов да петроглифов. Исходит оттуда таинственная сила, и – по мнению самых авторитетных домоведов – именно духи тех мезолито-энеолитных людей превратились в гнеток, лизунов, стеней-пастеней, голбешников и прочих подлинных хозяев наших жилищ.
Обычно это незаметные добродушные шутники, которые не желают никому зла. Все, что требуется, чтобы жить с ними в согласии: при строительстве нового дома положить в подпол монетку (а лучше – четыре по углам), да еще от первого испеченного каравая отрезать горбушку, посолить ее, и забросить под печь. Ну и, естественно, соблюдать в доме порядок.