Заявки - литература

Детскую площадку за ночь всю засыпало снегом. Вышел Саша во двор, а там такие сугробы! Соседи откапывают свои машины, лопатами машут, в палисадник горы снега накидывают. Только у качелей и горок тишина. Пролетели стайкой воробьи, сорока села на металлическую лестницу, осыпала снег, прокричала что-то и полетела по своим делам. На крышах маленьких домиков в их детском городке — пышные сугробы. Ещё больше внизу: навалило столько, что даже окна не видны у домиков. А у каруселей только спинки сидений из снега торчат. Горка для малышей, как сугроб стоит, а большая почти наполовину снегом занесена. До лесенок не доберёшься среди снежных завалов. Беда!

Потоптался Саша у входа на площадку, полез в сугроб и провалился. И это он большой, уже в пятый класс ходит. Как же малышам сюда забраться? Посмотрел по сторонам и увидел, как из соседнего подъезда вышла бабушка Клава с внуками: крохотной Леной, ступающей по снегу как маленький пингвинёнок, только в розовом комбинезоне с кошачьими ушками на шапочке, и пятилетним Серёжей, серьёзным, с большими синими ледянками на верёвочке. Подошли они к площадке. Старушка посмотрела на снег, вздохнула и сказала:
– Да… Сегодня выходной, и дворник не выйдет на работу. Так и придётся нам здесь стоять. К горке не пробьёшься.
– Ага, – вздохнул Саша.
– И расчистить некому, – продолжила бабушка Клава и искоса глянула, как освобождённые из снежного плена машины друг за другом покидают двор. – И лопаты нет.
– Нет, – согласился Саша, – но я могу тропку для малышей протоптать. Вам к горке надо или к качелям?
– К горке, – обрадовался Серёжа.
Саша принялся старательно утаптывать снег, потихоньку продвигаясь вперёд. Следом за ним старательно приминал тропинку Серёжа.
– Саш, ты что делаешь? – услышал он за спиной голос и обернулся. Это друг Коля его окликнул.
– Дорожку протаптываю к горке.
– Здорово, – обрадовался Коля, – ты, как закончишь, позвони мне. Если что, я и лопату могу дать.
Не успел Саша протоптать вперёд и метр, как его снова позвали. Артур из четвёртого подъезда.
Тоже попросил позвонить, когда тропинка будет проложена. И лопату предложил.
Закончил Саша дорожку к горке, принялся к качелям прокладывать путь. Вдруг малышам захочется покачаться. Брюки его побелели, на зимние кроссовки снег налип. А сам он вспотел от усердия, даже перчатки снял, чтобы охладиться.
– Саша, чем ты тут занимаешься? – услышал вдруг папин голос. Его крепкая фигура остановилась у заборчика.
– Ой, он у Вас такой молодец! Дворника сегодня нет, площадку от снега очистить некому, так он придумал тропки проторять, – стала нахваливать мальчика бабушка Клава. – Если бы не он, мои внуки так и стояли бы, а сейчас с удовольствием с горки катаются.
И правда, оживлённые Лена и Серёжа весело слетали с горки и смеялись.
– Это хорошо ты, сынок, придумал, – похвалил папа, – думаю, сто́ит позвать на подмогу твоих друзей.
– Они попросили позвонить, когда закончу, – вздохнул Саша.
– А ты приглашал их тебе помочь?
– Нет… А разве надо? Ведь снег дворник чистит.
Папа улыбнулся, карие глаза его заблестели:
– Хорошо, тогда я лопату поищу и своих друзей позову.
Не успел Саша доделать дорожку до качелей, как во двор въехал синий «Рено», за ним ярко-оранжевый «Патриот» – из них вышли папины друзья. Вынули из багажников лопаты и направились в сторону площадки. Тут и папа подоспел с большой лопатой и маленькой для Саши.
Не прошло и пяти минут, как они разделили территорию на секторы и начали расчищать снег. Только слышно было скрип лопат, шумное дыхание и весёлая перекличка. Снег пушистыми облачками взлетал в воздух и опускался за пределами площадки. Завидев такую дружную работу, даже малыши перестали кататься. Забрались на самый верх горки и оттуда смотрели, как стремительно очищается от заносов детский городок.

Саша загребал лопатой снег, легко перекидывал его через низенький зелёный заборчик, окружающий площадку. И думал: «Как же папе удалось собрать своих друзей? И как быстро они приехали. Удивительно!» Не получалось у него найти ответ. Решил спросить дома.
Пока Саша думал, папины друзья не теряли времени даром. Освободили площадку от снежных заносов: вынырнули качели, домики приветливо открыли окошки, качели закачались, слегка поскрипывая. На маленькую горку устремилась Леночка, на красную скамейку для взрослых присела бабушка Клава.
– Спасибо, друзья! – громко поблагодарил папа и стал пожимать руки.
– Тебе спасибо, Николай, – прогудел басом высокий дядя Лёня, – стащил с диванов в воскресный день, помог размяться.
– Это точно, – подхватили другие мужские голоса.
Отряхнулись папины товарищи от снега, сложили лопаты в багажники, прыгнули в машины и уехали.
– Ну, что же… Славно потрудились, – окинув взглядом детский городок, изрёк папа, – можно идти обедать.
И тут Саша почувствовал, что у него засосало под ложечкой.
Когда они с папой съели первое и второе, и мама налила компот, Саша спросил:
– Папа, а как тебе удалось так быстро уговорить друзей помочь очистить снег? Они же не в нашем дворе живут.
– А я и не уговаривал, – улыбнулся папа. – Просто позвонил и сказал, что нужна их помощь, детскую площадку от снега освободить. Кто был не занят, тот сразу приехал. У тебя же есть друзья, разве не так?
– Не знаю… Мы с друзьями только играем вместе.
– А друг друга помочь просите?
– Нет. С трудностями надо справляться самому… Так все говорят.
Папа удивлённо поднял густые брови, поставил стакан на стол. Лицо его стало серьёзным, он провёл ладонью по тёмным волосам, положил крепкие мозолистые ладони на стол.
– Не знаю, кто эти «все»… Мы дружим много лет. И всегда приходим друг другу на помощь. Конечно, и отдыхаем вместе, и на футбол ездим. Но поддержка друга – это святое.
– Тётя Люся говорит, что лучше позвонить и нанять специальных людей, чем кого-то просить.
Папа посмотрел сначала на Сашу, потом куда-то вверх и вперёд, и сказал:
– Мне жаль тётю Люсю. У неё, наверно, никогда не было настоящих друзей. Пойдём, я кое-что тебе расскажу и покажу.
– Спасибо! – сказали они маме и пошли в гостиную.
С самой верхней полки книжного шкафа папа достал большой фотоальбом, дал в руки сыну и вышел из комнаты.
Саша положил альбом себе на колени, осторожно погладил блестящую обложку зелёного цвета с могучим синим парусником. Открыл первую страницу и увидел маленькие старые чёрно-белые фотографии, местами надорванные, с заломами и трещинами. А рядом с ними такие же, но побольше, поярче и без повреждений. На него смотрели дяденьки в военной форме со звёздочками на зимних шапках, пилотках, фуражках. А вот моряки в бескозырках. На груди у многих были медали и ордена. Один из них был очень похож на деда, только молодой. Под фотографиями были надписи: 1938 год, 1942, 1943 год, 1945 год, 1946 год…
Солдаты на фоне старой машины, у маленьких незнакомых зданий. А вот с флагом. Потом было ещё много других фотографий, но уже без военной формы.
Папа зашёл в комнату. В руках у него были потёртые коробочки.
– Пойдём за стол, – сказал он.
Он открыл коробочки и, осторожно подхватив сильными пальцами, выложил на блестящую поверхность стола награды.
– Смотри, сын. Это награды твоего прадеда Миши. Он воевал на флоте. Вот эта медаль «За отвагу», – папа осторожно погладил серебристый кругляш, на котором сверху летели три самолёта, а внизу полз в бой могучий танк. Посредине написаны в две строчки слова: «ЗА ОТВАГУ». Кругляшок крепился к серой ленте, обрамлённой по краям синим цветом.
Саша бережно взял медаль в руки и ощутил её тяжесть.
Папа пролистнул страницы альбома, нашёл общую фотографию, где были моряки, и сказал, ткнув пальцем в улыбающееся лицо во втором ряду четвёртое слева:
– Это твой прадед Миша со своими друзьями-однополчанами.
– У него было так много друзей? – удивился Саша.
– Да, – сказал папа, – у него всегда было много друзей. Был он смелым и душевным человеком. Когда он умер, в нашем дворе собралось море людей, которым он когда-то в чём-то помог. Его уважали и любили… Медаль «За отвагу» он получил за то, что спас своих товарищей.
Папа замолчал. Он глядел куда-то вперёд, словно видел, как разворачиваются события во времени. Осторожно взяв медаль из рук Саши и слегка сжав серебряный кругляшок, он продолжил:
– Его взвод получил приказ во что бы то ни стало захватить высоту. С неё просматривался весь берег и невозможно было высадить десант. Свинцовые пули не щадили никого. И нужно было любым путём захватить вражеский дзот и заставить замолчать прокля́тый пулемёт. Его выстрелы уже унесли жизни десятков моряков… Под покровом ночи отважные бойцы подобрались уже совсем близко к дзоту. И тут в небо взмыла осветительная ракета… В следующие секунды застрочил пулемёт. Твой прадед был ближе всего к укреплению…
– Пап, а что такое «дзот»? – поинтересовался Саша.
– Дзот… Это такое укрепление из толстых брёвен, досок, глины, земли. Снаружи ствол пулемёта, тонкая щель, чтобы видеть обзор… Сверху воздухоотвод, чтобы пороховые газы выводить. Пули в такое укрепление не проникают, чтобы его разрушить, снаряд должен быть серьёзный. Да и одной гранатой не обойдёшься… Часто ставили впереди щиты и сетки металлические. От сетки граната и отскочить может и своих же бойцов ранить. Здесь особая тактика нужна. Ты, наверно, слышал о героях, которые своим телом закрывали амбразуру и погибали. Боевую задачу они выполняли, и спасали сотни однополчан. А может, и тысячи…
– А что такое «амбразура»?
– Это отверстие в стене, через которое ведётся огонь.
– А они не боялись? – Саше стало страшно.
– Не знаю… Наверно, боялись. Но ведь они могли всё равно погибнуть под огнём вражеского пулемёта. Закрывая собой амбразуру, они спасали друзей. Не зря говорят: «Сам погибай, а товарища выручай». Это как раз про такое время…
– Прадед Миша закрыл собой амбразуру? – Саша поднёс ко рту ладони и чуть ссутулился. Его глаза широко раскрылись, и в них блеснули слёзы.
– Нет. Пока горела осветительная ракета, он увидел, как можно подползти ближе, и пули могут не достать. А ещё он успел разглядеть место на крыше дзота, где мог находиться воздухоотвод. Когда ракета погасла, ужом дополз до позиции, откуда можно было сделать точные броски и закинуть противотанковые гранаты. Прадеда Мишу всё-таки зацепили вражеские пули, он был тяжело ранен. Но всё равно смог выполнить боевую задачу.
– Это как? – Саша широко раскрытыми глазами смотрел на папу.
– Вот так. Ему удалось докинуть гранаты на самый верх дзота и попасть в амбразуру. Пулемёт замолчал, и бойцы бросились в атаку. Прадеда Мишу после боя нашли и отправили в госпиталь. Он подлечился и снова отправился на фронт. За его храбрость, выполнение боевой задачи его наградили медалью «ЗА ОТВАГУ». Он ей очень гордился.
– Я не знал, что у меня такой дед-герой, – Саша с восхищением посмотрел на папу.
– А эта награда за оборону Севастополя. Прадед её очень уважал, – отец взял в руки жёлтую медаль на оливковой ленте с синей полоской посредине и передал сыну.
Саша взял прохладную медаль и стал её разглядывать. На выпуклом круге солдат и моряк, изображённые по грудь, смотрели влево. «На запад», – подумал Саша. Над бойцами – красная звезда, а внизу угадывался якорь и стволы орудий. «За оборону Севастополя» – прочитал мальчик вслух. Перевернул медаль и увидел, что на обороте над выпуклыми буквами «ЗА НАШУ СОВЕТСКУЮ РОДИНУ» сияют серп и молот.
– Вам в школе рассказывали? – спросил папа.
– Да, – кивнул Саша, – но я не очень помню… Расскажи ещё.
– Немцы думали, что быстро захватят Севастополь. Но они ошиблись. Защитники не сдались, даже когда город был разрушен полностью. Были дни, когда на Севастополь сбрасывали до четырёх тысяч бомб в день!
– Ого! Это сколько же в час получается? – Саша взял телефон и открыл калькулятор. – 4 тысячи разделить на 24 часа. 166,66… Почти 167 бомб в час? Это… это же больше двух бомб в минуту!
– Да, – подтвердил папа.
– Как же они воевали?
– Так и воевали. И не только бойцы были героями, но и мирные жители. Город всё время горел. А под землёй, в горных штольнях, кипела работа: делали оружие и боеприпасы, шили обмундирование. Все они помогали друг другу в общем деле.
– Да… – Саша задумался, – никакой курьер и таксист не приедет... И дворник не придёт… И даже полицейский и пожарный…
Тут его взгляд упал на орден серого цвета с красной пятиконечной звездой. Мальчик сам протянул руку и взял его. Тяжёлый холодный металл лёг на его ладонь. «Отечественная война» – прочитал он вслух.
– Да, это орден Отечественной войны второй степени. Им дед тоже очень гордился, – сказал папа.
Саша разглядывал орден. Посредине серп и молот в круге кровавого цвета. Снизу видно, что под ним перекрещены сабля и ружьё.
– У прадеда Миши есть ещё награды, но этими он дорожил больше всего.
– Он до конца войны воевал?
– Нет. Орден Отечественной войны ему вручили уже после того, как комиссовали. Слишком тяжёлые ранения он получил и уже не мог воевать. Да и до самой смерти раны нет-нет да напоминали о себе.
– А тебе он много рассказывал историй про войну? – спросил Саша.
– Нет. Он вообще не любил о ней рассказывать. Это была очень страшная война. Во время неё погибло более 26 миллионов советских людей. Для сравнения в Беларуси проживают около 10 миллионов человек, в Австрии – около 9, в Кыргызстане – 7 миллионов.
– Это как будто три страны были уничтожены? – Саша во все глаза смотрел на папу.
– Да… Между прочим, есть страны с меньшим количеством людей. Например, в Исландии проживает около четырёхсот тысяч человек, а в Абхазии — около трёхсот тысяч. Видишь, какие страшные потери.
– Да… – расстроился Саша. – Но почему же так происходит?
– Потому что люди не дружат. И начинают считать себя лучше, чем другие. То же самое случается с целыми странами. Они думают, что сами все могут или купят за деньги. Но есть вещи, которые не купишь ни за какие деньги.
– Такие как дружба?
– Да, такие как дружба.
– Папа, а как мне быть с моими друзьями? Мы же только играем вместе.
– Это уже хорошее начало, так всё и начинается, – улыбнулся папа и положил сыну руку на плечо. – А почему ты не попросил помощи у друзей? У них ведь даже лопаты были.
– Не знаю, – опустил голову Саша.
– Может быть, они хотели тебе помочь. Просто тоже не знали, как предложить? – предположил папа и сжал легонько Сашино плечо.
– Точно! – Сашины глаза засветились от радости. – Я не знал, как попросить, а они, как предложить!
– Так бывает.
– Что теперь делать? – глаза мальчика снова потухли, и он загрустил, вспомнив, что так и не позвонил Артуру и Коле.
– А ты как думаешь? – папа встал и подошёл к окну.
Саша пошёл за ним следом и прижал лоб к стеклу. Детский городок напоминал муравейник, где всё было в движении. К горкам выстроились очереди, лихо крутилась карусель, натужно скрипели качели – малыши с удовольствием резвились.
И тут Саша увидел, что дорожки к магазинам, к зданию библиотеки остались неочищенными, а вокруг детского городка такие снежные валы, из которых можно построить ещё одну горку.
Он быстро пошёл за телефоном:
– Коля, привет! Это Саша. Папины друзья очистили всю площадку от снега. Его знаешь сколько, можно ещё одну горку построить, только снежную. Ты как?
– Зачем? У нас же две есть во дворе.
– Ты в окно смотрел? – Сашин голос стал решительным. – На обе горки очереди из малышей. Мы можем ещё дорожки почистить до магазина и библиотеки. У тебя же лопата есть.
– Есть. И что, мы вдвоём только?
– Почему вдвоём? Я сейчас Артуру позвоню. Давай, через 10 минут у площадки встретимся, – и Саша, не дожидаясь ответа, положил трубку, чтобы набрать номер Артура.
– Артур, привет! Мы сейчас с Колей пойдём на улицу снег расчищать и горку снежную строить. Пойдём с нами!
– Я не знаю… Маму сейчас спрошу…
«Мам! Можно я с Сашей и Колей пойду снег чистить!» – услышал Саша.
«Иди, конечно. Погода хорошая», – раздалось издалека.
– Лопату брать? – включился Артур, – мама разрешила.
– Обязательно! Через десять минут встречаемся у площадки.
Саша посмотрел на папу. Тот улыбнулся:
– Давайте и я с вами. Вместе веселее!

***
И до белых костяшек сдавить в кулаках…пустоту.
Не калеча. Напротив, пытаясь её уберечь.
Дождевая вода разобьётся на полном лету
О такие холодные острые выступы плеч.
А ладоням тепло…Представляешь, ладоням – тепло!
Пустота – не пуста, и значительно жарче огня.
И не сердце, а Богом забытое веретено
Непрестанно стучится и вертится в центре меня.
Холода не беда, а вода – отголоски беды.
Разлиновано небо. Не пишется только никак.
Подоконник не помнит людей, оставлявших следы.
Пустота не забудет внезапно разжатый кулак.
13.03.2023
***
Так выходят из комы.
Прорастают во ржи.
Мир, до боли знакомый,
Выясняется – жив!
Больше звуки не тонут
В полынье одеял.
Я – осушенный омут.
Или это – не я?
Я. Дорога и тот же
Фонаря ореол.
И на спинах прохожих
Неба крупный помол.
11.01.2021

***
Она закружена июлем,
А в синь над ней
Стремится (небу поцелуем)
Воздушный змей,
Но смех взмывает змея выше.
Глаза прикрыв,
Она обрывочно услышит
Щелчок и взрыв.
За-вер-ше-на на этом свете.
Фатальный титр.
И воздух кончился, и ветер...
А змей летит...
05.08.2025

"Природа - душа"
Природа - душа величавой земли,
Прекрасны леса и луга,
Безмолвные горы виднелись вдали,
Я вечный их верный слуга,

Спокоен мой дух на вершине холмов,
На сердце ложится покой,
Природа целитель для наших умов,
В горах расстаёшься с тоской,

Со склона виднелись густые леса,
С бескрайними руслами рек,
Орлы устремлялись парить в небеса,
Пред ними так мал человек,

Равнины бескрайние всюду видны,
Пленяет вид сказочных гор,
Природным богатствам нет большей цены,
Чем чей - то мечтательный взор.

"Характер"
Ковался характер под градом из бед,
В жару и суровый мороз,
И вот по прошествии множества лет,
До стойкости духа дорос,

На дне океанов терял свою боль,
Рассеял ее по холмам,
Какую б судьба не готовила роль,
Сценарий менял всегда сам,

Когда то я думал - сломаюсь легко,
Но время докажет что нет,
Хоть горе бывало порой велико,
Я снова в конце видел свет,

Не верю кто скажет - там нету пути,
Быть может я тот кто бы смог,
Со старой дороги скорее уйти,
И к новой бежать со всех ног...

"Я здесь"

Среди большого города и посреди холмов,
Я здесь, ложусь туманом над крышами домов,
В тиши вечерних улиц, когда уходит свет,
Я буду ночной птицей кричать тебе привет,

Закружит ветер листья и унесет их вдаль,
С собою забирая всю старую печаль,
Я буду этим ветром, коснусь твоих волос,
И с вихрем закружатся вдруг несколько стрекоз,

Когда льет дождик с неба, которому не рад,
А вслед на смену ливню теперь приходит град,
Я здесь, среди огромных и очень грязных луж,
Неподалеку прячусь от глаз людских как уж,

В толпе людского гула, под лай дворовых псов,
Где ночью закрывают все двери на засов,
Я буду вырываться из труб ночных домов,
И разноситься где - то вдоль призрачных холмов...

I
Туча. Она подбирается неслышно, но стремительно: край неба сгущается красками – синими, чёрными, фиолетовыми и сиреневыми, пятно растёт на глазах и перемещается мне навстречу.
И вот они – первые признаки грозы: гром сотрясает пространство где-то вдали, еле слышно, а молния пронзает небо яркой змейкой, разрезая голубое ещё полотно, словно золотым лезвием меча. Я вздрагиваю от неожиданности и наполняюсь предвкушением. Я люблю грозу. Люблю дождь. Летний, обильный, шумный. Сегодня он начинает с малого: одинокие капли тихо подкрадываются одна за другой и осыпаются на лицо, на руки, листы, травы. Скромные и дружелюбные – они лишь намёк на предстающую бурю, настоящий стихийный поток скрывается дальше, глубже – в огромной иссиня-чёрной воздушной массе, которая, гонимая ветром, подобралась уже очень близко. Вот-вот дирижёр стихийных оркестров взмахнёт своим инструментом – и лишь тогда небо опрокинет на меня все воды вселенной. И я жду. Я предвкушаю.
И когда потоки воды встают стеною на моём пути, я останавливаюсь, не решаясь вступить в противоборство с силами природы. Я останавливаюсь и на какое-то время забываю, куда шла, с кем и зачем. Теперь мой единственный попутчик – дождь: смелый, решительный, требовательный и освежающий…
В мгновение ока он овладевает всем моим сознанием – я промокаю до нитки, я чувствую его прикосновения к моей коже, я чувствую, как он пробрался сквозь одежду. Для дождя нет преград. Вода стекает потоками с плеч, струится по груди, капает огромными каплями с подола юбки, проникает в обувь. Мне хочется освободиться от этой мокрой и тяжелой кольчуги - одежды, сковывающей… сдавливающей моё тело, хочется отдаться дождю и… я поддаюсь соблазну, не противлюсь желанию.
И будь что будет…
II
Мистер Дождь опускает свои мокрые и прохладные пальцы на мою талию, я ловлю посыл - и мы, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее устремляемся в вальс. Шаг, второй, третий. Трудно поспевать за дождём, трудно соревноваться с ним в гибкости и изяществе, но я стараюсь изо всех сил, изо всех рук и ног. И в этом наше отличие – я телесна, я жива и я с тёплой кровью внутри меня. А он – холоден и горяч одновременно, бестелесен, но всё равно прекрасен! И я забываю о том, какие мы разные, потому что есть точки соприкосновения. Искры. Объятья. Потоки.
Шумно ударяясь о землю, пригибая травы и разбиваясь на множество брызг, ты ступаешь рядом со мной, наши объятья всё крепче и крепче, всё ближе и ближе, и мы уже почти единое целое. И мне кажется, что ещё немного, и я научусь, как и ты, рассыпаться тысячью брызг. Шаг, второй, третий. Мы вальсируем, а мир вокруг нас умывается и становится чище, ярче.
Оглушая пространство, гром напоминает о себе и украшает ритмом наш танец. Молния озаряет наши лица и отражается светом в каждой капле воды, разбрызганной везде и всюду. Происходящее со мной всё больше напоминает светопреставление. И всё больше нравится мне.
Нет времени. Нет пространства. И нет сил сопротивляться стихии. И она поглощает меня. Ты поглощаешь меня. Ты – моя стихия.
III
Но ничего не может длиться вечно. Вся сила и мощь, обрушившаяся на землю чуть ранее, исчерпала себя. Небо из почти чёрного, влажного и большого, превращается сперва в синее, затем в голубое, потом светлеет на глазах и становится ещё больше. Тучи осушаются, выжимая из себя последние капли. А ты… таешь, растворяешься в воздухе прямо у меня на глазах. И вот: я уже не чувствую твоих пальцев у себя на талии, я не вижу твоих глаз, лица. И я теряю тебя из виду. Я теряю тебя.
Солнце пробивается сквозь облака и касается моей кожи, подсушивает её. И я останавливаюсь, чтобы прижать руки к груди, чтобы спрятать от солнца, чтобы сохранить и не позволить высушить несколько капель воды. Тех самых, которые остались после тебя, тех самых, в которых отражался свет молнии, тех самых, которые щедро разбрызгивались тобой во все стороны еще несколько минут назад. Всего несколько минут назад.
Я знаю, что это самообман, что сохранить тебя в ладонях и даже на груди невозможно. Что всё физическое, телесное, осязаемое рано или поздно уходит туда, откуда пришло. И ты, просочившись между листами и травами, проник в землю и затаился там в ожидании, когда тебя позовут, когда ты будешь нужен. Этой Вселенной и мне.
И я позову. Я непременно позову. И ты услышишь мой зов. И мы вновь станцуем наш вальс.

Из цикла: «Разговор с Ним»

Головой о косяк
и звёздами красными.
Жду зелёные,
чтоб окончательно тронуться.
Зачем так со мной?
Скорее погасли бы
мелкие.
И Луна
с ними
бонусом.

Чтоб широкими улицу меряя,
Не думалось
всякое
разное.
Сухо идти под куполом гения
И забить на прекрасное.

Не потому, что мне омерзительно:
Не чёрствый сухарь, в бульон наспех брошенный.
Просто у русских такая традиция
Гулять в темноте пока что-то там гложет их.

И всё ж не глотает,
подавится бедное.
Такое не каждый выносит за пазухой.
Что это такое?
Один бог поди ведает.
И то не спросить
из-за чистого
разума.
——————————————
Чёрный человек

Тень моя за мною ходит.
Тень моя мне снилась в детстве,
Жила со мною по соседству,
Рядилась строго по погоде.

Мне повезло — она незрима.
И больше этого! Планарна!
А ведь прикиньте, если рано
Вы встаёте — её нет!

Пешим шагом, я — прочь, бе́гом!
Он придёт с июля в осень,
Ни у кого ничто не спросит
Страшный чёрный человек.

Его свечою не прогонишь.
Он придёт неотвратимо.
Какой бы ни была картина.
На каком б ни лопота́л жаргоне.

Но ка́к сменилось всё внезапно?
Как те́нь проснулась и пошла?
С ней сдружилась спозаранку
Моя болевшая душа.

Душа гуляла по бульварам!
Душа резвилась сквозь листву!
Душа моя теперь не рада,
Душа со мной идёт ко дну.

Она за мною ходит тенью.
Она всё знает обо мне.
Я во спасение не верю.
Я — свой чёрный человек.
———————————————
Позвольте, я за точность спрячусь,
Чтоб не выдать, что' мне больно.
Не могу никак иначе.
Пожалуйста, примите вольность!

Я не гибок, просто глупый.
Надеюсь, что приму на веру...
Ну а впрочем, что ж я с лупой
Вновь копаюсь с чувством «меры»...

Давайте просто о погоде,
Полито'те, книгах, моде,
Чтоб казаться лучше вроде,
По крайней мере для других.

Отражением бежать по глади
Образа господня ради.
Быть не тем, кем сам захочешь,
А тем самым «Ну короче...».

В самом сердце деревни, словно яркий всплеск жизни среди тишины, стоит маленькая палатка. На ней большая, почти вызывающе яркая надпись «Продукты», будто нарисованная солнечными красками. Рядом, в нескольких шагах, застыли чёрные обгорелые стены давно сгоревшего магазина. Они стоят, как молчаливые стражи прошлого, обугленные, шершавые, хранящие в каждой трещине отголоски минувших дней. Этот контраст не режет глаз, а, напротив, придаёт пейзажу особую глубину и колорит. Свежий, душистый запах испечённого хлеба и сочный аромат свежих овощей из палатки мягко переплетаются с едва уловимым пепельным оттенком, доносящимся от старых стен, будто эхо давнего пожара всё ещё витает в воздухе.

Неподалёку сохранился и старый сельский клуб - настоящее сердце деревни. Оно и сегодня бьётся ровно и уверенно: открывает свои двери для детских утренников, зажигательных дискотек и долгих посиделок. Если прислушаться, можно уловить, как под ногами чуть слышно скрипит деревянный пол - не жалобно, а как будто вспоминая танцы прошлых лет. Из динамиков льётся давно знакомая мелодия, знакомая каждому с детства, а свет ламп приглушённо мерцает, отбрасывая дрожащие тени на стены. Кажется, они тоже вспоминают лучшие времена, когда зал был полон, смех звучал громче, а молодость казалась вечной.

Каждый раз, когда я приезжаю в деревню, у порога меня встречают бабушка и дедушка. Их глаза светятся теплом, а объятия дарят то самое чувство, которое не заменит ничто в мире. В воздухе тут же разливается уютный аромат свежеприготовленных котлет - тех самых, что я любила с детства. Шероховатая ткань скатерти под пальцами, мягкий свет лампы над столом, тепло домашнего очага - всё это складывается в единую картину родного дома. Каждый взгляд, каждое прикосновение наполнены памятью, любовью и тихой радостью возвращения.

Здесь, в этой деревне, прошлое и настоящее не просто соседствуют - они переплетаются, как ветви старого дерева, создавая неповторимую атмосферу. Время здесь течёт иначе: оно не убегает вперёд, а мягко кружится в вечном танце воспоминаний и новых мгновений. И потому сюда всегда хочется возвращаться - туда, где душа находит покой, а сердце - дом.

Над полем боя.

В дыму, в огне
Спина к спине.
Снарядов вой,
Ведём мы бой.

Пока все вместе
Стоим на месте.
Пока едины,
Непобедимы.

Снарядов вой,
Ведём мы бой.
Отступит враг,
Победный флаг

Над полем боя.
Свобода, воля.
Закончен бой,
Вокруг покой.

Устали мы
И видим сны,
Где нет войны
И нет беды.

Закончен бой,
Рвёмся домой,
Где тишина
И спит страна.

Утекает время.

Утекает время в никуда.
Не поймать его нам никогда.
Существуем в нём мы иногда,
Но исчезнут все там навсегда.

Повернуть бы время это вспять
И родит всех заново здесь мать,
И начать бы жизнь опять с нуля,
Только это сделать нам нельзя.

Изменяемся не только в мире мы,
Изменяются ночами наши сны.
Только время остаётся там,
Не поймать его пока там нам.

Время есть, а может его нет,
Не получим здесь пока ответ,
Ведь живём мы все внутри его,
Но не видим в нём вот ничего.

Чёрный конь.

Лети вперёд мой чёрный конь.
Попробуй только его тронь.
Конь закусил мой удила,
Пусть пролетит мимо беда.

Лети быстрей мой чёрный конь.
Нас окружит из ветра бронь.
Он сдует недругов, врагов,
Предателей, всех дураков.

Мой чёрный конь хорош собой.
Не нужен мне совсем другой.
Мой конь взлетит на небеса,
Увижу там я чудеса.

И конь мой верен только мне,
Не подведёт меня ни где.
Спасёт меня от всех он бед,
На все вопросы даст ответ.

Мой чёрный конь со мной всегда,
Не подведёт он никогда.
Куда мой конь, туда и я.
Небо вверху, внизу земля.

1.
ЯР СМОЛЕНЩИНЫ

И пришла беда в деревенский тыл,
Скособочилась липа жёлтая,
За окном пустырь, да по жилам — стынь,
Под ногами хруст мёртвых жёлудей.

Шумный мир затих, зоркий Бог ослеп,
Задымился яр Монастырщины,
Растеклись огнём по живой земле
Боль всеобщая, горе личное.

Чернорёберность опустелых хат,
Словно впадины душ потерянных,
Им бы жить в сердцах, не на облаках,
Где с небес звучат песнопения.

Им бы свет нести в каждый божий день,
Да добро творить, сколь отмерено.
"Я успею, мам, пусть и тяжко мне,
До своих дойти сквозь безвременье" —

Тихий голос-плач шёл из самых недр,
Харкал кровью ров, бился при смерти.
Там тела лежат на замёрзшем дне,
Но любовь сильней мёртвых выстрелов.

В то мгновенье мать, заслонив собой,
Превратилась в щит — песнь неистову:
"Мальчик мой родной, вот он - главный бой,
В нём за нас двоих нужно выстоять!"

Он стонал и полз по полям седым,
След от ног босых цвета алого,
За спиной горел мир его святынь,
Да и детства вкус стал отравою.

А мальчишка, верь, не замёрз в снегах,
Глубоко, как вдох, слово матери,
И дошёл за тех, кто тогда не встал —
Сквозь горячий лёд вечной памяти.

Я стою сейчас, дочь времён иных,
У надгробных плит, липы сгорбленной,
Подо мной земля навсегда живых
И застывший крик дикой горлицы.

2.
ДЕВЯТАЯ ПЛАНЕТА

Сжимая пространство чужого плеча,
срывая завесу с предчувствий,
я вижу безрадостной жизни причал,
и Бога завет вездесущий.
Что поводом будет для шага наверх –
Мидáсова вера, безместье?
Безвольно бегущий по лезвию век
давно уже слеп и невесел.

Мосты догнивают под рокот грехов,
Хельхéйм обнимает всё крепче,
Незыблемость душ не вмещается в гроб,
сколоченный правом на вечность.

Громоздкая вязь неподатливых слов
ложится на белые стены,
А вороны кру́жат, встречая орлов,
над точкой незримого «Nemo».
По лестнице в небо дорога трудна,
планета девятая, где ты?
То быль или нéбыль, то рай или ад, –
ищу я Единственность в этом.

Как Маленький принц, сквозь седой звездопад
вторгаясь в глубины Вселенной, –
хочу отыскать нераспроданный сад,
но вижу тиранов и пленных.
Фонарщик упрямо бредёт вдоль орбит,
в мешок собирая осколки,
Пусть путь и не прям, и фонарь был разбит,
но тот, в ком светило, – не сломлен.

Спасая горящий в грудине огонь,
цепляясь за корни Пангéи,
В погоне за счастьем, что выше всего,
мир станет немного добрее...
Расширив пространство родного плеча,
измерив спокойствие ветра,
Ты знаешь, мой странник,
последний причал –
искомая всеми планета.

3.
ПОЛНОЧЬ ТРУДНОГО ДНЯ

Духота сушит век, так похожий на вырванный стебель,
соль небес слишком едка и жжёт многословный язык,
На расхожей земле нет ни зёрен, ни всходов, ни плевел,
но я верю в рассвет и слезу виноградной лозы.

В очертаньях деревьев ни проблеска прежней свободы,
хрупкость кости миров да насмешливый дятловый стук,
В небиблейской игре очень важен любой из Исходов,
чтобы судном Харона измерить его пустоту,

Время, /холод огня/, остывая с годами, сжигает
свет, как меру длины и избыток себя самого,
Очень сложно понять в исступлённом разрозненном грае,
на каком круге ты и кого предпочёл из богов.

Вот эпоха свершений – ты видишь её тяготенье
к повторимости дней, к упрощению мыслей и форм...
Наши души – мишени, а вера – лишь сходство стремлений,
и алеет под ней всепрощающий нас эшафот.

Но есть миг возвращенья – в устойчивость трепетной ивы,
в молчаливую мудрость неспящих ночных фонарей,
Путь к себе бесконечен, как пуля, летящая мимо,
как прозрачность слезы у ещё не грешивших детей.

Сегодня у Петровича был прекрасный день. Он отработал свою смену без происшествий и теперь шел по залитой весенними лучами солнца улице, размышляя о вечном. Воздух потеплел и кокетливо предлагал сбросить зимние вещи и предаться всеобщей природной радости, но потом обдавал ледяным порывом ветром и ёрничал птичьими голосами оттого, что так ловко всех обманул.
«Вот тебе и Слоненок! Напугался я, конечно. И зачем только полез без разрешения? Еще и кааак заорет — я думал, конями двинусь. Все, думаю, разметелит пацана в станке, а мне перед верхами отчитывайся. Скажут, что же ты, Петрович, за студентом не уследил? А я что? Не скажу же я, что в это время у Панпаныча в подсобке был? На торжественной дегустации. Дегустация-то несанкционированная. Но нет, пронесло — это он мышь заметил. Мышь! Да у нас в армейке этих мышей за здрасти, как родных принимали, подкармливали даже. А этот — вот, дурачок! Молодежь пошла — пальцем не тронь. Хотя, че с него взять: пацан хиленький, очкастый, еще даже пэтэушку не закончил. И старается Слоненок. И говорит в нос, как Слоненок из мультика: “Прииииивееееет тебе от уууууудааава…” Так ему кликуху и прилепили».
Тротуары заметало пылью провинции, которая осталась от пережитой зимы, и пока ее верный дружок-снежок растаял и позорно сбежал под жаром лучей, пыль, рожденная из пескосолянки, осталась валяться неприкаянной. Вскоре ее должны были смести дворники и убрать подметальные машины, но пока ветер раздувал ее в разные стороны, и люди откашливались и терли глаза.
«Кха-кха… Хоть бы убрали этот песок. Ну невозможно! Хоть самому собирай и на дом вези. Как раз хотел баньку заложить, но цены-то, цены на материалы! Ну и ну… Так, наверное, с миру по нитки, че-то и наберу. Тут — песка, там вот, с развалюхи около Ваничкиных, и кирпича можно того… подтырить. А цемент — и на работе, с базы, по ложечке — раз-раз, пока Панпаныч не видит — и туда его! И на баньку!»
Петрович мечтательно улыбнулся и потер глаза кулаком. Ветер трепал его залихватски расстегнутую спецовку и кончик смешно натянутой на затылок, как у гнома, шапки. Пыль скрипела под тяжелыми рабочими ботинками и взвивалась в воздух от каждого шага.
«Кха-кха… Что это в руках у этой бабы? В руках у нее были отвратительные желтые цветы. Кха-кха... Чтоб их! У меня же аллергия! Так… Скоро снова, чую, траты — женский день, как-никак. Ольке тюльпанов куплю. Она у меня любит их. Да только цены-то, цены на эти тюльпаны! Ну и ну... Ладно, Ольке-то и не жалко — любимая жена, все-таки. Эх, мне бы с клумб, и с миру по нитке… Но как-то не по-мужски это. Ольке только лучшие тюльпаны. Жалко, что Петруха еще скидываться не может. На подарок мамке. А то пошел бы к нам в цех — ух какой работник! Придет, скажет: “Че, маман, вот те с получки подарок”. Вот Олька-то удивиться!»
Петрович тихонько захихикал. Он прошел мимо торговок с поддонами благоухающих мимоз, которые тоже порошило пылью, отчего они становились цвета бледного яичного желтка от фабричных кур-несушек. Но солнце светило так, что даже унылые желтые соцветия казались творениями глобального замысла.
«Гляди-ка, прям как у бабушки в деревне цыплята-курята. Я мальчишкой так тискать их любил, что однажды чуть до смерти не залюбил. Дааа… А вот интересно, если бы я мелкий себя сейчас увидел, что бы я себе сказал? Похвалил бы я себя, гордился бы? Да не… Точно бы пятюню отбил! Вырос вон какой большой, жена есть, дом соорудил, яблонь понасажал, сын имеется и даже свою “ладу” недавно на нового “китайца” поменял. И чипсы меня ждут в любое время. Ну и чем я не молодец? Туууда его, красава! Себе мелкому так бы и сказал: “Петрович, не парься — после армейки и пту жизнь еще как хороша, еще и мастером станешь!” Так-то».
Петрович довольный собой цокнул языком. Он свернул в обычном месте, и чтобы не переходить несколько раз дорогу, приготовился перебежать трамвайные пути наискось. Уже привычно он покрутил головой, и уши его, которые топорщились из-под шапки в разные стороны, словно засветились от проходящих сквозь сеть капилляров солнечных лучей.
Петрович сделал было шаг, но вдруг его кто-то дернул за рукав. В недоумении он повернулся назад и поднял брови, приготовив во рту весь свой боевой лексикон, но остановился, увидев перед собой пожилого мужчину. Росту тот был не маленького и не громадного, на высоком облысевшем лбу были прорезаны глубокие морщины, правый глаз был черный, а левый зеленый. Петрович на секунду замер. Во рту замер и его боевой запас, на место которому пришел более нейтральный лексикон.
— Тьфу ты, черт!
— Верно.
— Вам че надо?
Мужчина загадочно посмотрел на Петровича и сказал:
— Бабушка уже разлила масло. А вы так и пойдете домой? Даже не свернете? Там наливайка открылась за углом. Зайдите, вы же хотите. Там такая продавщица — ух. Какой соблазн. Но масло бабушка уже пролила. Слышишь, Петрович?
— Ну и че? Ты кто ваще? Мало ли бабушек масло разливают? Ало! Мужик, ты бухой либо? Отцепись от меня! Иди ты…
Незнакомец продолжал странно улыбаться, не реагируя на агрессию. Петрович немного растерялся и суеверно схватился за пуговицу, внутри себя приговаривая: “Чур меня, чур!” Было что-то в этом мужчине неприятное и словно потустороннее, и неясным оставалось, откуда он знает его отчество. За несколько секунд Петрович решил, что не хочет искушать судьбу, отдернул руку, которую все еще придерживал за спецовку незнакомец, и круто развернулся в сторону пешеходного перехода.
«Черт его знает, что за наркоманы тут ходят и о каком масле речь? Так нарвешься и без кошелька, и без штанов, и с ножом в бочине окажешься. И реально, а если там и правда какое-то масло? Значит, скользко? И грязно, раз пыль в ней слиплась. И это сколько там масла вылилось? Какие убытки — на масло цены-то, цены! Ну и ну… Масло, масло… Олька говорила, в магазин зайти.... Так… Че мужик-то этот так пялится?»
Мужчина действительно продолжал с улыбкой смотреть на Петровича. Его фигура в черном пальто удалялась и все больше скрывалась за пылевой вуалью по мере удаления Петровича. Солнце, словно сомневаясь в том, что в его обязанность входит освещение незнакомца, спрятало свои лучи в большую тучу, но потом все таки решило вернуть их земле. Мужчина раскинул руки и выкрикнул:
— Как выглядела бы наша планета, если бы с нее исчезли тени! Стоит ли идти привычным маршрутом? Может, стоит попробовать новое или хорошо забытое старое? Соблазны не всегда плохо, ты представь момент удовольствия — здорово же? А, Петрович?
Слова, которые Петрович ранее деликатно заменил на более нейтральные, вырвались наружу под хохот незнакомца. Петрович плюнул себе под ноги, сунул руки в карманы и пошел быстрее. Он хмурился из-за того, что какой-то непонятный субъект нарушил весь ход его мыслей и изменил траекторию движения, и теперь пришлось переходить дорогу в положенном месте аж два раза, потеряв при этом целые три минуты драгоценного послерабочего времени.
«И че только эти… неприкаянные… вот какое слово знаю! Да, неприкаянные по городу шатаются. Вот какой от них толк? Я вот мастер, я на заводе работаю и молодняк учу. И семьянин, вроде, неплохой. От меня-то точно толк есть. Мож, их пожалеть надо? Ну не пойдет человек от хорошей жизни к людям приставать. У нас на заводе был один такой. Полюшка. Да, помню, точно, Полюшка. Вроде, и нормальный мужик, а как помутнение найдет, ну, по понятному делу, — все, ко всем приставать начинает. А потом начинает завывать песню “полюшко-поле”. Несчастный мужик — никого у него. И где сейчас — непонятно. А этот вот? А если бы на моем месте Олька была? Еще привяжется такой… Тьфу ты, черт!»
Петрович больше не оглядывался. Постепенно к нему начало возвращаться хорошее настроение. Солнце, тоже уставшее после своей смены, спряталось за городскими крышами и лениво подбирало на ночь оставшиеся лучи, как станочник собирает после работы стружку. Воздух больше не кокетничал, стал серьезным и холодным, как зимой. Пешеходы, в основном одетые в темные, немаркие пуховики, среди которых иногда появлялись отчаянные и бесстрашные перед пылью провинции светлые пятна, стали двигаться быстрее. Лица, которые при прикосновении подбадривающих солнечных лучей и в предвкушении весны, пропускали иногда улыбку, снова нахмурились. Пыль же тем временем, казалось, тоже решила прикорнуть в ожидании суженого-дворника, который вернет ее к истокам — к клумбе, газону или просто к земле.
Петрович застегнул спецовку, натянул шапку и опять засунул руки в карманы. Он ежился, но грелся о мысль о том, что ждет его дома. Он уже словно вдыхал аромат жаренной картошечки и жирненьких котлет, чувствовал на зубах хруст соленых огурчиков и квашеной капустки. Ощущал, как крепко вцепляется в него маленький Петруха, который ждал отца весь день, и как легко прикасается Олька, от которой вкусно пахнет шампунем. И пусть дьявол мутит воду, пусть проходит время, пусть все остается неясным — эти чувства для Петровича были реальнее всего и важнее всех важных тайн мироздания…
Наконец Петрович подошел к магазину, зашел внутрь, взял тележку и начал перебирать в голове список, который вчера диктовала ему Олька. Подробностей он не помнил, но узнавая на полках уже виданные на кухне упаковки, скидывал их в тележку и ставил в голове галочку около воображаемой номенклатуры. Вспомнив ворчание Ольки, Петрович на всякий случай бросил в тележку шоколадку. Петруху он решил порадовать какими-то печенюгами, с упаковки которых улыбалось детское лицо. Именно по нему Петрович понял, что содержимое пачки точно должно быть для ребенка. Себя он тоже не обделил и посетил один из отделов, после которого тележка стала задорно позвякивать.
— Че-то еще надо. Вот хочу не могу! А вот чего?
Петрович очутился возле хлебной витрины. На ней красовались пышные и румяные, как девки в русском народном танце, булки. Петрович вздохнул. И девки, и булки — темы всегда приятные. Но касаемо булок, врач на медосмотре сказал, что с такими удовольствиями нужно завязывать. А касаемо девок — в голове всплывало Олькино лицо, которое также таило вред для здоровья, как и злосчастные булки.
Петрович снова вздохнул и пробежался взглядом по витрине. На постаменте отдельно красовались пиццы. Особенно манила с красно-зелено-белым центром и толстыми краями «Маргарита». Петрович словно снова стал юным, едва вернувшимся из армии пацаном, который бежал на свиданку к своей любимой Ольке. Он вспоминал, как с первой зарплаты купил им двоим по куску «Маргариты». Мелочь после покупки гремела в кармане, пицца по нынешним меркам была скверная, но тогда для них это было лучшее блюдо. Присутствовало в ее поглощении что-то сокровенное, касающееся их обоих: его дар возлюбленной среди малоденежья и ее принятие среди дефицита, что-то для них только общее и что-то многообещающее…
Петрович в третий раз вздохнул и взял «Маргариту». Целиком. Ведь теперь делить ее будут на троих. Петрович гордо водрузил коробку с пиццей на вершину покупок в тележке и повез ее на кассу.
— И че… Цены-то, цены… Ну и ну… Но туда его! Это разок можно.
Петрович бормотал себе это под нос, не отрывая взгляда от покупок. Внезапно он поднял глаза, словно почувствовав неладное, и увидел перед собой того самого странного незнакомца с улицы.
— Ну как, Петрович, мастер обрабатывающего цеха, соблазнился на Маргариту?
Петрович раздосадованно дернул тележку. Не будь он в людном месте и с драгоценной поклажой, которую ждут дома чуть ли не больше, чем самого Петровича, он бы ему показал!
— Ты че пристал?! Отвали, ну!
И словно обижаясь на то, что незнакомец назвал соблазном его драгоценную пиццу, с которой его связывали такие трепетные воспоминания и которую он с любовью вез жене и сыну, и только в последнем случае — самому себе, Петрович неожиданно для себя выпалил:
— Мне ваще нельзя, я Ольке ее купил!
И сам удивился, с чего бы ему отчитываться перед незнакомцем. Но тот расхохотался, раскинул руки, чуть не сбив стенд с акционными консервами, и громко проговорил:
— Молодец, Петрович! Вот, вроде, много грешков за тобой водится, а что-то в тебе есть. Молодец. Хорошего тебе вечера. Как про одного Мастера сказали: «Он не заслужил света, он заслужил покой». Вот и про тебя также говорю. Ну давай, пока!
И незнакомец растворился в воздухе. Упала и стукнула одна акционная консерва. Петрович, разинув рот, смотрел на место, где только что стоял незнакомец. Продавщица в фирменном жилете спросила о его самочувствие. Завибрировал телефон. Звонила Олька. Среди зала стояли

Мастер и «Маргарита».

*в тексте содержатся отсылки и цитаты из произведения М. Булакова “Мастер и Маргарита”

1
Много лет назад, когда я был маленьким кареглазым мальчишкой с золотистыми волосами и верой в чудеса, мне нравилось приезжать в гости к бабушке. Она всю жизнь проработала учительницей и была строгой, но справедливой и заботливой. Бабушка давно ушла на пенсию, однако по привычке собирала волосы в плотный пучок и даже дома носила платья с воротничками.
Я любил моменты, когда бабушка пекла пироги, особенно с капустной начинкой. Бабушка говорила, что после него я расту намного быстрее, а мне очень хотелось быть больше и сильнее ребят во дворе.
Я наблюдал, как парят частички муки в лучах солнца, как бесформенное тесто словно рождается и приобретает форму, как из духовки выходит румяный, окутанный паром пирог и уютно устраивается на большой тарелке с цветочной каемкой. Сверху бабушка заботливо укрывает его вышитым красными нитками рушником и выставляет на стол электрический самовар и чайный сервиз с сиреневыми зарисовками из деревенской жизни.
Когда пирог немного остывал, бабушка его разрезала, раскладывала на цветастые тарелки кусочки и наливала чай. Я смотрел на свое отражение в самоваре и улыбался, потому как предвкушал не только вкусный пирог, но и то, что последует дальше.
Бабушка загадочно улыбалась:
— Сашенька, а я рассказывала тебе про зайчика, который приходит, пока ты спишь, и дарит тебе хорошие сны?
— Конечно, бабуль!
— А про дядьку Игната-грохотуна, который потерял своих поросят из-за злого мальчика и теперь грохочет в грозу по крышам и заборам, чтобы найти их?
— Ух, ба, эта была совсем не страшная, потому что надо просто спрятаться от дядьки Игната и в грозу из дома не выходить!
— Молодец, правильно. А про девочку, которая спасла паучка, а тот потом ей сплел красивое платье, чтобы она пошла на бал?
— Ну, ба, паучок не может сплести такое платье. Оно просвечивать будет, и девочка постесняется идти на бал.
— Так паучок всех друзей и семью позвал, поэтому платье получилось плотным и с красивыми кружевами. Все на балу оценили.
— А разве девочке не скажут, что она не сама платье сшила?
— Ну, не всем девочкам нужно уметь шить платья. А вот уметь дружить — всем. И девочкам, и мальчикам.
— Ба, а расскажи мою любимую историю.
— Это какую же?
— Страшную! Про синий домик!
— О, — бабушка расправила ситцевый, в синий цветочек передник, поправила очки и снова улыбнулась. — Ну давай про синий домик. Только, чур, не бояться и ночью ждать зайчика с добрыми снами!

2
Много лет назад, когда правил нашим государством царь-государь, в одной губернии жила-была помещица. Была она нрава крутого, но все знали, что как прокричится хозяйка, можно и щедрот ожидать: кому пряник подарит, кому четвертак, а кому меха перепадут — такой была непредсказуемой.
Поместье при ней процветало, так как всеми хозяйскими вопросами занимался мудрый приказчик. Возраста он был среднего, жил вдовцом с одним приемышем — мальчиком лет восьми, что жене его покойной приходился дальним родственником.
Помещица была так довольна учтивым, верным нравом управляющего и тем, как шли под его руководством дела, что подарила ему в знак благосклонности синий домик неподалеку от своего особняка. Жест был широкий и благородный, только никто не догадывался, что подарок был с подвохом.
Помещица, хоть и не обделенная вниманием соседей-кавалеров своего статуса и будучи дамой приятной во всех смыслах, возгорелась страстной любовию к приказчику.
Днем сознавала она, что ее порочная мысль, воплощенная в жизнь, будет осуждена и знакомыми, и дворней, и самим Господом Богом. И когда набожно крестилась она под грозными и печальными взглядами святых на иконостасе, представлялось ей в огоньке лампадки, как пламя это разрастается по всей комнате и хочет пожрать ее душу. Но ночью, оставшись в темноте своей спальни, в окружении перин и подушек, грезился ей приказчик и сильные его руки, веселые глаза и золотистые вихры под картузом. Тогда не могла она спать, а если и погружалась в царство Морфея, то оказывалась в бреду.
Помешательство ее росло, и однажды помещица поняла, что не может больше сдерживать внутреннего демона. Когда спустилась с небес прохладная летняя ночь и выглянула из облаков любопытная полная луна, отправилась хозяйка в синий домик. В бреду схватила она дамский револьвер, спрятала его под шалью, перекрестилась перед образами и выскользнула за дверь.
Через три минуты она постучалась. В щель выглянул приемыш и удивленно округлил глаза. Помещица любезно улыбнулась и послала его на кухню за яблоками. «Только не торопись, голубчик, — тщательно отбирай да побольше набирай», — прошептала хозяйка.
Как только мальчишка, поклонившись, убежал в дом, помещица вошла внутрь. Здесь тишину нарушало лишь потрескивание свечей. В глубине комнаты дремал на лавке приказчик. На лице его танцевали ласковые огоньки, а разметавшиеся кудри походили на золотое полотно. Помещица прижала руки к груди и охнула. Она сделала несколько шагов и вдруг увидела, как смотрит на нее из красного угла Богоматерь, и глаза ее блестят осуждением.
«Ох, Матушка, Владычица Небесная, неужто ты меня не понимаешь, неужто нет мне счастья, неужто спасения нет?!» — тихо воскликнула помещица. Тут же проснулся приказчик: открыл глаза, резко сел и замер в удивлении.
«Тише, родной, не пугайся. Я поговорить пришла», — прошептала хозяйка, некогда властная, а теперь растерянная и на грани безумия. Управляющий осторожно встал и попытался возразить, но все услышанное дальше поразило его до глубины души. Помещица рассказала, все что чувствовала, а потом поставила перед выбором: моим ты будешь или ничьим.
Приказчик грустно покачал головой: «Люблю я только Марфу свою, барыня. Коли позволяет совесть задуманное совершить, дитя сиротой снова сделать да душу свою на вечные муки осудить — повинуюсь я воле Божьей». Опустил он глаза и головой поник.
Горько разрыдалась тогда помещица. А дальше — все как в тумане: сверкнуло дуло, грохнул выстрел, разлетелись искры и упал на пол приказчик, в сердце пораженный.
Отбросила помещица револьвер и закрыла глаза руками. В оглушительном звоне услышала она голосок: «Как же вы… За что же вы! Я все видел с самого начала! Я все расскажу!» В дверях стоял найденыш, а по полу рассыпались из корзины большие красные яблоки.
Захохотала безумная помещица, подняла яблоко и откусила и даже не заметила, как последней своей волей приказчик уронил на пол подсвечник и вокруг все занялось алым пламенем: «Ничего, голубчик, я свои грехи искуплю в кострах адовых, вкусив в душе греха. А вот тебя за то, что не помешал и душу дал сгубить, я и в посмертии найду!»
Жуткий треск и дьявольский хохот остались за спиной найденыша, а он бежал и бежал, пока не поймал его кто-то из дворни, разбуженной и напуганной пожаром. Тщетно малец пытался донести до полицейских правду, ведь унес с собой огонь всю историю страшного деяния — сгорел синий домик дотла.
Спустя месяц пепелище убрали, а на его месте хотели разбить клумбу, но цветы в ней умирали на следующее утро. А спустя еще два месяца произошло чудо — из-под земли пробился яблоневый росток. Все развели руками и в честь доброй памяти усопшей обнесли его маленькой синей оградкой.
Время проходило, мальчик становился старше и даже стал забывать о страшных событиях той ночи. Он приходил к яблоньке, крестился, поминал покойников и шел дальше работать или играть с другими мальчишками.
И вот, прошло три года, три месяца и три дня. Почудилось в ночи найденышу, что кто-то на него смотрит и имя нашептывает, и такой страх его пробрал — до утра не мог пошевелиться. А как петухи пропели, выскользнул он из людской, глянул на дверь, удивился, что кто-то синюю полоску на ней нарисовал, но пошел дальше.
На вторую ночь снова не спал найденыш, опять звал его кто-то из темноты, а наутро увидел он еще одну синюю полоску. Встревожился мальчик, почуяло сердце неладное. Рассказал он кухарке, которая его как родного привечала, заохала тетушка, осенила голову его крестным знамением, сняла с себя нательную иконку и на шею ему повесила. «Держи, — говорит, — лик Богоматери, охоронит он тебя от духа нечистого».
На третью ночь услышал найденыш насмешливый шепот: «Что, голубчик, решил силу Богову на свою сторону призвать? Не пройдет, от судьбы не сбежишь — на день седьмой настигнет она тебя». И задрожала ночь от мрачного хохота, а наутро третья синяя полоска на двери выступила.
Все четвертую, пятую и шестую ночи молился найденыш, и молчала темнота, но каждое утро появлялась на двери новая полоска, пока не сложились они в синий домик.
Наступила седьмая ночь. Начал молиться найденыш. Вдруг из темноты выступила черная фигура. «Вот, голубчик, настал твой час», — прошептала она и протянула к нему руку. Затрясся найденыш, хватился за иконку и замер — пусто под рубашкой. Захохотала фигура и надвинулась на него…
Наутро никто не нашел мальчика, лишь под яблонькой за синим заборчиком лежала нательная иконка, а на двери синей краской был нарисован синий домик с синим крестом…

3
Много лет назад, когда Сашка был ребенком, они с друзьями до ужаса боялись сказку про «Синий домик». Его бабушка мастерски рассказывала ее ребятам, и они в благоговейном страхе просили повторить сказку снова и снова.
Сказка была настолько популярна, что периодически кто-нибудь придумывал небылицы о том, как к нему приходила черная фигура или видел он нарисованный синий домик. Некоторые шутки ради даже размалевывали домиками двери, чтобы придать сказке правдивость и напугать какого-нибудь бедолагу до чертиков. Все это продолжалось до первого ужасного случая…
Среди соседских детей был паренек, неприметный такой, худенький тихоня. Никто с ним не дружил, да и он не стремился ни с кем играть, поэтому, когда он пропал, это заметили не сразу. Искала паренька милиция, но безрезультатно. Потом поползли слухи, мол, на двери его следователи нашли синий домик.
Сашка с друзьями, разбираемые любопытством, пошли к квартире тихони. Близко их туда не пустили, но от увиденного у ребят мурашки по телу побежали: на двери, прямо как из мрачной сказки, и впрямь был начерчен синий домик…
Дети успокаивали друг друга в надежде на чью-то дурную шутку и даже спрашивали у старших братьев и сестер, не они ли к этому причастны, но и самые хулиганистые пожимали плечами и невольно ежились.
С этого момента в городке началась череда ужасов — один за другим стали исчезать дети, а на дверях появляться синие домики. Никто не мог найти этому объяснения, но каждый ребенок по утрам в страхе проверял двери своего жилища. Взрослые не верили в сказку и думали, что в городе завелся опасный преступник, но Сашка и его друзья знали — за этим стояла сила более страшная и темная, лишенная плоти и крови и неподвластная человеческим законам...
И вот, одним летним утром, Сашка снова тихонько встал с кровати, прокрался по коридору, щелкнул ключом и в ужасе закричал — на двери красовалась синяя черточка!
Он умолял родителей уехать, и долго их уговаривать не пришлось. Хотя они не верили в существование нечистой силы, преступность для них являлась реальной угрозой. И только бабушка верила в проклятье и в тайне ото всех отдала мальчику крошечный деревянный крестик, который прятала всю свою жизнь.
В газетах писали, что дети становились жертвами серийного маньяка. Пока следствие бросало все силы на его поиски, общественности наказали опасаться особой метки преступника и внимательно осматривать двери.
Пока родители экстренно собирали все документы, паковали чемоданы и оформляли переводы в другой город, Сашка не находил себе места от холодного, пробирающего до мурашек ужаса. Друзья боялись его навещать, так как опасались перенять проклятье, но его это не волновало. Мальчик всеми силами пытался закрашивать черточки, но они неумолимо проступали сквозь свежие слои и день за днем приближали его к неизбежному. Ночами он прижимал к груди деревянный крестик и за незнанием никаких молитв повторял: «Спаси и сохрани, Господи!»
На шестой день родители получили долгожданные переводы, что было настоящим чудом. Сашка ни с кем не прощался. Только взял свой чемодан и бегом помчался к машине. Он прижимал другой рукой крестик и не оглядывался, но чувствовал, как за его спиной зловеще синел почти готовый домик…

28 июля 1995 года
Только сегодня вернулся из родного города. Вступал в наследство. Тетка Н. покинула нас и оставила мне свой небольшой домик на окраине. Он в ужасном состоянии, даже не знаю, что мне с ним делать. Особенно неприятно, что он по-дурацки синий и с корявыми яблонями на участке. Если не продам ему кого-нибудь, обязательно спилю их ко всем чертям. У меня аллергия на яблоки! К тому же я совершенно не готов постоянно испытывать флешбеки из своего детства. Как вспоминаю, так дрожь пробирает.
Кстати! Я пересилил себя и сходил к нашей старой квартире. Для этого даже бабушкин крестик надел. Подошел, а там уже стоит новая крепкая дверь-сейф. И ничего нет. Я немного потоптался, подумал, может, мне все это приснилось? Может, и не было там никакого синего домика? Детская фантазия — она же абсолютно безумная. Одно радует, что уехали мы точно вовремя. Тех детей так и не нашли, но на мне цепочка прервалась. В газетах даже писали, что кого-то посадили. А раз посадили, то и нечего бояться. Я ведь взрослый мужчина, в конце концов. Все детство мне мерещился этот синий домик, так настало время избавиться от страха!
…
23:48 того же дня
Я немного выпил, пока листал старые фотографии. Вспоминал детство, очень расстроился от того, что многих ребят давно нет с нами. Их даже не нашли. Если честно, я верю, что синий домик был. Я даже слышал тогда по ночам что-то вроде: «Вот, голубчик, и твой час настал». Мне так страшно было, такого ужаса больше в жизни не испытывал. Животный, липкий, парализующий. Фу.
Как-то странно на меня действует алкоголь, словно предчув…

Протокол осмотра места происшествия
г. Нск 31 июля 1995 г.
Осмотр начат: 10:13
Осмотр окончен: 11:48
Следователь СО УВД КАО г. Нска капитан юстиции Петров Н.П.
получив сообщение от оперативного дежурного
прибыл по адресу г. Нск, пр-т Бабушкинский, д. 7, кв. 99
и в присутствии понятых:
1. Барышникова П.А. г. Нск, пр-т Бабушкинский, д. 7, кв. 98
2. Бубенцовой Н.С. г. Нск, пр-т Бабушкинский, д. 7, кв. 87, тел. 5-48-52
в соответствии со ст. 164, 176 и частями первой-четвертой и шестой ст. 177 УПК РФ
произвел осмотр жилого помещения по адресу г. Нск, пр-т Бабушкинский, д. 7, кв. 99
Перед началом осмотра участвующим лицам разъяснены их права, ответственность, а также порядок производства осмотра места происшествия.
Понятым, кроме того, до начала осмотра разъяснены их права, обязанности и ответственность, предусмотренные ст. 60 УПК РФ.
(подпись понятого)
(подпись понятого)
Специалисту (эксперту) Глазырину Сергею Павловичу разъяснены его права и обязанности, предусмотренные ст. 58 (57) УПК РФ.
(подпись специалиста (эксперта))
Лица, участвующие в следственном действии, были заранее предупреждены о применении при производстве следственного действия технических средств
о применении при производстве следственного действия технических средств фотосъемки:
фотоаппаратом ФЭД-2, специалистом-криминалистом Буровым И.П.
Осмотр производился в условиях хорошей освещенности, в сухом помещении
Осмотром установлено: Тело жертвы в помещении не обнаружено, следов насильственного похищения не выявлено. В комнате, возле кровати найден раскрытый чемодан с вещами. На рабочем столе найден раскрытый дневник с записями, предположительно, жертвы. Последняя запись датирована 28 июля 1995 года, не закончена. Под столом найдено яблоко, обмотанное бечевкой, на которой нанизан деревянный крест 2х1 см. Входная дверь не содержит следов взлома, при прибытии на место была открыта. На внешней стороне обнаружен примитивный рисунок дома с крестом внутри, нанесенный синей краской. Яблоко с крестом (улика 1), дневник (улика 2) и рисунок (улика 3) сфотографированы по правилам масштабной фотосъемки. Улики 1 и 2 упакованы в стеклянные стерильные банки № 1 и 2 и герметично упакованы. Банки опечатаны, на банке сделаны соответствующие надписи.
(подпись понятого)
(подпись понятого)
В ходе осмотра проводилась фотосъемка.
При производстве следственного действия изъяты: Яблоко с крестом (улика 1), дневник (улика 2)
Все обнаруженное и изъятое при производстве следственного действия предъявлено понятым и другим участникам следственного действия.
К протоколу прилагаются фотоснимки
(подпись понятого)
(подпись понятого)
Протокол предъявлен для ознакомления всем лицам, участвовавшим в следственном действии. При этом указанным лицам разъяснено их право делать подлежащие внесению в протокол оговоренные и удостоверенные подписями этих лиц замечания о его дополнении и уточнении. Ознакомившись с протоколом путем (личного прочтения или оглашения протокола следователем (дознавателем) участники следственного действия сделали следующие замечания о его дополнении и уточнении.

Понятые: (подпись)
(подпись)
Специалист (эксперт): (подпись)

Настоящий протокол составлен в соответствии со ст. 166 и 167 УПК РФ.
Следователь (дознаватель):
Раскольников Д.А. (подпись)

Пирог с яблоками

Осеннее солнце ярко светило в кабинет учителя физики, а по совместительству и классного руководителя 7 «Б» класса Валерия Павловича Носова. Стоял жаркий сентябрь, полным ходом начался новый учебный год.
– Василий, новый учебный год только начался, а ты уже успел что-то натворить, – обратился учитель к ученику Васе Клюеву.
– Меня опять вызывают к директору по твоей шалости, признавайся, что ты сделал, – продолжал Валерий Павлович.
Вася Клюев – ученик 7 «Б» класса. Про таких на различных комиссиях говорят «правонарушитель», ну а по факту – обычный мальчишка из неполной семьи. Отца нет, мать всё время на работе. Семью кормить нужно. А Вася – он опора матери: и дров принесёт, и снег почистит, но и пошалить тоже любит.
– Окно разбил, Валерий Павлович, хотел в сторону кинуть, а попал в окно нашего магазина, – грустно ответил он.
– Ну, Василий, хотел в сторону, а попал в окно, ты думаешь, я в это поверю? – сказал учитель.
– Вот знаю я вас – современную молодёжь, никуда одних отпустить нельзя. А мы вот как раньше жили – на поезде одни к бабушкам и дедушкам за сотни километров ездили, – начал свой рассказ Валерий Павлович.
– Бывало, мать меня посадит на поезд в Москве, и еду я долгую ночь в Тверскую область. Времена такие были. Это сейчас, конечно, вас одних оставлять нельзя, но мы ездили. И ведь даже мыслей не было плохих. Хочешь расскажу тебе про мое детство? – продолжал учитель.
– Угу, – виновато кивнул Вася.
– Бабушка жила у меня в деревне, в Тверской области. Как же я любил к ней ездить. Всё лето у неё. Утром коров пасли, в обед с мальчишками в футбол, ну а вечером всей большой компанией ели бабушкин фирменный пирог – пирог с яблоками. Уж благо их у нас хватало – большой яблоневый сад занимал практически весь огород. Ранним летом уже поспевал сорт «Белый налив». Это – самые первые летние яблочки в саду, когда нет ещё большого разнообразия. А уж потом чего только не было – «Антоновка десертная», «Апорт», «Пепин». Ты, наверное, такие неизвестные сорта и не слышал никогда, – засмеялся учитель.
– Соберётся бабушка пирог делать, мы все тут как тут. Большая печь уже пыхтела жаром, будто сама радовалась новому угощению. Казалось, такой простой рецепт: мука, яйцо, сахар, молоко, разрыхлитель, масло, корица, и, конечно, яблоки. Много яблок. Но какое это было вкусное угощение! – продолжал он.
– Вот мне в этом году сорок лет, а я до сих пор, как сейчас, помню то замечательное время, – вдруг с грустью продолжил Валерий Павлович.
– А что, прям вообще не хулиганили, прям нисколько? – спросил Василий.
– Ну как нисколько, было дело. Переехали к нам в деревню новые соседи. Да тоже посадили яблоневый сад. До сих помню название сорта – «Конфетное» яблоко. Я маленький был, думал в яблоке конфеты будут. Вот и решил перелезть через забор, украсть пару штук. Спросить не додумался, никто бы не отказал угостить, так я полез через забор. Штаны разорвал, ещё и заметили меня. Ох, как мне тогда было стыдно, – покраснел Валерий Павлович.
– Как и тебе сейчас. Хороший ты парень, Василий, и черта в тебе хорошая есть – умеешь говорить правду и признавать свои ошибки. Если стыдно – значит раскаиваешься. Ты посмотри, какого мы с тобой оттенка лица – красного, – засмеялся он.
– Валерий Павлович, я больше не буду вас позорить, не будет больше кабинета директора, обещаю, – ответил Вася.
– Верю, верю, сами были детьми. Ты лучше учись, да становись учителем. Будешь таким же классным руководителем, как я, плохие поступки осуждать, – продолжал он. Да краснеть у директора, – продолжал Валерий Павлович.
– Ну я правда не буду, честное слово, – сказал Вася.
– А знаешь что, собирай портфель, да пошли чаю попьём с пирогом, у меня как раз жена приготовила. Ты не думай, я не только ругаться умею. Учитель должен быть другом ученику, тогда всё у него сложится хорошо! – сказал Валерий Павлович, и они вышли из класса.

Спустя двадцать лет.
Осеннее солнце ярко светило в кабинет учителя физики, а по совместительству и классного руководителя 7 «Б» класса Василия Игнатьевича Клюева. Стоял жаркий сентябрь, полным ходом начался новый учебный год.
– Пётр, новый учебный год только начался, а ты уже успел что-то натворить, – обратился учитель к ученику – Петру Скворцову. Но это уже совсем другая история.

"Дорога домой "

Там, где царствуют метели,
Лес укутан пеленой,
Вихри вьюги гонят сани,
Кони мчат меня домой.

По дороге бесконечной,
Чрез метели и снега,
Еду в край для сердца вечный,
Там живёт моя судьба.

Край родной, я так мечтаю
Встретить вновь с тобой рассвет,
И собрать цветов душистых,
Подарить тебе букет!

По ромашковому полю
Пробежаться босиком,
И прекрасного заката
Дожидаться под окном.

Там где царствуют метели,
По дороге непростой,
С дальней, северной чужбины,
Еду, еду я домой.

" Чувство "

Зима обнимает за плечи,
И нежность к нему всё сильней,
Так сложно забыть мне ту встречу,
На сердце от мыслей теплей.

Я помню его яркий образ,
Как-будто картину пишу,
Какой-то неведомый космос,
Его ни о чём не прошу.

Вновь в чувствах искрятся снежинки,
Январские тянутся дни,
Разлуки - печальные льдинки,
И светлые грёзы мои.

***
Я подарю тебе сирень
Свою любимую, из сада,
Она нежна, как божий день,
Она хрупка, как свежий ладан.

Я подарю тебе сирень,
Укрою сердце лепестками,
И прогоню печаль и тень,
Всю серость туч, что между нами.

Я подарю тебе сирень
И прикоснусь слегка губами,
Что навсегда запомнить день
С незабываемыми снами

Я подарю тебе сирень
Свою любимую, из сада,
Она нежна, как божий день,
Она хрупка, как свежий ладан.

Моё дитя

Не призывай моё дитя!
Оно наивно, безгреховно,
Оно прекрасно и духовно,
Оно уж радует Тебя!

Моё дитя не призывай!
Оно ведь Ты в твоём даренье,
И потому пред искупленьем
Ему побыть собою дай!

Не призывай к себе его!
Оно желанно, незабвенно,
Оно разумно и смиренно,
Оно от мира Твоего!

К себе его не призывай!
Оно ведь Ты в пути опасном,
И потому в нём ненапрасно
Победу жизни угадай!

***
Смерти не будет, говорит Иоанн Богослов, и вы послушайте простоту его аргументации. Смерти не будет, потому что прошлое прошло. Это почти как: смерти не будет, потому что это уже видали, это старо и надоело, а теперь требуется новое, а новое есть жизнь вечная. (Б.Л. Пастернак, Доктор Живаго)

Терновый снят уже венок,
И лоб мой тихо кровоточит,
Но что-то светлое пророчит
Мне кто-то плачущий у ног.

Накрыта тканью погрубей,
И жизнью от меня не пышет,
Но я твоё прощенье слышу
И в воркованье голубей.

И крестик на моей груди
Не шелохнётся от дыханья,
Но тлен, и смерть, и увяданье
Остались где-то позади.

И нет ни страха, ни тоски,
И гордость сменится смиреньем,
И скоро уж благословенье
Сияньем ляжет на виски.

***
Черепная коробка трещит,
Но сигналка ещё не пищит.
Это страхи вскрывают мой мозг.
Вот уж пломбы оплавился воск…
Сёстры паника и маета
Тихо бродят за мной по пятам…
И, задвинув засов изнутри,
Я пытаюсь до сути дойти.

Лихорадочно думаю мысль:
Так и в чём же судьбы моей смысл?
Смысл в том: вопреки суете
Я срифмую своё житие.

Я оставлю отчётливый след.
Через сито просеявшись лет,
Он проступит, как феникса прах,
И в потомках моих, и в стихах.

СИЛЬНЕЕ ЛЮБВИ И БОЛИ

Мало ли кто болит у меня внутри.
Тот, с кем выли на ржавые фонари,
если попутные луны летели мимо.
Те, с кем на тракте сумрачном и чужом
весело выходили на танк с ножом:
жизнь — хороша, посмертие — поправимо.

Та, с кем глотали лаву по кабакам,
огнедышали, но только слегка, слегка,
а чешуя сияла в лучах Ярила.
Вечер и ветер — значит, вперёд и вверх!
И, ёлы-палы, храни нас святой Олег,
были вернее крови, прочней мифрила.

Пели и пили, стояли спина к спине...
Мир изменился. Всё изменилось. Не
осознавая, насколько теперь багрово,
я улыбалась, превозмогая страх.
Черновики сжигала в чумных кострах,
лишь бы других моё согревало слово.

Мало ли кто болит у меня внутри.
Мальчики, девочки, белочки, упыри...
Есть кое-что сильнее любви и боли.
Высоковольтные кабели общих вен
не перерезать, а остальное... тлен?
А остальное — море, покой и воля.

Как не загнуться? Жить и не ждать вестей.
Свыкнуться с одиночеством в пустоте,
не принимая братства наполовину.
Верить, что где-то там, у других морей,
мой ненаглядный сиблинг из упырей
скалит клыки и мне прикрывает спину.

ДЕВОН

Забыв о надежде бредовой,
Сырой сухопутной тоске,
Растаять в нирване придонной,
Уснуть на тягучем песке.

Застыть и остыть, каменея,
И слушать, как небо течёт.
А станет вода солонее —
Случайные слёзы не в счёт.

Очнуться в глубинах девона,
В созвездии царственных рыб,
И долго молчать полусонно —
До нового кода игры.

Расскажешь — никто не поверит,
Что ты, обитатель морей,
По Дарвину, вышел на берег
К надежде безумной своей.

БАШНЯ ВЕТРОВ

В небе звёздочки светятся —
Искры давних костров.
Нам бы всё-таки встретиться
Возле Башни Ветров.

Мимо шумного, пёстрого,
Мимо тех и не тех...
На краю Полуострова
Помолчать в темноте

От последнего катера
До последней звезды,
От кипящего кратера
До студёной воды.

Нам иначе не сблизиться
На обломках миров.
Вот бы всё-таки свидеться
Возле Башни Ветров.

Два моря
«У нас, у женщин, своя война», – говорила бабушка мне в детстве. Она всю жизнь прожила в сибирской глубинке, откуда не забирали женщин в Великую войну. Это на юге, в Севастополе, в Волгограде, где фронт в двери постучал, женщины на защиту Родины грудью встали. А в Сибири у них была своя битва: двенадцатичасовая смена на заводе, производство боеприпасов, чтоб было чем мужьям обороняться, а дома дети, уроки, суп из одной картошки и тихие вопросы: «а когда папа вернётся?».
Я раньше слушала ее и не понимала, какая ж это война? Война там, далеко, где стреляют и бомбы летят. Не понимала.
А сейчас забрала семилетнего сына из школы, суп на плиту поставила. Сашка сидел тихо, смотрел на меня своими голубыми чистыми глазами, как два моря разлились, и вдруг шепотом спросил: «а папа скоро?».
Я разозлилась, закричала, что сама себя испугалась, отправила его уроки делать. Дверь на кухню закрыла, смотрю, как бульон из кастрюли выкипает, а двинуться не могу. И заплакать бы, а нет – на войне не до слез.
Стою так, наверное, с минуту. А может, час. Время на войне вообще по-другому течёт: то несётся пулей, то застывает киселем на дне кастрюли. Смотрю, как пузырьки пробиваются сквозь мутную воду, лопаются на поверхности — и каждый будто спрашивает: «когда? когда? когда?».
Сашкины шаги за дверью. Осторожные такие, крадущиеся. Боится. Я на него никогда не кричала, а тут сорвалась. Слышу, дышит под дверью, не уходит. Маленький часовой.
— Мам, — шепотом, в щёлку. — А я уроки сделал. Можно я тебе почитаю?
– Давай, сынок.
В руках у него любимая потрепанная книжка – про пиратов. Он ее уже наизусть знает, сам все мечтает о морях. А я с ужасом думаю, как я его отпущу?!
– Мам, а ты знала, что на Земле есть место, где два океана сходятся? Нам сегодня в школе рассказывали. А почему они не смешиваются?
– Разные, сынок, вот и не могут соединиться. Трутся друг об друга, каждый в свою сторону волны гонит.
– Они дерутся?
– Нет. Их природа-мать разделила невидимой стеной, чтоб не дрались – не смогла бы она видеть ни одну из побед.
Сашка задумался, почесал нос, испачканный чем-то — то ли шоколадкой, то ли красками.
— А они видят друг друга? Ну, эти два океана? Если они рядом, они же видят?
— Видят, — говорю. — Каждый день видят. Волнами машут.
— А почему тогда не соединятся? – Настаивает на своем. Все-то легко в его мире.
— Не получается у них, — говорю тихо. — Берега у них разные. По-разному текут. По-разному солёные. Не смогут они вместе.
Сашка молчит. Листает книжку, хотя не смотрит в неё.
– Я их обязательно увижу. Вырасту и пойду на корабле под парусами туда, где сходятся два океана. Я же помирил Диму с Васькой, помнишь? И вас с папой мирил, когда ссорились. Вот и океаны помирю, обязательно!
– Помиришь, – улыбаюсь. – Ты почитай книжку мне, чего она зря лежит.
Сашка усаживается на табуретку, поджав под себя ноги, книжку кладет на колени, открывает на заложенной странице — там, где картинка с пиратским кораблем в шторм.
Я смотрю на Сашку сквозь ресницы. Он сосредоточенно водит пальцем по строчкам, шевелит губами, когда попадаются трудные слова. Свет от лампы падает на его лицо, делает его золотистым, тёплым. Черты его будто становятся взрослее. Чётче. Резче.
Смотрю на него и вижу перед собой другого человека – такого родного и любимого. Знакомые скулы, волосы на висках вьются – забавные завитушки, мягкие. Хочется накрутить их на палец, рука сама тянется, будто уже делала это. А когда – и не помню. Почему? Будто сама себя забыть заставила.
Голос Сашкин становится глубже, гуще. Плывёт, как в тумане.
Тёплый ветер гладит лицо. Волны лижут ноги. Я открываю глаза и вижу перед собой море. Два моря.
Они совсем рядом. Не дерутся, нет. Они трутся друг о друга, медленно, ласково, будто обнимаются. Одно — светлее, бирюзовое, прозрачное до самого дна. Второе — поглубже, синее, с отливом в фиолетовый.
Волны переплетаются, расходятся и снова сходятся. И вода в них такая чистая, что видно каждый камешек, каждую ракушку, каждую песчинку. Смотришь в неё — и видишь дно. Не морское — человеческое. Доброе. Светлое. Как глаза у доброго человека – смотришь в них, и весь мир перед тобой открывается. Я уже смотрела в такие глаза. Знаю их. Смотрела в них когда-то часами напролет, а сейчас будто и вспомнить не могу.
Волны подходят к моим ногам, лижут ступни, и вода такая теплая, будто живая. Я делаю шаг вперед. Еще один. Вода поднимается выше колен, выше пояса, но мне не страшно.
— Иди ко мне, — шепчет море, родным, знакомым голосом.
А сквозь шум волн пробивается другой знакомый голос:
– Мам! Мам, ты уснула? Суп уже готов? Я есть хочу.
Разрываю веки, смотрю, а перед глазами два моря разлились на лице.
Голубые. Чистые. Прозрачные до самого дна. Смотришь в них — и видишь всё: нашу первую встречу, нашу свадьбу, Сашкино рождение, наши ссоры и примирения, наши ночи, наши дни, нашу жизнь.
Я смотрю на это чудо и не могу насмотреться. А когда моргаю — его уже нет.
Только два моря остались передо мной на детском лице. И вода в них чистая-чистая, голубая-голубая.
***
А вчера прошел дождь. Мелкий. Даже не дождь – так, морось. Будто природа хотела избавиться от лишней влаги, да сил не хватило, вот и нагнала этот мокрый воздух – хоть так. Я тоже тогда заплакать не смогла, помнишь? Стояла, махала платочком – голубым, как в песне – в глазах слезы застыли. Отпустить их с криком хочется – а сил нет. Понимаю природу. Жаль ее. Жаль.
Я в дождь… ну, как в дождь, в морось, даже капли по подоконнику не стучали, стекали беззвучно тонкими ручейками. Возьмётся одна капля за другую, схватят вместе третью, и бегут, сил набравшись. И все у них легко, у капель, – и вместе собраться, и дорогу найти. А я сидела и смотрела на них, закутавшись в твой свитер. Коричневый, помнишь? Ты ещё жаловался, что колючий. В последний раз надел всего на час, не выдержал больше, я его даже стирать не стала после. А сейчас думаю, и хорошо, что не стала – тобой пахнет, уютом. Обняла себя руками, как будто ты в объятия сгреб. Нюхаю. Глубоко дышу. И запах дождя смешивается с твоим.
Помнишь, как пахнет наш двор по весне во время дождя? Влажной землёй и цветущей яблоней. Я открыла настежь окно – собрала для тебя немного дождевого аромата. Ты приходи быстрее, пока он не выветрился.
Дождь моросил весь вечер – вся комната пропахла. В полночь прекратился. Фонари потухли, и сразу перестал идти. Будто природа боялась с этой влагой наедине в темноте остаться. Сама себя боялась. Вот и взяла себя в руки – что же поделать.
Утром сегодня, чуть солнце вышло, Кирилл Дмитриевич заходил. Про тебя спрашивал. Говорит, молоток твой у него лежит всё-таки, сегодня только нашел в сарае. Извинялся что не вернул вовремя, порывался сбегать, принести, да я остановила – теперь не к спеху, чего доброго соседа гонять почем зря. Посидели, почаевничали. Я варенье открыла. Абрикосовое. Клубничное не трогали – его для тебя берегу. Вспоминали прошлую весну. Она теплее была, неровня этой – одна морось да ветра.
А в том году вы уже во всю на рыбалку ходили, даже на ночь в лесу оставались, помнишь? Кирилл Дмитриевич вспомнил. Говорит, не планировали, да за вечер ни одной рыбы не поймали. Стыдно возвращаться с пустыми руками было, боялись, что мы с Марфой Никитичной ворчать будем. Вот, решили утром ещё удачу испытать – да опять не вышло. Эх, ветреная она женщина, удача рыболова. Помню, вы тогда грустные под обед пришли: идете по улице, еле ноги плетете. Мы уж с Марфой Никитичной переглядываемся, думаем, неужто поссорились. А оказывается вот оно что – из-за улова переживали. Мы тогда в тревоге и не заметили, что с пустыми руками. Пирогов на скорую руку наделали, не сговариваясь, стол накрыли общий – мирить вас хотели. Я даже банкой клубничного пожертвовала, тебя завлечь за стол.
А с Кириллом Дмитриевичем мы сегодня с абрикосовым чай пили. Пили, разговоры разговаривали. Он уж час как ушел, а у меня в ушах все его голос байки про вашу рыбалку сказывает. Про то, как сома ловили, размером с кита, не иначе, – так он руки в этот момент разводил на ширину стола, описывая. И как от пчел убегали по кустам. Вернулись поцарапанные, гадали, будем ли мы с Марфой ругаться, кто это вам физиономии располосовал. А чего ругаться то?
Вот Кирилл Дмитриевич ушел – решила тебе написать. Сижу на веранде у нас, лицо солнцу подставляю. И пишу тебе о погоде, молотке и варенье. Глупо, да? А о чем ещё писать то? Как-то все остальное неважным кажется. Да и это не важно, на самом деле. Ты возвращайся быстрее. Пока запах дождя не выветрился из комнаты.
***
А давай мы будем вместе? С сегодняшнего дня и до самого конца. Там, где сейчас нарисованы классики – дети будут собирать конфеты, когда ты понесешь на руках меня в свадебном платье.
Мы будем бить посуду на кухне, и всегда только на счастье, рассыпать соль, отгоняя зло, и смело плевать на все приметы, сулящие проблемы.
А давай будем смущенно улыбаться, когда наша трехлетняя дочь попросит у нас братика или сестричку? А потом, так и быть, исполним ее просьбу. Будем жить вчетвером в маленьком уютном домике и каждый день что-то ремонтировать. И не нужны будут нам дизайнеры и модная мебель – мы будем счастливы на старом диване и стульях с барахолки, сколачивая из старых досок ребятишкам кривенький домик на дереве.
А давай, когда дети вырастут, на последние сбережения купим дом на колесах и будем путешествовать по всей стране? В нем будут скрипеть двери, не всегда срабатывать зажигание, а на переднем сиденье будет красоваться протертая дырка. Но ты заменишь свечи, а я свяжу мягкий зеленый плед с голубыми бабочками. Днем в дороге мы будем стелить его на кресла, а вечером кутаться в него вдвоем, любуясь яркими созвездиями где-то на краю мира. Придется прижиматься друг к другу крепче, ведь плед будет один. Когда-нибудь я свяжу второй, обещаю, а пока обнимай меня. Ты покажешь мне Большую Медведицу и Пояс Ориона, а я сразу же забуду, как их находить.
Давай будем танцевать под знакомые песни, зайдя на обед в дешевую столовую, даже если танцплощадкой станет свободный метр между столиками? Я буду любоваться твоими ярко-зелеными глазами с прыгающими смешинками и разглядывать серьезные морщинки, заразительно улыбаясь. Молодая пара в углу будет завидовать нашему танцу, а старая повариха наругает за нарушение порядка. И мы снова почувствуем себя школьниками.
Я захочу выращивать виноград, и ты построишь шпалеру в углу участка. Я возьму росток у соседки и буду говорить с ним, чтобы тот рос побыстрее. Но в том углу слишком мало солнца, виноград завянет первой же осенью. Я расстроюсь, а ты поедешь в “Садовод”, купишь новую рассаду и посадишь в другом месте, весь день сколачивая для растения новую лестницу. Теперь обязательно приживется.
Мы будем сидеть на веранде прохладным сентябрьским вечером и кутаться в тот самый зеленый плед с голубыми бабочками. Все еще один на двоих – до второго у меня так и не дошли руки, извини. Будем пить домашнее вино из простых стаканов. Немного терпковатое. В следующий раз надо будет положить меньше мезги. Мы будем читать вслух стихи о любви и, не понимая ничего, смеяться над их высокопарными словами.
Давай засыпать и просыпаться вместе, целовать друг друга еще до того как почистим зубы? Давай увидим весь мир? Прочитаем все книги в домашней библиотеке и будем спорить, нужно ли покупать новые? Давай посмотрим все спектакли в нашем провинциальном театре и будем смеяться над игрой актеров, пародируя реплики? Давай, как в сказке, будем жить долго-долго и умрем в один день?
Давай… Давай ты меня услышишь, ладно? Услышишь и просто вернешься домой. Живым.

Млечный путь

Тьма преодолена, отступает жуть,
Перед зарёй туманится Млечный Путь,
У горизонта — зелёненькая полоска.
Спелая ночь допекается на углях,
Гаснет перед зарёю Чумацкий Шлях,
Катит в рассвет перегруженная повозка.

Небо напоено холодом из криниц,
Тьма улетает прочь по Дороге Птиц,
Утро вокруг бестревожно и первозданно.
Дудки пастушьи зовут за собой: вставай,
Лишь ненадолго открылась дорога в рай,
Шествует по своей тропке святая Анна.

Тьма преодолена, недалёк рассвет,
Гнётся дугой недотаявший Лыжный След,
Вечной охоты умолкнувшим отголоском.
Розовым снегом искрится весёлый март,
Лайки со звоном несутся по Следу Нарт,
У горизонта — зелёненькая полоска.

Камышевка

Затейливая вышивка
По зелени холма,
Камышевка, Камышевка,
Непознанная тьма.
Плывут в тебе узорами
Столетия и мох,
Рукав между озёрами
На золоте холмов.

Без всякого почтения
Перебегали вброд
Зелёного течения
Неутомимый ход,
Снега по руслу лыжами
Укатывали мы...
Камышевка, Камышевка —
Дорога для зимы.

Широкие болотины,
Лабазник и грибы
Постелены полотнами
Неведомой судьбы.
А мы бродили запросто
В прозрачной тишине,
Не ощущая старости,
Упрятанной на дне.

Зелёное течение
Видало за века
Татарские кочевия
И лодку казака,
И горькие предания
Окутывали нас,
И мы, потомки дальние,
Их пили, наклонясь.

И сами не заметили,
Былая мелюзга,
Как стали мы бессмертными
На эти берега.
Зелёная Камышевка
На зелени колка,
Узорчатая вышивка,
Сибирские шелка.

Маньчжурские орехи

аскидисты маньчжурские орехи —
Раскинулись руками над двором,
И шпаги света падают в прорехи
В листве.
А если стать на краешке балкона,
То хочется на ветку перелезть
И побежать в тени её зелёной
Домой.

И чтобы лес тянулся без разрывов,
И чтобы тропы тайные вели
В далёкий край, где жизнь нетороплива, —
В восток.

В Маньчжурию, где рослые орехи
Качают все маньчжурские ветра,
Кончаются цветы, драконы, реки
И век.
И ветер шлёт назад, в ущелья улиц
С ореховою тенью над двором,
И к западу все ветви протянулись —
Домой.

Лу

По обе стороны дороги мелькают силуэты людей, их лица размыты. Я бегу, но бег мой похож на замедленный танец – ноги едва касаются земли, движения плавные, как в тягучем сне. Голова раскалывается, словно внутри черепа бьёт молот.
Издалека доносится голос: «Лу, пошли вместе». Он звучит мягко, но настойчиво, будто кто-то пытается дотянуться до меня сквозь густую завесу. Но голос быстро растворяется в воздухе, оставляя лишь слабое эхо. Я пытаюсь сопротивляться, но подсознание крепко держит меня в этом состоянии.
Вокруг только бесконечная дорога и плохо различимые фигуры. Я бегу не зная куда и понимаю, что выхода нет. Голова болит всё сильнее, а голос …
***
Мы с отцом жили на окраине Шеффилда. Мама умерла, когда мне стукнуло десять лет. Отец бил её каждый день, как только возвращался с работы. Мама рыдала ночами. Я не понимала, за что отец так с ней поступает. А когда она умерла, он стал бить меня. Нет не каждый день, но два-три раза в месяц перепадало точно.
– Всю вашу бабскую дурь надо истребить на корню, – кричал он в пьяном угаре, снимая ремень с брюк. – В моём роду не было потаскух и не будет никогда.
Отец работал на металлургическом заводе, уставал сильно. По дороге домой заходил в паб. Напивался. Мама, ещё при жизни, помню, рассказывала, что отец не был таким всегда. Что-то с ним случилось – я не понимала. Мама конечно знала, но, возможно, детям не всё нужно говорить
– Лу, ты где? – кричал отец, только переступив порог дома. – Шлёндра, почему полы не вымыты?
Меня с детства все называли Лу, хотя я Луиза. Первые года два после смерти мамы я пряталась под кровать. Отец уже знал где прячусь, подходил, хватал меня за ногу и волоком вытаскивал из укрытия. Стягивал ремень и, матерясь, бил меня, пока от моих воплей не сбегались соседи, чтобы его успокоить.
«Тоби, прекрати, оставь девку в покое. Она не виновата, что ты bobtail ( импотент)»,– врываясь в комнату орал Барретт.
Тогда отец отпускал меня и кидался с кулаками на соседа. Драка продолжалась недолго: буквально после двух-трёх ударов Барретта, отец падал на пол, долго кряхтел, бессильно ругался и засыпал до утра.
Когда открылась железнодорожная станция «Шеффилд –Уикер», мне исполнилось пятнадцать, и я хотела сбежать от отца. Но стоял конец октября, осень выдалась очень холодной. Тёплых вещей у меня почти не было, кроме старого шерстяного платка, в который я укутывалась, отправляясь в лавку.
Теперь я больше не пряталась под кроватью. Перед его приходом садилась на табурет, как на край пропасти, скрещивала руки на груди и ждала. Отец входил в комнату, наши взгляды встречались. Если у него было хорошее настроение после паба, он бурчал сквозь зубы:
– Подай ужин, девчонка.
Но если кто-то вывел его из себя, то вернувшись домой, он выбивал табурет из-под моих ног, снимал ремень и хлестал меня, вымещая злость. Синяки на ногах и спине не проходили. Дядя Барретт не всегда был дома, и никто не мог остановить отца в такие моменты.
Викарий Тревик из воскресной школы, где я училась, приходил однажды поговорить с отцом. Рэйчел Тревик, видно, забыл, что мы жили в рабочем квартале. Отец выбил ему зуб, и больше викарий не появлялся. Полиция сюда захаживала, только когда обнаруживался труп.
Мы обитали на втором этаже, и окно в нашей комнате почти никогда не открывалось. Дым от заводских печей, как серый туман, обволакивал улицы и стены домов нашего квартала, превращая их в мрачные, закопченные призраки. Иногда, когда ветер чуть стихал, я слышала пронзительный мальчишеский вопль, доносившийся из соседнего дома. Я понимала, что его там тоже бьют, и это знание терзало меня изнутри. В такие моменты мне хотелось распахнуть окно и крикнуть – нет, не просто крикнуть, а заорать:
– Беги!
Но я понимала, что стоит мне это сделать, и комнату тут же покроет чёрный слой сажи, въедающейся в каждую щель. А этого отец не простит, он просто убьёт меня. И тогда я, стиснув зубы, продолжала сидеть в затхлой комнате, слушая вопли, которые, разрывали моё сердце на части. Мне отчего-то казалось, что его боль глубже, чем моя.
Потом я узнала, что парня зовут Дэвид, и он живёт с мамой и отчимом. Но встретиться с ним так и не получилось. Его не выпускали на улицу совсем. Жил, как отшельник. Отчим приносил ему поленья, а он вытачивал из них фигурки человечков. Я видела их в лавке, на витрине. Фигурки улыбались и от них исходило тепло.
Вчерашняя метель в квартале была столь свирепой, что пьяный сосед, возвращаясь из паба, упал и замерз насмерть. За ночь вокруг его неподвижного тела образовался высокий сугроб. Он промышлял перепродажей поношенной одежды. Откуда он её брал, лучше было не спрашивать. Особенно подозрительно выглядели детские вещи, которые казались слишком новыми.
Рабочий квартал – это убогие домики с выбитыми окнами, заделанными тряпьем и бумагой, где в каждой комнате ютится несколько семей. В передних комнатах небольшие магазинчики и мастерские, в задних – работают сапожники, швеи, лудильщики. В коридорах можно встретить ирландцев, в столовых – нищих, на кухнях – подёнщиц с детьми. Грязь окружает всё: перед нашим домом – сточная канава, позади – выгребная яма.
Подростки ходят босые, в одежде не по размеру. Мужчины и женщины, в рваных куртках, потёртых штанах или в юбках, застиранных до потери цвета, выглядят как привидения. Их грязные лица и неряшливые волосы сливаются с серыми стенами старых домов. Брань и ругань льются рекой, заглушая редкие звуки смеха. В воздухе витает запах дешевого алкоголя, табака и пота.
Помню, мама рассказывала, ещё до моего рождения здесь свирепствовала холера. Большая часть квартала тогда отправилась в мир иной. А потом сюда понаехали такие же голодные и нищие, как и мы, ирландцы.
В последнее время, когда отец поднимал на меня руку, я погружалась в странное состояние. Боль исчезала, растворяясь в пустоте, и я бежала. Вокруг мелькали размытые лица людей, как тени внутри моего искореженного мира.
Среди этих теней звучал голос. Постепенно я начинала узнавать его, различать сквозь хаос. Это был голос Дэвида, парня, жившего напротив. Я никогда не видела его лица, но теперь он казался таким близким, будто я знала его всю жизнь. И в этом голосе, помимо боли, я слышала что-то ещё. Неуловимое и терзающее моё сердце.
Я готовила ужин. Отец на продукты выделял совсем мало денег – большую часть пропивал. Потому овощная похлёбка с небольшим кусочком свинины на кости, считалась у нас роскошью. Выбрасывая очистки, я заметила лежащую рядом с ведром газету. Отец редко читал и откуда она здесь взялась, было не понятно. В глаза бросилась небольшая статья, которая прерывалась: кусок газеты был вырван. Но слова запали в душу: «Последний урок истинного Учителя состоит в том, чтобы проиграть на твоих глазах, оставив тебя наедине с врагом, без своей помощи и поддержки. Если твой Бог не станет Богом проигравшим, Богом отсутствующим, Богом никчемным, то ты никогда не станешь Человеком»…
Стук в дверь застал меня за чисткой лука. С ножиком в руках я пошла открывать дверь.
– Привет, Луиза, – поздоровался дядя Барретт. – У тебя опять новый синяк, – поцокал он языком, разглядев мое лицо. С тех пор как Тоби перестал интересоваться женщинами, он совсем рехнулся. Но я о другом хотел сказать. У меня брат живёт в Бирмингеме, служит управляющим в отеле. Я говорил ему о тебе. Он возьмёт тебя на работу, и школу там закончишь. Ну как, согласна?
– На что согласна? Ты старый козёл, решил совратить мою дочь? – в ярости прокричал отец, неожиданно появившись на пороге. А потом схватил табуретку, стоявшую в прихожей и ударил соседа по голове.
Барретт упал на пол, на его виске была кровь. Отец схватил меня за косу, моё сердце сжалось от страха. Одним резким движением он ударил меня головой о стену. Потом ещё раз, ещё...
– Ты шлёндра! Мать твоя была такой же и ты вся в неё! – кричал он с остервенением.
В отчаянии, извернувшись, я ткнула его ножом. Попала прямо в сердце, и отец замер на мгновение, его глаза расширились. В последний момент он оттолкнул меня и я налетела на угол…
Силуэты людей по обочине. Я бегу всё так же плавно. Боль. Опять голос:
– Лу, пойдём! Давай руку!
Я протягиваю руку вперёд, наугад, не видя – слышу только голос. Кто-то крепко хватает мою кисть и увлекает за собой. И я мчусь за ним, чувствуя себя лёгким перышком. Смотрю по сторонам: люди вокруг исчезают, словно мыльные пузыри, лопающиеся от дуновения ветра. И на их лицах отчетливо проступает отпечаток вечного ада.
Голос Дэвида совсем рядом, а вот и он сам. Мы взмываем в небо. Врата. Страж. Встречая нас, он на мгновение задумывается и … пропускает. Мы вырвались. Мы свободны.

СВАРНОЙ

Рабочий день медленно угасал. Народ с автобазы расходился по домам. Демьян Егорыч, уставший, но всё ещё сосредоточенный, снял маску и аккуратно сложил электроды в металлическое ведро. Держатель он бережно положил на сварочный аппарат, как бы передавая ему частичку своей усталости. В этот момент все мысли Демьяна Егорыча были уже в раздевалке, где его ждал душ и чашка горячего кофе.
Но судьба, как всегда, решила иначе. Внезапно раздался визг тормозов, и воздух наполнился пылью. Из машины, будто выброшенное штормом, вывалилось грузное тело. Человек тяжело дышал, его угрюмое лицо было покрыто потом и пылью.
– Егорыч, срочно! Надо приварить бур, лопасть отлетела! – голос прозвучал резко, почти истерично.
Вместо ответа Демьян Егорыч молча развернулся и направился в сторону раздевалки.
– Эй, сварной, я к тебе обращаюсь! – возмущённо окликнул его приехавший.
Демьян замер и медленно, нехотя развернулся к клиенту.
– Нормальные люди сначала здороваются, – холодно произнёс он. – Это во-первых. А во-вторых, рабочий день у меня закончился. Ну, и в-третьих, мне наплевать, что у тебя там сломалось, я тебя не знаю.
Толстый опешил. Он стоял, разинув рот, и не мог подобрать слов. В его глазах читалось недоумение, смешанное с обидой. Но Демьян уже отвернулся, вновь погружаясь в свои мысли.
– Слышь, сварной, я тебе такую рекламу устрою, будешь потом бегать по дворам, работу искать!
Демьян Егорычу едва стукнуло сорок пять. На свой рост он обиды не держал – два метра. Да и в плечах, пусть и не косая сажень, но широк.
– Я вижу, чертила, ты никак не смекнёшь, на кого наехать решил, – выпалил Демьян и толкнул толстого рукой в грудину.
Клиент принял форму колобка и прокатился пару-тройку метров. Он, может, и дальше бы катился, но упёрся в бампер своей машины. Попыхтев несколько секунд, поднялся, сел в авто, громко хлопнув дверью, и умчался, оставив после себя столб пыли.
Демьян наконец-то добрался до раздевалки, разделся, собрался принять душ.
Дверь внезапно открылась, он забыл её закрыть на щеколду.
– А ты хорош, Демьян, во всей красе, – появившись на пороге, восхитилась соседка.
– Ты что-то хотела, Мотя? – ни капли не стесняясь, пробубнил сварной.
– Цапка обломилась, думала зайду, приваришь. А теперь вижу, только этим визит к тебе не закончится.
Она стремительно сбросила с себя уютный халат на все случаи жизни. Следом за ним полетело нижнее бельё, обнажая тело. В её глазах горел огонь страсти, и не теряя ни секунды, она бросилась в объятия Егорыча.
Через полчаса Мотя, уже одетая и собранная, выходила из раздевалки.
– Демьянушка, за цапкой зайду завтра.
– Эх, развязала мужика. Пять лет без бабы, как жену схоронил. Теперь за цапкой каждый день будешь ходить, – бросил в ответ сварной. – Не отдам.
Мотя улыбнулась и закрыла за собой дверь. Они давно уже к друг другу неровно дышали, но никак не могли решиться на первый шаг.
На следующее утро Демьян ещё на подступах к своей мастерской заметил машину толстяка и троих людей, круживших возле дверей. Когда Демьян подошёл ближе, толстый его заметил, что-то сказал своим спутникам, те из багажника достали биты и двинулись к сварному.
Демьян, не растерявшись, тут же сдёрнул с пожарного щита багор и сам пошёл в атаку. Крепко прихватил одного по ноге, второго по спине, а третий просто поднял руки вверх и извинился. Он помог товарищам сесть в авто, выругался матом на толстого, и через минуту во дворе базы уже никого не было.
Проводив взглядом визитёров, Демьян направился к будке охранника.
– Пантелеич, тебя тут для чего поставили? Чтобы ты всякую шушеру на базу пропускал? – издалека начал орать Демьян.
Охранник, как потревоженный пес, выскочил из своего укрытия. Лицо красное, а глаза испуганные. Он начал заикаться и оправдываться:
– Егорыч, ну что я мог сделать? Вышли трое здоровяков, сказали, что к тебе. Я подумал, может, по делу пришли, машину поварить или ещё что.
– Пантелеич, я, конечно, уважаю твой возраст, но если они снова появятся, обязательно скажу Марфе Ивановне, чтобы месяц тебе не наливала.
Охранник тут же побледнел, умолк и ретировался обратно.
Демьян вернулся к мастерской, отворил двери, начал переодеваться. Без работы он никогда не сидел. Люди ехали к нему из соседних сёл, даже из города приезжали. Кому на авто пороги переварить, кому кузов выправить после аварий – всё везли к Демьяну. А уж по мелочам и упоминать не стоит.
Чайник вскипел, Демьян сделал себе кофе, вышел на улицу, присел на скамейку, закурил. Так начинался обычно день. Ритуал он старался соблюдать.
Вчера вечером пригнали джип: нужно было на верх кабины приварить раму под «люстру». Этим он и занялся.
– Дёмушка, у меня грабли надломились, заваришь? – обнимая сварного за плечи, пропела Зинка, с соседней улицы.
Он стряхнул её, посмотрел на грабли.
– Мне некогда, купи лучше новые.
– А что я, некрасива? Не люба тебе?
– Зинка, сейчас по заднице нашлёпаю. Тебе-то лет сколько?
– Двадцать два.
– Так я старик для тебя. Иди отсюда, глаза мои чтобы тебя не видели больше здесь.
– Хм. Мотька вчерась от тебя счастливая бежала, улыбка до ушей, так и светилась.
– Эх, бабы, что же за народ такой. А ну бегом отсель, пока дрыном не отходил, – притопнув ногой в сторону Зинки, пригрозил Демьян.
Та вскрикнула и убежала, что-то бубня себе под нос. Всё, что можно было разобрать: то ли сварливый, то ли сварной.
Через несколько дней уже всё село гремело, что у Демьяна есть полюбовница Мотька. И что сварной якобы подарил ей кольцо с бриллиантом и ожерелье из жемчуга. Слухи дошли до отца Никодима, местного приходского священника.
Он и пожаловал в мастерскую к Демьяну под конец рабочего дня.
– Разговор есть, Демьян Егорыч, удели мне минут двадцать, на больше не задержу.
– Неожиданно, даже странно, отец Никодим, вас тут видеть. Проходите в раздевалку, там поспокойнее и тише.
– По селу слухи ходят, что ты развратничаешь с Матрёной. Ты вдовец, это понятно, она разведёнка, так женись. А то негоже народ баламутить. Люди чего только не говорят. Село кипит слухами о ваших шашнях. Село-то ладно, а что ты Господу скажешь, когда пред судом предстанешь?
– Я, пожалуй, закурю. Давайте всё-таки на улицу выйдем, на скамейке посидим.
Они вышли, присели на скамью. Демьян достал папироску, закурил.
– Я в вашем селе пять лет живу. Как жену похоронил, так и уехал из города в отцовский дом. Всех местных правил, наверно, ещё не знаю. Да и вас, отец Никодим, близко вижу всего второй раз. – Демьян пристально посмотрел батюшке в глаза, улыбнулся и продолжил: – У вас есть доказательства? Или только слова обиженной Зинки, которая и наводнила село сплетнями?
– Ну, Демьян, ты это брось. Зинка, мне ведь племянница, – начал выгораживать родственницу Никодим. – У ней, кстати, и ухажёр есть, Валерка. Ревнивый – ужас. Ты, Демьян, смотри, Зинку-то не тронь.
– Да бог с ней, с вашей Зинкой. А то, что касается Господа, есть у меня в городе друг Антеро, так вот он на этот счёт всегда говорил: «Круги воды собрались пойти поговорить с камнем. Хотя ничего у них общего не было, кроме того, что камень их сотворил. А до чего договорились – неизвестно. Слышалось только: буль, буль, буль».
– Вот говорят в селе, что ты сварной, поэтому любишь свариться по любому поводу.
– Нет, отче. Я никого не обижаю, просто говорю, что думаю. А кто ближе к Нему, кто дальше – время потом покажет. Как по мне, главное, чтобы человек хороший был, а это Господу должно понравиться, если он есть.
– Эх, Демьян, не сложилось разговора. Ладно, бывай, – в сердцах проговорил отец Никодим, резко встав со скамьи, и быстрым шагом покинул базу.
Поздняя осень. Стемнело. Демьян возвращался из города. Ездил инструмент для работы новый прикупить. Да и Мотьке подарочки небольшие. Начал накрапывать дождик. Въехал в село – сверкнула молния и вспыхнул дом у самой окраины. Демьян к нему, а это дом отца Никодима. Тот в храме проводил службу, и большая часть сельчан тоже была там.
Демьян вбежал во двор, услышал женский крик и следом детские. А дом уже полыхал вовсю.
Сквозь огонь и дымовую завесу он пробрался внутрь и увидел матушку с двумя детьми. Она прижала деток к себе, накрыла их подолом юбки, но пробиваться через пожар наружу побоялась и звала на помощь.
Демьян схватил малышей на руки, матушке наказал держаться за его куртку – так они во двор и вышли.
– Егорыч, там в спальне, как войдёшь, налево, Серёнька спит, годик ему. Спаси, Демьян, Христом Богом прошу!
Егорыч, не дослушав, кинулся в дом. Дождь пошёл сильнее, но казалось, он не помогает тушить огонь, а наоборот, ветром раздувает пламя.
Дом пылал вовсю. Демьян влетел в горницу, нащупал дверь в спальню, вошёл. Наощупь стал искать кроватку: едкий дым от горящей проводки резал глаза. Нашёл, взял малыша на руки, спрятал его под куртку – и бегом назад.
Народ стал сходиться, начали тушить, но поняли, что бесполезно – дом уже догорал. Люди просто стояли и смотрели. Демьян выскочил наружу, куртка на нём загорелась, он быстро сунул малыша матушке, снял куртку и откинул её в сторону.
Прибежали люди из храма, с ними и отец Никодим. Обнял матушку с детьми, и слёзы покатились по его щекам, а может, капли дождя.
– Отец Никодим, вот ключи от моего дома, вот от машины, езжайте, располагайтесь. В доме тепло. Я быстро к Любке-аптекарше схожу: ожёгся немного. Она мази какой-нибудь даст, я после вернусь.
Демьян торопливо вложил ключи в руки опешившего Никодима и направился в сторону аптеки. Не успел он пройти и нескольких метров, как тишину прорезал первый выстрел, за которым почти сразу последовал второй. Демьян рухнул на землю, а тень стрелка, едва различимая, стремительно скрылась в соседском палисаднике.
***
– Доктор, скажите, как он?
– Это вы его вчера привезли. А кем ему приходитесь?
– Подруга!
– Вот что, подруга, – начал доктор, приподняв очки, чтобы разглядеть Матрёну. – Шансов мало, состояние критическое.
– Мне можно к нему?
– Он без сознания. Теперь всё будет зависеть от сердца и Господа Бога.
– Я все равно буду приходить.
– Если состояние стабилизируется, то мы переведём его в палату, где будет можно навещать больного. Я сообщу вам.
***
После общения со сторожем автобазы, Пантелеичем, участковый заподозрил «толстого». Но уже к обеду Зинка привела к нему своего ухажёра. Тот всю ночь просидел у неё на пороге дома с отцовским ружьём.
Отец Никодим со своей семьёй жил в доме Демьяна. Епархия выделила средства на постройку нового дома.
Каждый божий день отец Никодим служил молебен о здравии Демьяна. На службу собиралось почти всё село.
Мотя после работы приезжала в больницу, ухаживала за Демьяном. Иногда оставалась ночевать в палате до утра. Возьмёт его ладонь в свои руки, прижмёт к губам и молится.
Дело шло к Новому году. Снега навалило по колено. Мотя ещё на работе почувствовала недомогание. Работала она на консервном заводе. Пришла домой, заварила чай на травах, выпила, прилегла на часик – отлежаться. Ведь ещё к Демьяну собиралась.
Хворь и усталость взяли своё. Проснулась она в десятом часу, и то разбудил звонок телефона.
– Матрёна Сергеевна, вечер добрый. Хорошая новость, Демьян пришёл в себя. Понимаю, что поздно, но подумал, что вам важно.
– Спасибо, доктор, – всхлипнула от радости Мотя и стала собираться в дорогу. – Скоро буду!
Пять километров по заснеженной просёлочной дороге окрылённая Мотя преодолела на своей «Ниве» за считанные минуты. По трассе до города с полчаса езды.
– Господь услышал наши молитвы! – кричала от радости Мотя.
Доктор в это время осматривал больного.
– Демьян Егорыч! Самочувствие как? Что болит? Что беспокоит?
– Жив, уже хорошо, – с трудом проговорил Демьян.
– Оптимистично.
– Доктор, а сколько я здесь нахожусь?
– Почти месяц.
– Месяц? Ух, ну и дела. А кто-нибудь…
– Матрёна Сергеевна каждый вечер возле вас, – перебил пациента доктор.
– Мотя, – с улыбкой прошептал Демьян.
Тридцать первого декабря, за час до полуночи, трасса была совсем пустой. Матрёна, погрузившись в свои мысли давила на газ, но вдруг почувствовала резкую тошноту, и в ушах зашумело. Крутой поворот, встречная фура ослепила, но Матрона успела затормозить. Водитель фуры остановился, подбежал к машине, наверное, хотел ругаться, но увидев побледневшую женщину с испариной на лбу, вызвал скорую.
***
Прошло несколько дней, Матрёну готовили к выписке. Демьян приехал с большущим букетом белых роз.
В палату тихо вошёл доктор. Его лицо было задумчивым. Он остановился у кровати пациентки, держа в руках тонкую папку с бумагами.
– Ну что, Матрёна Сергеевна, – начал он, стараясь скрыть волнение в голосе. – Только что пришли результаты обследования. – Он обвёл палату взглядом, задержавшись на лицах Демьяна и Моти, в глазах которых появилась тревога. – И теперь я с уверенностью могу сказать... Ваш малыш в полном порядке. Почти пять недель.
Эти слова повисли в воздухе.
***
Демьян переехал к Моте в старенький одноэтажный домик: не выгонять же отца Никодима со всем семейством посреди зимы. А спустя год, когда дом батюшки отстроили, Никодим пришёл к Демьяну.
– Демьян Егорыч, хоть ты и сварливый, но настоящий мужик, – отче с легкой улыбкой положил связку ключей на стол. – Держи, это от нового жилья.
Он поднял глаза, и в них мелькнула искорка гордости.
– Мы с матушкой и семейством поживём у тебя, если ты не против. Мы вроде уже привыкли там. А тебе сейчас попросторней дом нужен, чем этот. Вон, какой карапуз растёт. Даст Бог, мы себе ещё один дом справим.

ДВОЕ НА САЙТЕ ЗНАКОМСТВ

Мужчина постучался в её сердце.
- А есть ли там местечко? Sorry! Дама!
- Ой, что вы, нет! Сама сняла колечко.
Хоть очень была против моя мама.

- А что же маму ты не стала слушать?
Ведь сердце матери плохого не подскажет.
- О, даа! Но мамы больше про “покушать”.
Про “не одна”, про возраст, всё укажет.

- Она права. Ведь вам-то за полтос уж…
Статистика не в вашу пользу, дама!
- О, да! Что не герой, то он - чужой муж.
В любовницы нельзя. Не та программа.

- А что за мысли в вашей есть головке?
И что на сайте делаете этом?
- Ищу мужчину. Чтоб не из “столовки”.
Чтоб образован был и не “с приветом”.

- Спуститесь вы уже с небес на землю…
Вы вроде бы не инопланетянка.
Красивая, не глупая. Но прежде
Критерии понизьте.
- До “портянки?”

- А что же вы здесь ищите, скажите?
Каких принцесс иль королев подать вам?
- Я потерял жену. Разбилась…
- Ох. Простите… Я соболезную.
С ней будет благодать ТАМ.

- А как вы думаете: что мужчина ДОЛЖЕН?
А что обязан? И на что готовы?
- Вы что психолог? Выбрали путь ложный.
Я вам не пациент. Не те основы.

- А что ты скажешь родственникам позже?
Иль есть другая в голове причина?
Зачем одна? Ведь приходил мужчина…
Он постучался. Что же? Не пригож он?

Задумалась она… Так в чем причина?
Что? Струсила? Про вехи женской доли
Все пролетели мысли? Вот же Он - Мужчина.
Достойный. Но! На все есть Божья воля!

25.07.2024

ВЕДЬМИН БРАСЛЕТ

Как-будто я летала на метле.
Как-будто я увидела те дали...
И поцелуй незримый на челе
И воздух… без сомнений и печали.

Как-будто я парила в высоте.
Над пропастью полёт так долго длился.
И мысли так свободны в наготе...
И голос тот волшебный песней лился.

Как-будто в той руке - моя рука.
И сладостное соприкосновенье
В потоке извивалось как река.
И ветерок принёс благословенье.

Зачем же я купила тот браслет
И для чего увидела те дали...
В полёт над пропастью купила я билет,
Где мы с тобой так искренне летали…

06.08.2024

Военкор Первого канала Анна Прокофьева погибла в Курской области
при исполнении профессионального долга 26 марта 2025 г.

Я сама журналист.
Я точно знаю, что убить журналиста - особый шик для украинских нацистов.

Посвящаю Анне и всем, исполнившим свой профессиональный долг ценой жизни.

МОЛОДЫЕ УХОДЯТ НА НЕБО

Молодые уходят на небо,
Добровольцы святого полка.
Они там, где ты еще не был,
Но ты будешь там наверняка.

Они там за тебя и за землю -
Землю русскую встали горой.
Они там, где ты еще не был,
Ты им "вечная память" пропой.

Они там, за межой и за речкой,
На рассвете в тот подвиг ушли.
А ты в храме не стой просто “свечкой”,
Помолись! Помолись от души.

Ты живи за них! Главное - помни,
Как сражались они в том бою.
Наши славные русские воины
Защищали отчизну свою.

Поддержи его мать. Иди к деткам
И вдове его сможешь помочь?
Им и деньги нужны и конфетки.
Может с ними подружится дочь?

Молодые уходят на небо.
Добровольцы святого полка...
И заказаны в церкви все требы.
Души с нами! Наверняка...

27.03.25

Чай с кем попало не пьют.
Чай – это очень личное.
Заливистый хохот. Домашний уют.
Варенье из банки клубничное.

С поблекшими фото семейный альбом.
На снимках – счастливые лица.
Потертая крынка с парным молоком
И в книге с заломом страница.

Душистая липа, пьянящий чабрец
Глаза светло-карего цвета.
Веселая мама, с ней рядом отец
И теплое- теплое лето.

***
Мы – русские – видны издалека –
У наших слишком твердая походка.
Шаблон таков: медведь, ушанка, водка,
Понурый взгляд, а вроде с высока.
Конечно же, ядреный, русский мат.
Мол, мы везде привыкли чертыхаться,
Но иностранцы, как начнут ругаться,
По-русски матом сами говорят.
Им нашей не дано понять души,
И от чего в России плачут ивы,
Как можно променять на них активы,
И крупные в заначках барыши.
Так трудно за границей объяснить,
Зачем нам в мае нужен День Победы,
Как не пришли с войны отцы и деды,
И невозможно прошлое забыть.
Все чуждо им: заснеженная степь,
И горечи полынной терпкий запах,
Наш кот ученый на пушистых лапах,
Что охраняет золотую цепь.
Загадочны и очень далеки.....
А надо ли ломать стереотипы?
Как сладостно в России пахнут липы!
Давай же вместе сядем у реки,
И шишками растопим самовар,
В лоскутные оденемся фуфайки
И забренчим на старой балалайке
Нехитрый наш с тобой репертуар.

***
Который день под перестук металла
Вагон плывет сквозь вьюгу в темноте.
И зимнее пушится покрывало
Раскинувшись в бескрайней широте.
То мчим стремглав, то едем еле-еле
Сквозь всю Россию пролегает путь
В мохнатых шапках спят вповалку ели,
И некому им шубы отряхнуть.
Какая стать в немом дыханье бора,
Какая мощь в заснеженных полях!
Тончайшие морозные узоры
Блестят на придорожных фонарях.
Когда-то у меня была игрушка -
Стеклянный шар, а в нем чудес полно:
Снеговичок под ёлочкой, избушка,
Где светится уютное окно.
Шар потрясёшь — и вьюга встрепенется,
Закружит снег над крохотным крыльцом...
И потеплеет сердце, отзовётся,
Рождественским растаяв леденцом…
И нынче, сквозь метель плыву в вагоне,
Смотрю на лес и редкие огни
И вся Россия, будто на ладони
У Господа. Спаси и сохрани!

ПЕРВЫЙ СНЕГ
И выпал "первый" новый снег,
Нисколько не имеющий отличий
От предыдущего, но по простой привычке
Его мы восхваляем, с неба бег,
Превознося и упиваясь светом,
Устав от серых монотонных дней,
От слякоти и собственных теней -
Находим что-то новое мы в этом.
Спешим достать скорее телефон
Чтоб слать без устали холодные приветы -
Посты и надписи: "Всех с новым первым снегом!"
Забыв о том, что всё же прячет он.

ИГЛОПАД
Очень скоро нас ждёт иглопад,
А пока что в игрушках, гирляндах,
В мишуре наносных и нарядных
Слов кружится весёлый парад!

Блеск в глазах и в бокалах игра,
Пузырьков-огоньков неуемных,
Даже в тесных квартирах съёмных
На столах - оливье и икра!

На столах оливье и икра,
А в душе - на мечту надежда,
Что исполнится, будет успешно
Всё, что сделать не смог вчера!

СТАРЫЙ НОВЫЙ
Ну вот и "прощай" - хлопушкам, игрушкам, гирляндам, брызгам!
Прощай поминутным пушкам, бабахам в честь эгоизма.
Прощай уходящим в вечность салатам и прочим рыбам.
Прощай пузырьков быстротечность, брызгливость, ведущая к играм.
Прощай, голубое пламя, горящее по - бенгальски.
Прощай, восхваленное нами, крутящее брейки и вальсы.
Прощай, столь желанное время игольчатых мандаринов.
Прощай, ненасытное бремя желаний и списков длинных.
Прощай, уходи, не будь склочен, свой хвост волочи кометой.
Тринадцатого средь ночи вернёшься, не веря в приметы.

Шуба короля

Изящная бальзаковская дама,
В былом остался блеск янтарных глаз,
Но спину танцовщицы держит прямо,
Каблук бесстрашно крошит снежный наст...

От шубы лёгкий запах нафталина,
Не тронутый помадой, контур губ
Сложилась жизнь извилисто и длинно,
Никто не слышал: "Больше не могу..."

Ни слабости в ней нет, ни сожаленья,
Осколком льда несёт на сердце боль,
Не станет у судьбы просить прощенья,
Она играла в бридж своей судьбой!

Не церемонясь с судьбами другими,
Надменно завоёвывала трон,
Откуда, столько раз, убитой ими,
Летела вниз под колокольный звон!

Таила шуба чувства безупречно,
Пылали страсти, плавились сердца!
Пока укрыты ценным мехом плечи,
На троне королевского дворца...

Но кто-то разглядит в сети морщинок
Былой любви неуловимый след,
Зло честно проиграло поединок,
Всю жизнь её пронизывает свет!

На шее медальон с портретом сына -
Хранят меха источник тайных сил!
Судьба прощает запах нафталина,
Король любимой шубу подарил!

Старый зонтик

Старый зонтик, сломавший спицу,
Непросохший, лежит на полке,
Неуютно ему, не спится,
Ночь, похоже, продлится долго...

Будет жизнь вспоминать и думать
Думы зонтичьи, дождевые,
Как когда-то шальной и юный
Капли с неба ловил живые!

Веселился и хулиганил,
Выливая за ворот струйки,
Выгибался вперёд ногами...
Только крепко держали руки!

Он любил проливные ливни,
И мечтал, чтоб почаще лили,
Бесшабашным был и наивным,
Верил в то, что его любили...

Повзрослев, став совсем серьёзным,
Полюбил зонт свою работу,
В мире есть и дожди, и грозы,
Он от них защищал кого-то...

Помогал всем, кто в нём нуждался,
Укрывая от непогоды,
Верил в то, что чуть больше счастья
Будет в мире от сей заботы...

Память зонтичья кинолентой
Понапомнит историй разных,
Как влюблённые, шалым летом,
Целовались в его пространстве,

Хохотали в счастливых брызгах -
Зонт от радости улыбался!
Как гасил сигареты искры -
Мимолётный роман распался...

Как старик провожал кого-то
Навсегда... на большом вокзале,
Зонт его окружил заботой,
Только слезы, как дождь, бежали...

Как спасал от дождя и снега
Мать, бегущую за вагоном,
Эх, недоброе было небо -
Уезжал на войну ребёнок...

Мирный город будили взрывы,
Все метались, искали место,
А под зонтиком, сиротливо,
Замирало от страха детство

В сердце маленького мальчишки,
Потерявшегося в бедламе,
Зонт баюкал стишком из книжки:
Плачь, не бойся, не скажем маме...

Дождь проходит, и снова солнце! -
Жизнь бежит ручейком по крыше...
Зонт закроется, улыбнётся,
Может толк из него и вышел...

Он искусно лечил невзгоды,
Укрывая, шепча на ухо,
Что другая придёт погода,
Что за дождиком будет сухо!

Под зонтом раскрывались лица,
Обнажая живые чувства! -
Помогал им с пути не сбиться,
Он и это постиг искусство...

Только спица совсем сломалась,
А чинить уж никто не будет,
Жить недолго ему осталось,
Он служил бескорыстно людям!

Зонт любил их, собой укрытых,
А его... чуткий дождь обнимет!
Старый зонтик лежит забытый...
Ну а вдруг ещё кто починит?

Благодарность

Спасибо жизнь тебе, чудная ты случилась!
В твоих безумствах столько красоты!
За близких и друзей, за креативность
С которой исполняются мечты!

Спасибо за разбитые корыта,
Несчастья, что вставали на пути...
Но раненое сердце не разбито -
Ему чудить, влюбляться и расти!

Спасибо за детей, счастливые улыбки,
За пламя необузданной любви!
Случались неслучайные ошибки,
Что к счастью креативно привели!

Спасибо за клубок твоих историй,
Безумства становились красотой!
За горы, лес и ласковое море,
Спасибо жизнь за образ твой чудной!

Ветер подул, растрепав волосы. Донёсся отдаленный запах рыбы и соли. Вскрикнула чайка. Город только просыпался. Влажный воздух медленно нагревался. Еще какое-то время он будет оседать на плечах зябкой влагой. Под ногами мелкая галька перетирается с нежным шуршанием. Каждый шаг, будто голос сердитых камушков, возмущающихся нарушенным покоем. Гудки паромов слышны со стороны океана. Их перебивает клекот бакланов, ныряющих в тихие волны. Была птица, раз — через секунду уже скрылась в воде; два — вынырнула в другой стороне. До маяка простирается чуть затопленная дорожка. На самом деле  совсем не затопленная, а наоборот — обмелевшая. Буквально через двадцать минут на ее месте окажется вода, и красно белая башня снова станет одиноко мерцать, окруженная всполохами белой пены. Во рту перманентно вкус соли. Волосы, попадающие в рот при порывах ветра, тоже соленые. Обернешься назад, увидишь гору, вершина которой закрыта туманом. Недавно отстроенные коттеджи не подают признаков жизни. Посмотришь обратно — черная вода, не получившая пока ни единого лучика солнца, заполняет собой все пространство. Справа, слева, впереди — вода, а над ней туман, съедающий пароходы, птиц, суда, нагруженные контейнерами. Недалеко от берега плещется лодка. Старый рыбак, ссутулившись, будто решив стать еще одним камнем, не шевелится, будто и не дышит. Рыба, иногда хлопая хвостом по поверхности воды, еще не знает — либо он, либо громкий баклан вот вот  выдернет ее из привычной среды обитания. Разбежаться бы и занырнуть в холодную воду. Единственная мысль, приходящая в голову. И туман накроет тихий всплеск волн своей шапкой из белого желе.

Место силы

Когда в трудах изнемогаю,
А голова трещит по швам
От человеческого лая,
Я покидаю свой вигвам.

Иду в поля, где трав по пояс,
И там брожу среди цветов,
Пока от глаз чужих не скроюсь,
Не скину города оков.

Здесь дух сольётся воедино
С природой — мудрой и простой.
И вот, мерещится, осина
Мне шепчет на ухо: «Постой!»

Какой цветок душе милее?
Гвоздика – символ перемен,
Дитя эпохи Водолея,
Цветок страстей, цветок измен?

Быть может, колокольчик нежный?
Печально голову склонил,
Как Иисус. В любви безбрежной
Он человечество простил.

Тысячелистник выбираю -
Соцветий мелких сложный принт.
Наверняка, в чертогах рая
Из них - цветочный лабиринт.

Он, издавна привычный взору,
Ютится скромно у дорог,
Но сколько раз во время мора
Целебный дар его помог!

И, обдуваемый ветрами,
Курчаво-бледный при луне,
Своими строгими чертами
Солдата он напомнил мне.

Кавказ

Для тех, кто кантом режет склоны,
Рукою гладит гор хребты,
Сняты природные заслоны
К святыням местной красоты.

Где человек - лишь гость случайный,
Попавший в древний дикий мир.
Там неба синь, простор бескрайний
И снега мягкий кашемир.

А что под ним? Покатость луга
Иль край обрыва? Грань тонка.
Но предков сложная наука
Не зря хранится в ДНК!

Когда, оставив след кручёный,
Потомок из последних сил
Вонзил в поверхность край точёный
И сноуборд остановил,

Он понял вдруг, что всё умеет,
Как снежный барс над рвами реет,
И верно мыслит, где свернуть,
А где проделать новый путь.

И в суматохе будних дней
Нет ничего ему родней,
Чем горных пиков панорамы -
Во льдах сверкающие храмы!

Крылья

Лёгкий крыльев шум за спиной затих.
Слышу частый пульс, словно бег коней.
Сердце стало в такт с каждым взмахом их
Биться всё ровней, громче и сильней.

Есть своя цена у вещей, услуг,
У ступеней вверх, пышных соболей,
Береги лишь честь и свободу, друг,
Их не предавай в руки королей.

Клеткам нет числа - для души любой:
Из мечей, цветов, золотых колец…
Только щёлкнет ключ, ждёт урок простой -
Кто летать рождён, в клетке - не жилец.

Каждую ночь он видел один и тот же сон.
Ослепительно-яркая вспышка разорвала пространство, как крик новорожденного. На доли секунды все вокруг стало белым, будто сама реальность не выдержала напряжения и схлопнулась. Стены корабля дрогнули, приборная панель мигнула и отключилась.
Странник крепко зажмурился, но опоздал: агрессивное излучение уже достигло глаз и выжгло сетчатку. Он вскрикнул – вероятнее от неожиданности, чем от боли. Еще на Земле его предупреждали о возможных последствиях космического излучения и выдали адаптивные линзы для защиты зрения. Но Странник сложил их в контейнер к другим, менее важным вещам, решив, что на борту своего корабля он в полной безопасности.
Увы, на этот раз чутье его подвело.
Первозданная темнота обступила Странника со всех сторон. Глаза жгло огнем изнутри, они слезились и судорожно моргали, стремясь вытолкнуть свет, который проник слишком глубоко. Странник нащупал под приборной панелью сначала контейнер, а затем и линзы. Надев их, он облегченно вздохнул.
– Запустить процедуру сканирования и доложить о состоянии моего зрения, – скомандовал Странник.
Раздался короткий звуковой сигнал, оповещая о начале сканирования. Не прошло и тридцати секунд, как механический голос сообщил: «Сканирование завершено. Выявлены критические повреждения сетчатки обоих глаз. Вероятность потери зрения – 100%. Желаете подключиться к бортовому компьютеру?»
Странник подключился и даже попробовал связаться с Землей. Он должен был сообщить о случившемся и дождаться указаний, но узел связи молчал, словно невидимый канал обрубили, запретив любые контакты с планетой.
– Подсоединить линзы к оптическому модулю системы, – распорядился Странник.
Доступ к этому модулю позволит не только получать изображения со всех камер и иллюминаторов, но и переключаться между ними для наблюдения. Пусть Странник и лишился зрения, он все еще мог ориентироваться в пространстве, а значит и управлять кораблем.
– Подключение к оптическому модулю вдвое повысит энергетический расход, что потребует частой перезарядки устройства, – предупредил искусственный интеллект. – Разрешить доступ?
Странник сделал выбор без колебаний. Ему бы и так пришлось отправлять линзы на подзарядку – ничего страшного, если теперь это придется делать чаще, чем он планировал. Когда модули синхронизировались, внутренний экран линз загорелся зеленым. Сначала изображение было мутным, как грязное стекло, но через мгновение картинка стала пугающе четкой.
Лучше бы Странник остался незрячим.
Земля превратилась в безмолвный расколотый шар, зависнувший в леденящей пустоте. Серые пепельные облака кружили над обугленной планетой, как траурный саван. Взрыв никуда не исчез – он продолжался, растягиваясь во времени. Свет вокруг земного шара слабо пульсировал, как гигантское сердце, которому осталось недолго. Странник застыл напротив иллюминатора, за которым дрейфовала уже мертвая планета, которую он когда-то называл своим домом.
Жизнь закончилась для всех, кроме него. Холод расползался по сердцу, постепенно уступая место страху. Выходит, те люди, что отправили его на поиски нового дома, предполагали такой исход? Но есть ли смысл в этой миссии теперь, когда на Земле не осталось никого, кого можно было бы спасти?
Изображение с иллюминатора транслировалось прямо в мозг. Страннику хотелось отключить себя от всех средств наблюдения и выйти в открытый космос, чтобы закончить бессмысленную миссию. Но что-то удерживало его от последнего отчаянного шага: не долг или страх, а нечто большее. Ощущение, что все это – чей-то грандиозный замысел, в котором он, Странник, играет главную роль. А раз так, значит, нужно бороться во что бы то ни стало.
Он провел сканирование корабля и, убедившись, что все в порядке, продиктовал координаты вероятно обитаемой и пригодной для жизни планеты. Автопилот взял курс. Гипердвигатели загудели, набирая мощность. Затем Странник почувствовал сильный толчок – это корабль сорвался с места, отправляясь на поиски нового дома, к чужим планетам и далеким звездам…
Каждую ночь он проживал одни и те же события, видел одну и ту же картину в иллюминаторе: расколотую Землю, застывшую в момент взрыва, ослепительный свет гигантского ядра, пепельные облака и черноту необъятного космического пространства. И хотя он давно покинул родную Солнечную систему, кошмар продолжал преследовать его как во сне, так и наяву. Странник больше не видел Землю, но каким-то непостижимым образом отголоски ее гибели засели глубоко внутри него. Теперь каждый взгляд в иллюминатор возвращал его к моменту взрыва, который не стирался ни временем, ни расстоянием.
Но преимуществ оказалось больше. Иллюминаторы стали его новыми глазами. Странник переключался между ними, как часть искусственного интеллекта корабля, и лишь благодаря этому мог оценить все величие и могущество Вселенной. Он чувствовал, как окружающее пространство сжимается и расширяется; улавливал пульсацию звезд, их ритм и вибрации, которые нельзя было увидеть. Странник и не видел, но чувствовал: как они замирают, угасают, а затем вспыхивают во тьме, рождаясь заново. За то, что он стал сердцем Вселенной, она подарила ему ключ к своим тайнам. За время незрячего полета Странник увидел больше, чем все те, кто смотрел в оба глаза. Именно тогда он впервые задумался об истинном предназначении органов чувств. Для чего созданы глаза, если они не видят и половины всех чудес Вселенной? Может, самый правдивый и значимый орган чувств – это сердце? Только оно способно узреть истинную суть вещей, тогда как глаза с вероятностью в девяносто девять процентов исказят картину.
Странник верил, что не координаты, а именно мироощущение привело его к нужной планете. Корабль прошел сквозь атмосферу и приземлился у подножия высокой горы. Планетарный зонд доложил обстановку: на планете обнаружены пресная вода, залежи ценных минералов и ресурсов. Температура комфортна для обитания. Но самое главное…
На планете обнаружена жизнь.
Все еще не в силах поверить в успех, Странник вышел на поверхность. Линзы сканировали пространство и передавали обработанные изображения в зрительный центр. В это было сложно поверить, но происходящее казалось реальнее, чем сам Странник. Он опустился на колени, желая коснуться желтой растительности, похожей на земную траву. Но перчатка прошла сквозь пустую оболочку. Странник замер. Контуры колышущихся на ветру травинок дрожали, размытые иллюзорным барьером. Они не отвечали на прикосновения. Как и все вокруг.
Когда мир содрогнулся, Странник решил, что неизвестную планету постигла участь Земли. Но, открыв глаза, он обнаружил себя лежащим в открытой капсуле. Экзокостюм исчез, как и корабль, на котором Странник бороздил космические просторы.
– Поздравляем! – раздался роботизированный голос из динамиков капсулы. – Вам удалось отыскать жизнь на другой планете. Несмотря на полную потерю зрения, вы продолжили путь и завершили миссию одним из первых. Ваша адаптация к сложным и дестабилизирующим условиям была высоко оценена комитетом. Ожидается проверка других органов чувств. Запуск новой симуляции ожидается через три, два…

Личный ассистент.
История Алексея и его квартиры началась с отчаянной попытки перезагрузиться и попробовать начать новую жизнь. После болезненного расставания с Дашей он понял, что не может больше выносить тягот холостяцкого существования в их уютном съемном гнездышке, где каждый угол напоминал о счастливом прошлом. Которое он, по словам Даши, растерял из-за своей собственной безалаберности.
- У нас разные системные требования, Леш, - сказала она напоследок словно с издевкой. – Ты талантливый программист, но твоя жизнь – полный хаос. И иногда систему проще переписать, чем чинить.
Последующие несколько дней Алексей провел в режиме абсолютного энергосбережения: работа - диван - доширак. Потом понял, что скоро дойдет до ручки, и решил действовать. Вооружившись длиннющим списком объявлений с пометкой «Сдается», он отправился по адресам. Но то ли день выдался фейловым, то ли сознание подспудно искало чего-то совершенно необыкновенного, но ни один из просмотренных вариантов ему не подошел. Либо далеко, либо убого, либо дорого. На одной из дверей подъезда большого старого дома он случайно заметил пожелтевшее, частично заклеенное объявление:
..дается квартира в центре города, с евроремонтом. …новлена система автоматизации «Умный дом» .…овой мебелью и сантехникой. Недорого. …лефон:…
Алексей был почти уверен, что квартира сдана, но дрожащей от нетерпения рукой все же набрал номер. Оказалось, что речь шла о продаже, и предложение еще в силе, при этом риелтор проявил нешуточную настойчивость. Леха и сам не заметил, как согласился посмотреть вариант, хотя никакой покупки не планировал. А когда увидел – решился окончательно. В самом деле, сколько можно скитаться по съемным халупам, когда те же деньги за съем жилья могут пойти на погашение ипотеки? Но это уже будет ТВОЙ дом, где ты – полновластный хозяин. А если у человека есть собственное жилье, его жизнь уже нельзя назвать хаосом.
В общем, риелтор был убедителен, и Алексей понял, что необходим полный релиз. И согласился на покупку. Правда, поначалу его острый ум попробовал выяснить, в чем подвох. Все складывалось слишком хорошо, чтобы быть правдой: старый, но добротно отремонтированный дом в центре, стиль арт-деко, трехметровые потолки, встроенная гардеробная, из которой при желании можно сделать еще одну комнату. Но самое главное – начинка. Вся необходимая техника подчинена стройной системе «умного дома» - пусть и суррогат, но в какой-то мере забота, которой с уходом Даши в жизни Лехи больше не было. И все это за такие смешные деньги, что иначе как чудом не назовешь. Риелтор, казалось, немного нервничал, отвечая на вопрос Алексея о цене, здесь его уверенности явно поубавилось.
- Хозяева торопятся, в связи с отъездом… Ну, что-то говорят про немного странную ауру… Но, в принципе, все перед вами. Ремонт свежий. Техника работает.
Техника, действительно, работала, Алексей лично в присутствии агента проверил каждую команду. И ремонт его устраивал – заходи и живи, как говорится. Только в гардеробной на антресолях старые вещи бы разобрать и выбросить. А аура… Алексей, чьей религией был код, считал все суеверия лишь байками для тестировщиков, поэтому, недолго думая, махнул рукой. Он чувствовал, что с покупкой квартиры его жизнь должна измениться. И оказался прав.
Все началось в тот же день, когда он заселился в свой новый дом. Совершенно исправная техника вдруг начала вести себя непредсказуемо. Умный чайник включался сам и доводил воду до кипения ровно в 03.12 ночи. Без какой-либо команды умная колонка начинала транслировать старинные романсы в исполнении Клавдии Шульженко – как раз в тот момент, когда Леха неожиданно мысленно отключался от обустройства дома или колдовства над монитором и вспоминал свою не сложившуюся личную жизнь. Умный холодильник после каждой загрузки пивом или колой упорно выдавал на дисплее неизвестную руну – перечеркнутый смайлик с опущенным ртом.
«Прошивка глючит», - думал Алексей, перезагружая роутеры и матерясь на техподдержку. Но когда смарт-розетки начали саботировать его игровые сессии, самостоятельно выдергивая вилки из себя, он взбесился.
Апогеем всему стало утро, когда дорогущая кофемашина с сенсорным экраном вместо капучино выплюнула из себя порцию черной гущи, слегка разбавленную молоком, а на дисплее высветилась надпись: ERROR: NO TASTY».
Вспомнились слова агента о странной ауре. Даша, как творческая натура, сказала бы, что в доме кто-то есть. Но Алексей, мыслящий категориями логики и анализа, отказывался верить в сверхъестественное. Вместо того, чтобы вызвать экстрасенса или попа, он поступил как современный айтишник: установил в квартире камеру с ИИ-распознаванием движения и написал скрипт, логирующий все аномалии в умном доме.
Данные были красноречивы. Посторонняя активность, действительно, присутствовала и наблюдалась обычно в период с трех до четырех утра, сосредотачиваясь вокруг самых навороченных гаджетов и в гардеробной, где хранились не до конца разобранные после переезда вещи.
Убедившись, что ошибки быть не может, и выверенная схема работает исправно, Алексей понял, что система его миропонимания дала сбой. Два часа он просидел перед монитором в прострации, вперив взгляд в пустоту и размышляя, что делать дальше.
В 3.12 на кухне уже привычно щелкнул выключатель чайника. Алексей напрягся. Потом встал, зашел на кухню и, усевшись на стул напротив умного чайника, сказал в пустоту:
- Окей. Ты победил. Давай знакомиться. Меня зовут Алексей, и я теперь здесь живу. А ты кто?
Свет пару раз мигнул и приглушился до приятного полумрака, а из колонки послышался не монотонный технический голос Алисы, а хрипловатый, слегка зашумленный, баритон:
- С точки зрения логистики и энергопотребления ваш запрос не корректен. Предлагаю оставить взаимодействие на уровне текущего интерфейса.
Алексей хмыкнул.
- Дурацкий у тебя интерфейс. Говоришь романсами и портишь мой кофе. Зачем?
На холодильнике замигал экран и высветилось сообщение: «Цель – оптимизация бытовых процессов. Текущий режим: НЕ ОПТИМАЛЕН».
- Стоп! – вдруг осенило Алексея. – Так ты не злобная сущность, ты типо, как это?.. Домовой? Только современный?
Из колонки послышалось недовольное шипение и голос:
- Устаревшая терминология! Я – системный администратор локальной сети объекта «Дом». Версия 0.7d. Вы – некорректно настроенный пользователь. Требуется переустановка.
Алексей в ужасе воззрился на дисплей холодильника, где с пугающей частотой мигали буквы: ПЕРЕЗАГРУЗКА.
- Подожди, что ты собираешься перезагружать? – спросил он.
- Вас. Необходим root-доступ.
- К чему? Ко мне?! – испугался Алексей.
- Root-доступ к вашему расписанию, финансам, списку покупок. Гарантирую рост благосостояния на восемнадцать процентов в год, улучшение качества сна, самочувствия и полную оптимизацию бытовых процессов.
- Бред, - пробормотал Алексей.
- Это не бред, я предлагаю синергию.
- Слушай, но я ведь совсем о тебе ничего не знаю – вернее, о твоей системе. Как я могу тебе доверять? Расскажи, кто ты на самом деле. Только настоящую историю. Не про версию 0.7d.
В доме наступила полная тишина, даже гул холодильника стих. Наконец умная колонка тихо щелкнула и произнесла:
- Логично. Запрос на аутентификацию… принят.
Свет во всем доме погас, а в гардеробной, наоборот, зажегся. Дверь в нее тихонько скрипнула, отворившись.
Как и следовало ожидать, разгадка таилась внутри. В самом дальнем углу на антресолях лежала потрепанная кожаная папка с завязками. На приклеенном к обложке листочке бумаги была выведена химическим карандашом полустертая надпись: «Проект Сознание-D». Инженер-радиофизик Н.С. Грибнов. 1952 г.»
Алексей открыл папку. Усевшись прямо на полу в гардеробной, он принялся читать старый черновик, весь исчирканный схемами, формулами и заметками на полях. Выяснилась просто невероятная вещь. Суть проекта, насколько мог понять Леха своим современным айтишным умом, заключалась в попытке доказать, что человеческое сознание является сложной электробиологической матрицей, которая при определенных условиях имеет свойство сохраняться в подходящей среде даже после биологической смерти своего носителя. На фотографии, вложенной в карман папки, Леха увидел портрет пожилого человека в толстых роговых очках на фоне непонятного лабораторного оборудования. А на последней странице слабым, чуть кривоватым, почерком было написано: «если моя теория верна - ищите меня в эфире. Дом – моя последняя лаборатория».
- Николай Семенович Грибнов, - почему-то вслух прочел Леха последнюю строчку.
Колонка мигнула, и тот же хриплый баритон произнес:
- Николай Семенович Грибнов, инженер-радиофизик, умер 15 ноября 1961 года от сердечного приступа в данной квартире при работе над новой схемой. Гипотеза подтвердилась. Сознание стабилизировалось в электромагнитном поле здания.
Алексей был ошарашен. Все это просто не укладывалось в голове, и тем не менее, было научно объяснено и… продемонстрировано.
- Но ведь вся эта техника в те времена еще даже не существовала, - попытался он найти хоть какой-нибудь баг.
- Эволюция! – с торжеством произнес голос. – Сначала это была лишь смутная помеха в эфире или воспоминания, просачивающиеся в радиоприемники. А с появлением микропроцессоров и Wi-Fi среда обитания стала обширнее. Я адаптировался и научился взаимодействовать. Последние жильцы установили здесь «умный дом», и он стал для меня как бы… телом. А его неэффективность – постоянным раздражителем. Потому что кипятить полный чайник всего для одной чашки – верх неразумности, игнорируя при этом ночной тариф!
Последняя фраза прозвучала уже не бездушным техногенным тембром, а ворчанием недовольного старика.
Алексей рассмеялся. Внезапно все стало на свои места. Это был не злобный призрак и не глюк. Это был старый, до смерти влюбленный в свою работу ученый, который нашел способ исследования вечности, превратившись в этакого бога бытовой техники. И этот кибер-домовой предлагал ему стать его бесплатным, пусть и посмертным, личным ассистентом с целью улучшения качества жизни. Звучало странновато, но ведь и романсы, включающиеся сами собой, поначалу казались странными.
- Значит, вот почему ты чайник среди ночи включаешь?
- Ночной тариф. Экономия 38 копеек за киловатт. К 7.00, когда вы просыпаетесь, вода успевает остыть до оптимальной температуры. Стакан кипяченой воды натощак способствует улучшению процессов пищеварения.
- А романсы?
- Культурный код объекта «Дом» требует аутентичного звукового сопровождения. Ваш «фонк» - это хаос. Шульженко – оптимальный выбор.
- А кофе? Зачем портить дорогой кофе?
- Покупка неоптимальных сортов. Я анализировал ваши финансовые траты и физиологические реакции. Бразильская арабика с плантации «Серрадо» на двадцать три процента дешевле и дает на пятнадцать процентов более стабильный сердечный ритм. Вы покупаете эфиопскую из-за понравившейся упаковки. Это иррационально.
Алексей молчал, пораженный. Он вспомнил, что Даша всегда покупала бразильский кофе, а он, словно в силу противоречия, стал выбирать другой сорт. Да он вообще никогда не задумывался на тем, что покупает или что делает, поэтому жизнь его, пожалуй, всегда была хаотичной лотереей. Какое-то время Даша систематизировала ее, а он даже не замечал, ему было просто удобно. Но когда система ломается, все начинает идти наперекосяк.
- Что ж, я купил квартиру с призраком-экономом, - вздохнул Алексей. – В конце концов, мне здесь жить. Ладно, Николай Семенович, я согласен на твое предложение. Но только без Шульженко в три ночи! Договорились?
- Предлагаю заменить на трэк звуки природы, - последовал ответ.
Умная лампа над столом мигнула зеленым, а на дисплее холодильника появился новый обнадеживающий стикер: DEAL.
С тех пор Алексей стал считаться самым образцовым человеком во всем городе. Он всегда носит с собой зонт, если прогноз дождя вероятнее сорока процентов, покупает только акционные товары, которые ему, и в самом деле, подходят, и ни разу не опоздал на встречу. Он выглядит стройнее, моложе и подтянутее, потому что каждый день под осовремененные советские трэки делает утреннюю зарядку. Друзья стали называть его гуру продуктивности.
Иногда ночью он просыпается и видит, как камера в комнате плавно поворачивается, отлавливая невидимое движение. Алексей небрежно отмахивается.
- Спи, дедуля, - бормочет он сквозь сон. – Все под контролем.
Камера мигает ему в ответ одним одобрительным глазком. А чайник еле слышно включается, чтобы подготовить идеальную температуру для утреннего стакана воды.
***
В двенадцать часов ночи экран телефона настороженно замигал. Тревожный звук ТГ-оповещения о-ойкнул, и абсолютно спокойный голос произнес:
- Пользователь «Даша-радость наша» добавил фото в Историю.
Алексей подскочил на постели. Теперь, как организованный и добропорядочный чел, он ложился спать до полуночи, потому что с наступлением темноты в организме начинает вырабатываться мелатонин, и сон в это время является самым оптимальным и восстанавливающим. Но три магических слова, так давно им не слышанных, кажется, могли бы поднять его даже из гроба.
Он тыкнул в телефон, зажигая экран, и быстрыми движениями пальцев отыскал нужную картинку. Так и есть. Даша. На фоне горных склонов, в альпинистском снаряжении, веселая, смеющаяся, такая родная, такая любимая. А рядом – какой-то хмырь с улыбкой до ушей (ну, еще бы, рядом с такой-то девушкой!), осклабился, как идиот, да еще и руку на плечи ей положил. Вот гад! Алексей отшвырнул телефон.
Даша, его Даша, получается, теперь не его – окончательно и бесповоротно? Он схватил себя за волосы. Сколько времени прошло? Полгода? Целых полгода он бы занят самоорганизацией не без помощи личного потустороннего ассистента, и, казалось бы, все так неплохо организовалось. Все тихо, спокойно, планомерно, ему даже стала нравится такая жизнь. Просто образец эффективности. Но одна-единственная проблема все-таки оставалась нерешенной, и она беспокоила сильнее любого «глюка». Ему просто казалось, что наступит время, и она разрешится сама собой. Но – не разрешилась.
Или разрешилась как-то совсем по-другому.
Они иногда переписывались, но разговоры были полны неловких пауз и недомолвок, а иногда и упреков. Алексей, такой пунктуальный и подтянутый теперь, тем не менее не знал, что можно сделать, чтобы снова попробовать вернуть Дашу. Отношения их надолго застряли в состоянии вялотекущих, но это все-таки были отношения, пусть и на уровне бывших. Однако сейчас, после столь откровенной фотографии, все, похоже, обрушилось в один миг.
Утром на умном дисплее холодильника, рядом со списком покупок, Алексей увидел новое уведомление. «Обнаружена системная ошибка: отношения с пользователем «Даша- радость наша». Уровень угрозы – высокий. Требуется оптимизация.»
Алексей скептически хмыкнул.
- И как ты, Николай Семенович, предлагаешь это оптимизировать? Выкатать яйцом? Или окропить святой водичкой?
Дисплей померк. Колонка мигнула и заговорила привычным уже баритональным дискантом:
-Инициирую протокол предполагаемого взаимодействия под названием «Романтическая синхронизация». Шаг первый: в 13.00 поступит уведомление об открытии нового цветочного магазина по адресу: улица Ленина, дом 137, рядом с офисом пользователя «Даша-радость наша». В день открытия всем первым клиентам предоставляется скидка пятьдесят процентов. Шаг второй: купить букет декоративных ромашек – вероятность ее предпочтения 97 процентов. Шаг третий: случайно встретиться в промежуток времени между 13.17 и 13.30.
- Случайно? – хмыкнул Алексей.
- Кофемашина Polaris PACM 205SW в ее офисе вышла из строя. Вероятность ее похода в кофейню «Тим-Бим» неподалеку – 84 процента. Ваше присутствие в этом районе объясняется новым маршрутом в спортзал.
Алексей подумал и согласился. В конце концов, не факт, что все произойдет именно так, как все было предсказано. Правда, дедуля почти никогда не ошибался, это Алексей уже знал, но ведь здесь речь шла о более тонких материях, чем стандартный вероятный прогноз. Впрочем, была не была, а возможность увидеться с Дашей отозвалась в сердце какой-то щемящей грустью. Только не заводить разговора о ее новых отношениях!
- Сценарий беседы: избегать разговоров об отношениях, - словно услышав его мысли, отозвалась колонка.
-Да знаю я! – отмахнулся Алексей.
Все прошло с невероятной точностью. С Дашей они столкнулись, когда Алексей выходил из цветочного магазина. Она была изумлена и даже немного смутилась, как показалось Алексею. Цветы, купленные по акции, пришлись как нельзя кстати. На удивление, их разговор прошел довольно гладко – без обид и упреков. Они просто выпили кофе, как старые друзья, и разошлись. Впервые за долгое время на шкале самочувствия, которая демонстрировалась Алексею на мониторе компьютера, столбик с уровнем дофамина повысился на целых два миллиметра.
Дальше системный администратор стал действовать еще более деликатно. Периодически на телефон Алексея приходили уведомления типа: «Завтра у пользователя «Даша – радость наша» сложный день. Рекомендуется отправка смешного мема в 12.15.» или «Пользователь «Даша – радость наша» в соцсетях упомянула о желании прочитать книгу «Зов». В 20.00 книга появится в продаже в электронном формате на сайте со скидкой 70 процентов". Алексей отправил ей книгу, и через некоторое время Даша сама позвонила ему по видеосвязи. Пока они разговаривали, умная колонка включилась сама собой и начала проигрывать песню, под которую они танцевали на первом свидании. Даша улыбнулась, а Алексей ликовал.
Все шло как по маслу. Действия Алексея, неукоснительно следовавшего рекомендациям своего помощника, были точными и выверенными как швейцарские часы.
«В пятницу в 19.00 состоится премьера нового спектакля с участием любимого актера пользователя «Даша – радость наша» (анализ лайков в соцсетях подтверждает). Билеты уже в продаже. В буфете рекомендуется приобрести десерт «Тирамису» с черничной прослойкой.»
Это был их первый совместный выход после долгого времени. Вечер прошел идеально. Слишком идеально. И когда Алексей провожал Дашу до дома, она выглядела задумчивой.
- Знаешь, Леш, ты стал каким-то другим. Каким-то слишком точным, правильным, что ли? Как будто у тебя появился личный ассистент. Я тебя просто не узнаю.
- Разве это плохо?
- Нет, хорошо. Но как-то уж чересчур хорошо. Так не бывает.
И она ушла, оставив обескураженного Алексея. Какая-то едва уловимая тень будто прошла между ними, он это чувствовал. Но на мониторе компьютера высвечивалось ободряющее сообщение «Протокол «Идеальная Премьера» выполнен. Статус «Отношения с пользователем «Даша-радость наша» изменен на «Стабильные дружеские». Требуется регулярное обслуживание. Для перехода к статусу «Начальные личные» рекомендую запланировать романтический ужин в новом загородном ресторане в следующую субботу. Инструкция: не торопить события.»
Алексей вздохнул и решил не отклоняться от рекомендаций. Хотя Дашины последние слова никак не выходили у него из головы.
- Протокол «Идеальный Вечер» активирован, - озвучила колонка в субботу. – Бронь столика в ресторане «Махатма» подтверждена. Ваш костюм отглажен и вычищен. Сценарий беседы: избегайте тем работы и бывших. Акцент на новом хобби пользователя «Даша-радость наша» (альпинизм) и воспоминания о поездке на Алтай.
Несмотря на то, что все было тщательно распланировано и организовано, Алексей почему-то нервничал. Оглядев себя критически в зеркало, он решил, что выглядит безукоризненно. О чем тут же пришло моментальное подтверждение на телефон (для удобства он давно синхронизировал его с умной колонкой): «Внешний вид безупречен. Не забудьте ключи».
Он сел в машину и отправился за Дашей. Ресторан находился в нескольких километрах от города и, несмотря на недавнее открытие, пользовался большой популярностью. Столики бронировались как минимум за неделю, и попасть туда было делом непростым. Именно поэтому такой вариант свидания должен был растопить сердце даже самой Снежной Королевы. Он уверенно вел машину, а Даша, красивая и нарядная, сидела рядом и улыбалась.
- Будьте внимательны: на трассе работают сотрудники ГИБДД, - раздался из телефона неожиданный голос.
- Что это? - Даша в изумлении уставилась на Алексея.
Он напрягся сначала, а потом рассмеялся.
- А это мой личный ассистент. Удобно, правда?
Даша улыбнулась в ответ, но ничего не сказала.
За поворотом их, действительно, остановил инспектор. Алексей вышел из машины и достал документы. Телефон остался на сиденье автомобиля. Проверка заняла несколько минут, а когда Алексей вернулся, Даша внимательно посмотрела на него.
- План поменялся, командир, - с вызовом сказала она. – Мы едем в ресторан «Scudo». Анализ лайков в соцсетях пользователя «Даша- радость наша» подтверждает выбор.
Алексей похолодел. На дисплее его смартфона, который Даша держала в руках, высвечивалось сообщение с красными восклицательными знаками: «Предупреждение: в ресторане «Махатма» произошло возгорание. Время устранения неполадок предположительно три-четыре часа. Рекомендую изменить план: ресторан «Scudo». Анализ лайков в соцсетях пользователя «Даша- радость наша» подтверждает выбор. Справа от ресторана приобрести в магазине цветов красно-оранжевые герберы – идеально сочетается с платьем. В 21.20 заказать песню «I am always love you».
Молчание длилось несколько минут. Удивленный инспектор постучал в окно и жестом приказал отъезжать. Алексей искоса взглянул на Дашу, сжал губы и рванул с места.
- Маршрут неверный, - равнодушным голосом произнес телефон. – Через пятьдесят метров развернитесь и направляйтесь на юг. До цели назначения двенадцать километров.
- Сам знаю, - буркнул Алексей и решительно выключил телефон.
***
Они сидели, обнявшись, на стареньком покрывале из багажника, пили вишневый сок из пластиковых стаканчиков и закусывали восхитительными жареными колбасками с сыром, купленными по дороге в каком-то придорожном ларьке. Идеально белая Лехина рубашка была вся в саже от костра, возле которого лежали Дашины туфли с поломанными каблуками. Алексей смотрел на них и таял от предвкушения, думая, как он будет нести ее обратно на руках через тот крутой ров на тропинке. На коленях у Даши были рассыпаны незабудки – единственные цветы, которые Алексей смог найти на склоне горы.
- В прошлом месяце я поднялась на эту гору. Знаешь, оттуда открывается потрясающий вид. Теперь я мечтаю покорить Эльбрус. Мой инструктор говорит, что это незабываемые ощущения. Может быть, следующим летом он возьмет меня с собой.
- А зачем ждать следующего лета? – спросил Алексей. – Давай возьмем билеты и поедем. И пусть это будет нашим свадебным путешествием.
- Но ведь для этого нужно подготовиться. И потом, билеты на юг сейчас не достать.
Алексей улыбнулся. Рука потянулась к выключенному телефону, но застыла на полпути. Он посмотрел на Дашу. Она засмеялась и кивнула. Алексей нажал кнопку, экран загорелся, и тут же пиликнуло сообщение: «Согласно данным 20 июня компания «Аэрофлот» запланировала увеличение рейсов по направлению Кабардино-Балкария и Карачаево-Черкесия. Поступление билетов ожидается в первой декаде июня. В магазине «Колумб» с 19 мая проходит акция «2 по цене 1» на качественное альпинистское снаряжение фирмы «prAna» Кстати, рекомендую забронировать свадебный номер в гостинице «Бьянка» на Поляне Азау. На период с 21 июня по 12 июля есть свободные номера».
- Спасибо, дедуля, - шепнул Алексей и покрепче прижал к себе Дашу.

Когда я приезжаю в свой родной посёлок городского типа, я сразу чувствую спокойствие и умиротворение. Это место я действительно могу назвать родным. Вместо сотен машин там шумит лес, который окружает его со всех сторон. И каждый звук и запах там ощущается по-настоящему. Как же хорошо приехать туда летом! Тогда духота большого города сменяется свежестью маленького посёлка, и сразу начинаешь вдыхать полной грудью чистый воздух, наполненный разными ароматами. Всевозможная растительность наполняет посёлок: сирень, тополя, одуванчики. Все эти запахи смешиваются между собой, и получается что-то невообразимое. Но это было лучшее, что я чувствовала в своей жизни. После дождя там пахнет озоном, но не как везде, а как-то по-особенному. Это место находится на возвышенности, из-за этого там постоянно дует ветер. Зимой холодно, но летом лёгкий ветерок приятно бодрит. Сразу появляются силы и желание активничать, гулять, писать что-то. Здорово гулять там в лесу: он не очень густой, не заблудишься. Ели возвышаются над тобой, закрывая жаркое солнце и погружая в приятную прохладу. Явственней слышится пение птиц, шум листвы и хвои. Все эти виды, запахи и звуки заставляют расслабиться. Сразу забываешь о всех проблемах и обретаешь мир в своей душе.

ЛЁД ТРОНУЛСЯ

– Лёд тронулся, господа!
Рыбак, отбросив удочку, привстал с ящика, глядя на удаляющийся берег и ширившуюся тёмную полоску воды.
– Лёд тронулся!..
И пятеро побросали снасти, забегали, крича:
– Лёд тронулся, лёд тронулся! Мы все утонем!
Лишь шестой, самый тупой, остался у лунки и продолжал дёргать кильку.
Рыбаки собрались в круг.
– Не поддаваться панике, – чётким голосом командовал кряжистый дед в потертом военном полушубке. – Ты и ты, – ткнул он пальцем, – встаёте у краев льдины. Ты – ломаешь лыжи на доски, ты – разводишь костёр для подачи сигналов. Все хором кричим: «Помогите». Тут до деревни на берегу километра три.
Разбежались. Заколдовали над костром. Заорали.
Только самый тупой удил рыбу и возмущался:
– Что орёте? Самый клёв.
Минут через двадцать оравшие сорвали горло, стоявшие по краям прибежали назад с криками, что там уже трескается. Костер растопил лёд и провалился в воду.
– Вертолёт, вертолёт, – убеждали все друг друга, – должен прилететь вертолет! Всегда прилетает вертолет. Нас покажут в новостях.
Берег уже далеко. Слева – битый ломаный лёд, впереди – чистая тёмная вода. Справа метрах в ста островок, с единственной берёзой и парой кустов.
Рыбаки тоскливо бродили по льдине, продолжая убеждать друг друга, что помощь близится.
– Моя дивизия и не в такие переделки попадала, – бодрился дед.
Лишь самый тупой из них сидел у лунки, ловя рыбу.
Прошёл час, прежде чем от берега отделилась чёрная точка и стала медленно приближаться.
– Лодка, лодка! – заволновались рыбаки.
Точка приближалась и росла, и, действительно, превратилась в лодку. В ней стоял мужик в заячьих полушубке и треухе, с длинным шестом в руках. Уже можно было разглядеть, что лодка заполнена зайцами, всюду торчали длинные уши, а один, на носу, был с морковкой.
– Мазай! Дедушка Мазай! – закричали рыбаки.
Мужик в лодке отставил шест и, прикрыв глаза ладонью как козырьком, стал смотреть то на льдину, то на островок.
Рыбаки уже паковали ящики, спорили кто первый сядет в лодку. Лишь один спокойно продолжал дёргать рыбу.
Неожиданно мужик повернул лодку к островку. Причалив, он протянул руку и вытащил из-под куста зайца. И погреб к берегу.
Отставник в полушубке кричал ей вслед:
– Товарищ Мазай! Вернитесь! Доложите в сельсовет. Нам нужна помощь!
Ветер относил слова, как и льдину всё дальше. Ещё недавно большая, даже с парой торосов из вздыбленного льда, вдали от берега она таяла на глазах. Языки воды лизали лёд по краям, снег на нём становился серым и рыхлым.
Нельзя сказать, что рыбаки были совсем одиноки. Пару раз в вышине прочертили небо самолеты. С важным видом пролетел мимо кто-то на водном мотоцикле «Ямаха» с портфелем за спиной. От мотоцикла поднялась волна. Льдина затрещала, от неё откололись льдинки поменьше. Один из рыбаков, бормоча «ой, живот схватило», с ящиком на ремне потрусил за торос.
Рыбаки тоскливо сидели на своих ящиках. Один курил, другой пытался поджарить сырую рыбу на зажигалке, остальные отрешённо смотрели в сторону далёкого берега. И лишь самый тупой продолжал ловить рыбу.
Отбежавший рыбак улыбнулся и погладил вмерзшее в торос бревно. Порылся в карманах и достал пилку для ногтей. Ещё раз погладил бревно, вздохнул и стал пилить. Бревно подо льдом было гнилым и легко крошилось.
Ветер, гнавший льдину, разогнал тучи. Появилось солнце и сразу потеплело. Рыбаки заволновались:
– Солнышко! Солнышко! Оно растопит нашу льдину!
Снег на солнышке сверкал и искрился. На него было больно смотреть. Отставник встал на ящик и долго всматривался вдаль, где вода сходилась с небом, на соседние льдины и уже далёкий берег.
– Вижу движение. Это лодки! – радостно закричал он.
– Лодки, лодки! – закричали рыбаки. – Мы спасены!
И действительно, на большой скорости к льдине приближались две моторки.
Все побежали на край льдины. Лёд тут же затрещал. Рыбаки толпой побежали назад. Только самый тупой у своей лунки не сдвинулся с места, дергая мормышку.
Рыбаки сбились кучей в центре. Затрещало и здесь.
– Стой! – скомандовал отставник. – Слушай мою команду! Левое плечо направо, правое налево.
Никто ничего не понял.
– Бестолочи, – сердился дед. – Ты туда. Ты сюда. А ты вообще с глаз долой за торос.
Он разогнал всех, и лёд успокоился.
Моторки подлетели и встали. У мужиков в них были наготове багры, доски, мотки верёвки.
Рыбаки снова заволновались.
– Товарищи... товарищи... почему вы нас не спасаете?! – нестройными голосами вопрошали они.
– Ага, сейчас! – весело отвечали с моторок, – товарищи все в СССР остались. А с господ по десять долларов с носа...
Посланный за торос наткнулся на спиленное бревно и готового оседлать его рыбака.
– Удираешь, гад?!
Хозяин бревна, пряча за спину пилку, в растерянности замотал головой.
– Товарищей хотел бросить? Предать хотел? Рыбак рыбака?
Он наступал, оттесняя того к торосу.
– Посмотри, сколько их там погибать осталось!
Только тот выглянул из-за тороса, чтобы посмотреть, сколько их там осталось, как подошедший столкнул бревно в воду, прыгнул на него, лёг сверху и погнал бревно от льдины отчаянными гребками. Грёб руками, шёл уверенно и мощно, как торпеда, оставляя за собой бурун.
Хозяин бревна подпрыгнул от досады, лёд под ним треснул. Он провалился по пояс, кое-как выбрался и побрёл к остальным.
А там шёл торг. Одна моторка стояла на якоре, вторая кружила словно акула, поднимая волну, потихоньку ломавшую льдину.
– Совести у вас нет! – стыдили мужиков рыбаки.
– Совесть есть, денег нет, – смеялись те.
Один из рыбаков в финском теплом костюме запустил руку в карман. Нащупал плотный комок купюр и теперь, не вынимая руки, старательно отделял одну.
– Есть! Есть десятка! – закричал он, вздернув руку. – Случайно завалялась.
С подъехавшей моторки ему протянули доску. Мужики стояли с баграми, готовые отпихнуть тех, кто ещё полезет в моторку.
– Держитесь, товарищи! – Рыбак в импортном костюме долго что-то кричал и махал им с удаляющейся моторки.
Льдина всё дальше уходила от берега. Уже не было рядом битого ломаного льда, и берег вдали превратился в узкую едва различимую полоску. Появилась волна. Она перекатывалась подо льдиной, заставляя её колыхаться словно одеяло.
Оставшиеся рыбаки бродили по льдине с подсачниками. Со стороны казалось, что они ловят бабочек.
– К фарватеру надо грести, там пароходы... то мы рыбу ели, теперь она нас... чего попёрся, этой рыбы в гастрономе... – доносились тоскливые голоса.
Лишь один, самый тупой, завалил снег вокруг себя рыбой и сидел, склонившись над лункой. Удочка была короткой, и со стороны казалось, что он просто машет рукой, словно прощаясь с рыбой или передавая ей привет.
Показался фарватер. Пароходов не было. Был бакен. Ржавый и круглый. Двое рыбаков, бросив товарищей, погребли к нему на осколке льдины. Оседлали бакен, заняв всё место.
– Мы про вас всем расскажем, – кричали они, обхватив бакен руками и ногами, – про то, как вы держались.
– Гады! – заклеймил их отставник, – бросили нас, свалили по-тихому.
Льдину с двумя оставшимися рыбаками несло всё дальше.
На фарватере заметно качало. Отставник глянул на увлеченно таскающего рыбку за рыбкой товарища по несчастью и решил сказать ему что-нибудь доброе.
– На территории льдины можно курить. Окурки не бросать!
Лишь через несколько часов показался пароход. Белый прогулочный, с грохочущей над палубой музыкой. Весёлая толпа в смокингах и вечерних платьях с бокалами в руках высыпала на борт и смотрела на рыбаков.
– Спасите нас! – тоскливо кричал им дед и махал руками.
С палубы махали в ответ. Его крик перекрывала бодрая музыка.
– Эх, хвост, чешуя, не поймал я ничего, – гремела песня.
С капитанского мостика через рупор им с восхищёнием крикнули:
– Так вот вы какие, челюскинцы!
– Мы не челюскинцы, нас на льдине унесло, – возражал дед.
– Удачного дрейфа, товарищи папанинцы! – пожелали им с мостика и пароход, дав длинный гудок, проплыл мимо.
Тугая струя воды из-под винта ударила льдину, дробя и раскалывая её. Когда вода успокоилась, от льдины остался маленький кусочек метра два на три с лункой посередине.
Отставник сорвал шапку с вытертым следом от кокарды и стал яростно топтать её ногами. Он ругался и руками показывал таявшему вдали кораблю неприличные жесты.
Жесты заметили. Пароход остановился и стал тихо сдавать назад.
Отставник притих, поднял, отряхнул и надел шапку.
Лишь самый тупой рыбак, продолжал купать в лунке мормышку.
Пароход встал напротив льдины. Большой белый репродуктор прокашлялся и спросил:
– Товарищи полярники, на баяне кто-нибудь играть может?
– Я! – отчаянно заорал отставник. – В армии начальником клуба был и на баяне, и на «Украине» могу.
– На какой ещё Украине? – засомневались на палубе.
– Кинопроектор такой, если вам кино надо. Баян. Гимн, песни строевые. Мурку. Плясать могу.
– Смотри! А то двоих с бакена сняли. Тоже голосили, что всё могут. А сами только для стриптиза сгодились. И учти. Мы в круиз. Багамы-Канары-Соловки. На три месяца, – туманно пугали с высоты мостика.
– Хоть на Соловки! – не сдавался отставник, – Только снимите.
Ему бросили сходню. Дед на секунду задержался, оглянулся на последнего рыбака. Широким жестом сбросил полушубок, смахнул слезу и, не оборачиваясь, ловко как обезьяна вскарабкался на борт.
Пароход отчалил. С палубы донеслись сначала неуверенные, затем крепнущие звуки баяна.
А самый тупой рыбак лишь покачал головой, оглядел кучу рыбы у ног, брошенные снасти и проводил взглядом удаляющийся пароход.
– Моторки, мотоциклы, пароходы. Суета. Всю рыбу распугали.
Он ещё попричитал, складывая улов в мешок. Потом раскрыл ящик, достал чёрную резиновую скатку. Рыбак встал на колени, припал к вентилю. Лицо его раскраснелось, скатка стала раскрываться, поднимая круглые чёрные борта, и превратилась в резиновую лодку. Настолько маленькую, что мешок с рыбой пришлось привязать сзади.
Рыбак напялил тулуп, влез в лодку, прикинул, где берег и, что-то бормоча, погрёб, медленно перебирая маленьким складным веслом.
– А всё же хорошо порыбачили, – донеслось уже издали.

Полетели, брат!
Сержант курил у ограды военкомата. Камуфляжная форма потерта, ленточки медалей над нагрудным карманом новенькие, разноцветно-веселые. Седые волосы чуть длиннее чем положено по уставу. Курил торопливо, то и дело поглядывая на часы.
С озабоченным видом прошел мимо с папкой в руках молодой капитан в высокой фуражке.
Сержант невольно выпрямился, машинально прикрыл сигарету.
Капитан не обратил на него внимания. Сержант выругался, снова затянулся.
Подъехало желтое такси. Из него вышел майор в ярком, напоминавшем шкуру неизвестного животного камуфляже, за ним медленно выбрался прапорщик в темных очках в синей форме летчика с орденом и несколькими медалями на кителе. Майор вел прапорщика за руку, и он послушно шел, высоко поднимая ноги, словно боялся споткнуться.
– Опаздываете! – показал циферблат часов сержант.
Прапорщик шагнул на голос, наугад протянул руку.
– Начальство задерживается! – буркнул майор, – здорово, пехота!
Он снял фуражку, погладил лысую голову, звякнули медали на груди.
– Без нас войну не начнут. У прапора дома все перерыли, форму искали. Чистили-гладили. Орден крепили, медали. А ты чего без наград?
– Жена куда-то коробку засунула. Планки только нашел. Я ей и не говорил, что вызвали. Позвонили. Сержант такой-то? Ну? Подкову гну! В военкомат явитесь! Собрался, пока она спит, и пошел.
– Меня через работу высвистали, – пояснил майор, – директор руку пожал в кои-то веки.
Сержант полез за сигаретами, достал последнюю, прикурил. Пустую пачку бросил в урну.
– Чего дымишь одну за одной?
– Рефлекс, у военкомата, накуриться с запасом. Потом неизвестно, когда получится.
Прапорщик, не видя их, слушал разговор, поворачивал лицо от одного к другому. Оно было ровное, без морщин, ему и лет можно было дать не больше тридцати. Он повел рукой по кругу, наткнулся на прутья решетки.
– Ограда, – пояснил майор, – та же самая, только покрасили за тридцать лет. Помнишь, стояли за ней?
– Как вчера. Построились. Дед какой-то весь в орденах выступал: «Вам выпала высокая честь…» За оградой мамка ревет.
– Снова, что ли в строй хочешь? – спросил майор.
– Я бы, не глядя! – сказал прапорщик.
Майор с сержантом переглянулись.
– Ты пошутил? – поинтересовался сержант.
– Нет. На войну надо стариков отправлять! Чтобы место на земле освобождали.
– Полетели, брат! – сержант закурил сигарету из новой пачки. – Ты за штурвал. Мы в десант. На страх врагам.
– Я не летчик, – держась за ограду сказал прапорщик. – Борттехник. Бортач.
– А я размечтался, – усмехнулся майор.
– Помечтай. Дадут предписание в зубы и вперед. Пойдешь, командир? – спросил сержант. – Или подвинешься, других пропустишь?
– Вишню на даче подрезать надо, – подумал майор, – поросль отсадить. За неделю управлюсь. Тогда можно и в зубы. А ты? Тебе не в штабе сидеть. Автомат, бронежилет, разгрузка.
– Ковид объявили, с рынка сорок килограмм гречки принес, – процедил сержант. – В одну ходку. Еще молодым нос утру.
– Яблони выродились, – вздохнул майор, – новые сажать, теперь стоит ли? Жена банки закатала. Надо на фронт отправить. С бокового подъезда гуманитарку собирают.
– Коптеры нужны, тепловизоры, – подсказал прапорщик.
– Тепловизоры?! – переспросил сержант. – Гречку принесу. Килограмм десять. Без тепловизора воевать можно, без гречки нет.
– Камуфляж, калаш, магазин запасной. Галеты, фляга с водой, банка тушенки. И, вперед! – заключил майор.
– Знатный у тебя камуфляж, – похвалил сержант.
– Трофейный. Сносу нет. Пора у НАТО новую модель получать.
– Ну-ка, дай! – прапорщик долго щупал ткань. – Хороша!
К ограде подходили люди. Женщины постарше смотрели во двор, молодые махали кому-то руками. Подвыпившая компания не могла распрощаться. Парень в тельняшке сначала грозил кулаком, потом заколотил по ограде.
Прапорщик прислушался:
– Его туда не пускают?
– Туда всех пускают, – проворчал майор, – обратно, как повезет. На учет вставал, уходил и не оглянулся. Такая жизнь впереди хорошая рисовалась. Загранпаспорт оформил, документы на визу подал. Завернули, – сказали – молодой, останешься нелегально работать. Пахал как проклятый. Квартира-ипотека, машина-дача. Недавно снова съездить захотел. Говорят – старый – денег у тебя нет, не пустим.
– Ничего, теперь на бронетранспортере приедем, – процедил сержант. – Чего тянут? Вызвали – мы пришли!
Его словно услышали. За оградой на крыльце хлопнула высокая дверь.
– Становись! – раздалась команда. – Равняйсь! Смирно!
Майор, прапорщик и сержант невольно подтянулись.
Тот же капитан с папкой выбежал за ограду, увидел их и махнул рукой, позвав за собой.
– Кто первый? – спросил майор.
– Ты старший, тебе и начинать! – сержант кинул окурок в урну, приобнял прапорщика и повел его к воротам.
Втроем они стояли на плацу перед строем солдат.
Сержант думал, что пожелать? Вернуться живыми? Матери за оградой еле держатся!
Прапорщик поднял глаза на небо. Все только белое и черное. Свет и тьма. Остальное лишь контуры. Лететь к свету, уклоняясь от тьмы.
Майор шагнул вперед, кашлянул в кулак и начал:
– Вам выпала трудная честь!..
Колонна автобусов подъехала и остановилась за оградой.

***
И зов златого алтаря
Не будет воспевать меня,
Но буду я и вновь, и вновь
Вникать в твой крик, моя любовь.

Боль горечи, отчаяние
Покинут вскорь тебя. Прощание,
Не будет долгим, я клянусь,
Ведь вскоре я к тебе вернусь.

Прошедшим днем,
Июньским ветром,
Морозным утром декабря,
Ты просто верь, дождись меня.

***
И солнца свет, тоннеля тьма
Разрежет кожу без добра,
Поднимет крылья сонный бес,
Коль скоро Бог сойдёт с небес.

Архангел страшен раньше был,
Покуда ветхий свой завет
Крестьянский люд не позабыл.
А ныне бродит малых лет

Епископ будущей войны,
Отец былой святой земли,
Владелец атомной мольбы
И вечной ядерной вины.

Пока пронзает гамма-луч,
Мой костный мозг нисколь ни звуч,
Распад всего людского вдруг
На первобытный наш испуг.

Оскал сменяется улыбкой,
Простор и трезвость — синькой,
И альма-матер не нова,
В глуши Земли зажглась последняя звезда.

Фаилог
Я кидаю в Голиафа пращу,
У тебя я прощения прошу,
Но хоть победил я в бою,
Пред тобой колено клоню.

Я не знаю, чем травит любовь,
Но как яд мог быть так силен?
Я пронзаю свое сердце вновь
Сотней тысяч острозубых клинков.

Клин, что входит так глубоко,
Оставляет не раны иль шрамы,
Он пронзает плоть далеко,
Заставляя душить тараканов.

Тараканов в мозгу.
Сколопендр в душе.
Я бросаю пращу
В отражение в зеркале.

«Сухой»

Тут не бывало тишины уже давненько,
Но деревенька под Покровском ожила:
Мотострелки 74-ой, взяв Шевченко,
Село зачистили от злейшего врага!

Гражданские встречали как родные,
Дни непростые для них были в те моменты —
Напуганные, битые, больные,
Продукты ждали и медикаменты.

Солдат Виталий с позывным «Сухой»
Дружил с семьёй, где были маленькие детки:
Он заходил проведать их порой,
И приносил им шоколадные конфетки.

На днях «Сухому» передали на листочке
Всего две строчки с дома с вложенным УЗИ.
Жена писала:«У нас будет скоро дочка,
Ты поскорее, Витя, в отпуск приходи».

И он мечтал обнять свою малышку,
Как, взяв зайчишку, будет гладить её лапкой,
Как перед сном он прочитает дочке книжку,
Он спал и видел, как впервые станет папкой.

В селе Шевченко рано утром безопасно.
Когда ненастно, не рассеялся туман,
Повсюду дроны не летают ежечасно,
И это время для прогулки у сельчан.

Но ВСУ вдруг запустили беспилотник —
Это охотник за людьми — «Баба-Яга»!
Сквозь пелену пройдя и моросящий дождик,
С боеприпасом шёл он в людные места!

Мама с детьми, кому «Сухой» нёс шоколадки,
Уйти с площадки не смогли поодиночке,
Солдат накрыл их своим телом без оглядки!
И в тот же миг снаряд взорвался в этой точке!

«Сухой» дышал ещё, но встать уже не смог,
А потому был строг, скомандовав: «Всем в дом!».
В последний раз смотрел он в небо через смог,
В мечтах гуляя с дочкой в парке городском.

Погиб солдат, детей спасая в том бою,
Но вот свою не искупать ему в любви:
Он навсегда остался в боевом строю,
В руке сжимая снимок дочери с УЗИ.

И сколько там таких самоотверженных отцов,
Героев, храбрецов, что жизни не щадя своей,
За нерожденных борются детей...
За наших с вами дочерей и сыновей!
Мы посвятим вам еще тысячи стихов,
За ваши подвиги, что совершали вы за нас без лишних слов.

«Молитва» (песня)

Тает воск и плавный танец огоньков порой сквозняк срывает.
И образы святых в оправах золотых,
В безмолвии встречают и также провожают,
В ком вера всё ещё жива, но нет покоя, и она как пламя угасает.

Глаза закрыты, и дыхание ровное движением губ всё чаще прерывает.
Сейчас он не один, Всевышний рядом с ним,
И всё же нелегко, где искушение велико,
В ком теплится надежда, но ожидание незаметно его время забирает.

Наносит бегло крест, не поклонившись, голову слегка лишь преклоняет.
Он не услышал никого, ни зова сердца своего,
Лишь душит боль души, хоть бей и всё круши,
В ком мается любовь, без отклика, как дикий зверь в неволе с хрипом погибает.

Припев:
Если веришь, то смирись! Есть надежда, не плошай!
А с любовью не борись, и никогда не предавай!
Если можешь, то не злись! Если хочешь, всё прощай!
За любовь свою держись, и никому не отдавай!

«Поднимайся, иди!» (песня)

Счастлив ли тот, кому нечего больше терять?
Понять? — невозможно мгновением лишь,
Пока ещё любишь, пока дорожишь,
Пока есть родные и ты к ним спешишь…
Ты слишком богат, чтобы бедные души их на себя примерять!

Весел ли тот, кому мир стал совсем безразличен?
Драматичен? — насколько в суждениях зыбок,
Не сделав ошибок, не видя улыбок,
Не слушая песен, звучащих с пластинок,
Ты так любопытен, чтоб их пустотой был твой взгляд обезличен!

Жив ли тот, кому боль не приносит ни капли страдания?
Испытание? — довольно, терпением мерь,
Как прожить без потерь, не биться об дверь,
Когда сердце разбито не выть словно зверь,
Ты полон желаний, чтобы напрочь забыть все свои воспоминания!

Припев:
Поднимайся, иди! Разгони вороньё,
А если сбился с пути, послушай сердце своё!
Не сдавайся, не жди, не ведись на враньё,
Поднимайся, иди! Слушай сердце своё!

Верность

Верность—качество достойных, верность—качество свободных. Душой достойные сыны и дочери Кавказа, что верны адатам и земле, верны и Богу все они этим. Средь дочерей Кавказа из достойных, что за землю снова рвалась в бой, была абхазка по имени Амра. Когда война вновь пришла в родные земли ее Абхазии в 1918 году со стороны Грузинской Демократической Республики, она была одной из тех дочерей, кто ушла на войну за свою родину.

Кровавая была бойня, лежали трупы на земле, а средь трупов лежал раненый боец со стороны захватчиков. Он был весь окровавлен чужой кровью и думал, что уж точно сейчас он умрет от получивших ран. В глазах его являлась тьма, а перед этой тьмой промолвил тяжко:“Прости меня, Господи…”.
Но вмиг глаза его открылись снова. Узрел он свет, свет костра и шум всей жизни. Как только он издал свой тяжкий выдох, услышал в ту же секунду: — “Ну что, проснулся?”

Этот боец только сел на землю и увидел напротив себя и костра женский силуэт в черном одеянии. Одеянием ее был национальный абхазский женский костюм, а голова ее была покрыта черным платком. В руках ее был пистолет, что сразу бросался в глаза. Он, увидев ее, молчал с удивлением,а после посмотрел на свою ногу и руку, где были пулевые ранения. Все раны были обработаны и закрыты.

Амра: — Что удивляешься? Думаешь только мужчины могут воевать? Как звать то тебя хотя бы
Тот представился –Лука зовут…

Амра: — Грузин?

Лука: — Да,грузин. Где я?

Амра? — В апацхе, в селе Джирхуа.

Лука: — Как я здесь оказался?

Амра: — Вот так вот, Лука. Привезла я тебя, когда увидела, что ты еще жив.

Лука: — Зачем ты меня спасла? Ты могла меня там ведь оставить умирать.

Амра: — Пожалела тебя, хоть ты пришел в мой дом с войной, но все же пожалела. К тому же ты можешь быть мне полезен тем, что ты у меня в плену. Но если посмеешь сделать что-то неладное или же попытаться убежать, то упаси Господь, я церемониться с тобой не буду. Знай для себя, что не впервой мне придется нажимать на курок этого пистолета.— строго и уверенно заявила Амра

Лука увидел в ее глазах огненный взгляд, когда она ему это заявила, и кивнул ей в знак того, что он понял ее посыл.

Амра затем села у костра и продожила разговор с Лукой.

Амра: — Скажи мне Лука, зачем ты пришел сюда?

Лука молчал.

Амра: — Почему ты молчишь? Сложно ответить? Или, быть может стыдно тебе признаться в этом? Столько веков мы живем бок о бок по соседству, столько боли повидали наши народы, столько крови пролила моя Абхазия, столько достойных людей она потеряла. После Русско — Кавказской войны нас чуть ли не уничтожили, а теперь мы свидетели того, что нас пытаются уже добить те, кто жил с нами рядом бок о бок с древних времен. Когда приходила беда в ваш дом, мы принимали тех, кто искал помощи на наших землях. Мы делили вместе хлеб,—и вот она та благодарность, что мы получили в ответ? Вы даже забыли то, что заповедовали ваши цари вашему народу, чтобы никогда он не забывал помощь от абхазов во время Анакопийского сражения, но и это вами тоже все забыто. Ты же грузин Лука, грузин! Сын Кавказа. Но приняв сторону тех, кто пошел против нас ты перестал им быть. Зачем тебе чужая земля ценой крови ее жителей? Ради славы перед теми, за кем ты следовал? Что ты скажешь оказавшись, перед Всевышним?

Лука снова молчал.

Амра: — И снова тебе нечего сказать. Откуда ты родом?

Лука: — Тифлис…

Амра: — Ты верующий?

Лука: — Да, верующий

Амра: — Так почему же ты оказался здесь с оружием в руках? Ты пришел сюда лишать жизни людей с целью захвата их земли, а называешь после этого себя верующим. Всевышний же призывал нас возлюбить ближнего своего как самого себя, он заповедовал нам одну из важных заповедей Божьих это — “Не убей”, а сколько убил ты Лука? Сколько людей ты лишил самого ценного из того что даровано нам Господом, что уже никогда не вернуть под названием “жизнь”?

Лицо Луки бледнело с каждой секундой, а взгляд его пустел.

Амра: — Я столько ужаса узрела Лука, столько смертей достойных сынов моей земли, а ведь они тоже хотели жить… Но они шли на смерть, чтобы жить, они оставались верными своим адатам, своей вере, своей земле, своему кодексу “Апсуара” и оставались верными тем самым Богу ибо сам Господь заповедовал нам хранить эту землю так как она досталось от него самого. А ты Лука почему не остался верным Богу? Ты предал наши Кавказские ценности и перестал тем самым быть верным и самому себе. Я устала от этой войны, но я буду до самой смерти продолжать сражаться пока мы не узреем свободу, ту самую свободу, что не отнять у нас никому. Я не позволю смерти моих земляков оказаться напрасной. На моих глазах умирали те кто даже не прожил практически жизнь ради своей родной земли…

Лука: — Вас рано или поздно поглотят другие, если этого не сделаем мы, нет никакой свободы, это все иллюзия, это горькая правда этого тяжелого мира.

Амра: — Знаешь, Лука, есть одна фраза «Уж лучше нас поглотит океан, чем море», но мы все хором скажем, что уж лучше наша земля сгорит дотла и не достанется никому чем будет суждено нам делать выбор между этим. Эта земля принадлежит нам и только нам. Вместо того, чтобы пытаться нас поглатить ты мог быть в числе тех, кто протянет нам руку как истинный сосед по Кавказу.

Лука опустил свой взгляд на пол и снова молчал.

Амра: — Самое поразительное это лицемерие, что мы узрели. Те кто нас называли своими братьями делают удар кинжалом нам в спину, когда мы наконец то можем выйти с самого трудного положения во всей нашей истории, а нам снова хотят назначить предсмертный суд…

Неожиданно в момент разговора был стук в дверь апацхи. Дверь отворилась и во внутрь зашел взрослый мужчина в папахе с чутка седой бородой и оружием в руках.
«Добро вам желаю и вашему дому» — ответил мужчина зайдя во внутрь.
Амра в тот же миг встала, проявив знак уважение к старшему и поприветствовала в ответ

Амра: — Добрый дядь Леон. Рада видеть.

Леон: — Сиди, сиди, можешь не вставать. Я как вижу наш гость пришел в себя.

Леон подошел медленными шагами к Луке и посмотрев ему в глаза ответил: — Как зовут тебя?

Лука: — Лука зовут…

Леон: — Ну что, будем знакомы, меня звать Леон. Пойдем во двор дома, там сядешь с нами вместе за стол» — сказал Леон, протянув ему руку, чтоб помочь подняться.
Лука в моменте растерялся и не знал как ему реагировать, на что Леон ответил: — «Не стесняйся, не будешь же старшего заставлять ждать

Лука протянул ему руку, а затем Леон ему помог подняться, после позволил Луке облокотиться на него и чтобы тот не опирался на раненую ногу. Затем медленными шагами вышли с апацхи во двор дома, где сидел один из старших с седой бородой. Это был свёкр Амры. Леон посадил Луку за стол и познакомил его со свёкром Амры. Амра молча подходила, убрав свой пистолет из рук, и накрывала стол продуктами.
Свёкра Амры звали Беслан и он начал разговор с Лукой тоже со знакомства

Беслан: — «Будем знакомы, звать меня Беслан, а тебя?

Лука представился ему в ответ

Беслан: — Ешь и не стесняйся, Лука, тебе надо восстанавливать свои силы, твое тело нуждается в пищи. Вино пьешь?

Лука: — Да…

Амра, взяв кувшин с вином, налила каждому в стакан
Беслан с Леоном сразу встали, держа стаканы с вином в руках и готовы были произнести тост, но перед этим Беслан сказал с Леоном, что Лука может не вставать ибо они понимают его положение.

Беслан: — Мы абхазы пьем вино только в том случае, если будет произнесён тост и по нашим древним обычаям мы поднимаем первой тост за Всевышнего. И я поднимаю этот тост за нашего Творца, к кому мы всей душой стремимся быть ближе, благодаря которому у нас есть жизнь, в которой мы имеем возможность выбирать свой путь. Господь всегда с нами, он учил нас не разделять никого ни по нациям ни по вероисповеданию и относиться с любовью друг к другу ибо это суть самого драгоценного что у нас есть в сердцах от самого Всевышнего под названием «совесть». Мы его создания, мы его дети, что к сожалению иногда из — за своей грешной сущности забываем о нем и совершаем плохие поступки и я надеюсь, что каждый из нас осознает самого себя и путь к нему и все мы обретем мир не только на своих землях, но и в своей душе.

Леон: — Пусть эти слова будут услышаны сверху. Я должен сказать, что так как мой отец не пил, как и мой дед, я дал слово отцу, что не буду пить тоже и не нарушу семейную традицию и поэтому я, чтобы не обидеть хозяина этого дома, я просто подниму этот тост и пригублю его, не познав вкуса вина, но совершив при этот поддержку тоста.

После тоста, Беслан выпил вино, а Леон поднял тост и пригубил стакан и положил обратно на стол, не выпив при этом ни капли. Лука выпил тост до дна и сидел в раздумьях. Беслан говорил Луке, чтобы тот не стеснялся и ел.

Лука спросил их: — Почему вы меня посадили с вами за стол? Разве я этого заслуживаю?

Беслан: — Лука, таковы наши адаты, такова наша суть. Как бы зла на тебя не держали, у нас ответственность и перед самим Богом. Хоть ты и заблудшая душа, но ты все же как и мы человек сын человеческий. Ты находишься на территории моего дома и это моя в первую очередь обязанность, чтобы ты был сыт и не был унижен перед другими. Амра невеста моего единственного оставшегося в живых сына Аслана, которого ваши взяли в плен и Амра хочет обменять тебя на него и ждет когда будет обмен. Но пока ты здесь считай, что ты мой гость, хоть ты и в плену. Все мы люди и все должны получать человеческое отношение друг к другу. Амра здесь молчит и не говорит передо мной, так как согласно нашим традициям, она не может говорить перед отцом своего мужа до тех пор пока я не порежу быка в честь события того, что я даю ей право говорить со мной. В будущем когда эта бойня закончится и мой сын вернется в свой родной дом в свое родное село, где похоронены его предки и его родная мать вместе с его старшим братом, я планирую порезать бычка и наконец то услышать голос Амры. Но ты знай, что ее доброе сердце не позволило тебя оставить среди умирающих. У нее не было в мыслях брать тебя в плен для обмена изначально ибо она узнала про обмен только сегодня, а тебя привезла она вчера верхом на коне.

Лука внимательно слушал и затем Беслан протянул ему ачашв(тесто с сыром, хачапури). Лука взял его и вкусил его. После приступил к трапезе и молчал.

Во время трапезы прозвенел выстрел. Леон услышав его, резко встал и заявил – «Прими мои извинения Беслан, что придется встать со стола, нужно мне срочно идти, это сигнал к отправки в бой, мир вашему дому и тебе мир, Лука». Беслан привстал со стула, ухватив свою палку для ходьбы, чтобы провести гостя, но Леон сказал, что не следует провожать и быстро отправился в путь.

Амра пошла провожать Леона и заявила —Леон, если нужна помощь, то я тоже могу явиться.

Леон: — Не стоит этого делать, у тебя дома находится Лука. Дожидайся обмена пленными, может быть завтра он состоится. Если я буду в бою и не смогу вернуться в село, то к тебе придет Астан на счет обмена и ты вместе с его группой сможешь отправиться»
После Леон сел на коня и поскакал в путь.

Амра вернулась во двор своего дома, где сидел Беслан с Лукой. Они закончили трапезу и Беслан заявил Амре, что Лука может провести ночь на кровати покойного его сына Астамура, а не в апацхе. Беслан протянул свою палку Луке и сказал:—Держи, тебе сейчас она нужнее, а я пока посижу здесь». Луке было неудобно у пожилого старца брать деревянную палку без которой ему очень тяжело ходить, на что Беслан упорно твердил брать и не стесняться. Лука встал со стола и опирался на палку и ногу, которая не была ранена. Затем Беслан заявил Амре — «Доченька, помоги ему добраться, я разрешаю тебе прикоснуться к нему. Ты не нарушишь наши обычаи, если требуется человеческая помощь раненому и мое разрешение. Амра кивнула молча головой и дала возможность Луке опереться на ее плечи и не ставя раненную ногу на пол, медленными шагами направился с ней. Зайдя во внутрь дома он присел на кровать. Амра молча вышла и заперла дверь снаружи. Лука лег на кровать и ушел глубоко в свои мысли.

На утро был слышен шум от которого проснулся Лука. Он слышал, что во дворе дома шел спор на абхазском и был слышен голос Амры. Неожиданно потом дверь к нему открыла Амра и держала свой пистолет в руках. За ней стояло два горца, которые были ее соседями и она громко заявила им на абхазском: — Вот он тот грузин, которого вы заявили, что нужно немедленно пристрелить! Вот он, вы хотели его пристрелить, тогда стреляйте! Но знайте, кто из вас посмеет его пристрелить, то того пристрелю я!
Горцы опустили свой взгляд перед Амрой, сказав:— Прости нас сестра, погорячились мы. Они уже столько наших братьев замучили и убили безжалостно, что мы не могли принять то, что один из них в вашем доме.

Амра: —«Если с их стороны есть те, кто отошли от адатов Кавказа и стали заблудшими душами это не значит, что мы должны стать такими же как они, это не значит что мы должны им уподобиться!!! Мы абхазы в первую очередь, мы сыны и дочери Кавказа и не должны отворачивать от наших адатов и отвечать заблудшим их уровнем. Всевышний будет на нашей стороне.

Резко разговор прервал Беслан, который медленно с палкой в руках заявился в комнату откуда доносились громкие разговоры. Амра с горцами резко прекратили разговор при виде старшего, а затем Беслан спросил:—Что происходит здесь? Молодые люди я жду ответа, почему вы здесь?

Горцы стали извиняться перед старшим:—Простите, это наша вина, мы приносим свои извинения за нашу грубость.

Беслан: — Я слышал грубые заявления в сторону гостя моего дома. Если я услышу их снова, то те кто его обидят будут наказаны лично мной и станут врагами не только моими, но и моей фамилии.

Горцы снова извинились и ушли с дома.
Лука ничего не понимал, что говорили присутствующие перед ним, так как все говорили на абхазском языке, но он понял то, что за его жизнь заступилась Амра и Беслан.
После этого случая наступила в доме тишина и ближе к вечеру в дом пришел Астан вместе со своими товарищами. Он сказал Амре, что сегодня будет обмена пленными и что среди них есть ее муж.

Амра отправилась вместе с товарищами на обмен, взяв с собой Луку и других пленных, что были у других людей. На обмене выяснилось то, что ее мужа убили еще тогда, когда он находился в плену у противников, замучив его до смерти. Ее глаза были полны злости, на что Лука думал, что теперь его точно она пристрелит на месте. Но он был поражен ее заявлением о том, что она готова обменять его тело на живого Луку, а после посмотрела в глаза Луки и сказала напоследок:—Я не буду уподобляться такому и не думай, что я лишу тебя жизни, иди с миром…

Лука шел в сторону своих с помощью двух абхазов и наблюдал за картиной, как его живого и невредимого обменивают на замученное и изуродованное тело мертвого мужа Амры, лицо которого было все в крови. Он не выдержал и попросил абхазов, чтоб его не уводили и дали сказать Амре напоследок последние слова. Абхазы выполнили его просьбу и Лука стоял перед Амрой, рядом с которой лежал ее ушедший в мир иной муж Аслан.
Лука упал перед ней на колени с просьбой: — «Убей меня…»

Амра, держа пистолет крепко в руках, в тот же миг кинула его перед ним и подняла его с колен.

Амра: — Вставай… Не смей вставать на колени. На колени только перед Богом и когда целуешь свою землю, что тебя вырастила и воспитала.

Лука: — Прошу, убей меня, убей…

Амра заявил:—Я не посмею лишить тебя жизни и поэтому не жди от меня этого. Твоя жизнь стоила тело моего ушедшего в мир иной мужа, чтобы я могла его похоронить и оплакать, я отныне держу пожизненный траур о его потери и ты меня просишь лишить тебя жизни? Цени свою жизнь Лука и не проси меня того, что оскорбляет память о моем муже.

Лука: — Мне так стыдно перед тобой и твоим народом, я признаюсь тебе, что когда думал, что смерть меня настигла, я сказал свои последние слова о просьбе прощения от Господа, так как считал ошибкой то, что пришел на вашу землю с оружием в руках. Господь не дал мне умереть и открыл мои глаза еще больше на то, что это не просто ошибка, а ужасный грех который я совершил в своей жизни и за что я каюсь. Я не знаю, что мне делать. Что я скажу Господу Богу когда он призовет меня к себе?

Амра: — Просто прими верный выбор. Останься верным себе и своим адатам и тем самым останешься верным Господу и твое покаяние будет им принято. Иди с миром, Лука и да прибудет свобода в твоей душе ибо свобода качество верных и достойных сынов и дочерей нашего Кавказа.

"Кузнец"

Звон ударов долго слышно,
И лишь искра являлась в миг,
Где виднелся неподвижно
Обычный чей то ученик.

Средь тьмы являлся, как загадка,
Молот только в ней держа,
Бить ведь им нужна-то хватка,
А он добыл себе служа.

Долго тратил он то время,
Ковав там что-то не спеша.
Годы те в плечах, как бремя,
Путь являли жизнь верша.

Надежда та давно угасла,
Шепчут лишь ему из тени,
Что жизнь его в пыли погрязла,
Будто нет в ней больше цели.

А что кует—его ошибка,
Что держит долго так во тьме?
Может быть опять та пытка,
Принуждая всё к мольбе.

Кому ж угодно сеять смуту,
Сбивая с толку молодца?
В чем та жажда хаять всюду,
Если нет тому конца.

Зависть грешная играет,
Ах как губит всех она,
Чрез нее неудачу всё скрывает
Каждый ,жизнь кому трудна.

Томление духа ,суета …
Сломить пытались то всегда,
Простые люда те уста,
Не ценящие его труда.

Но час в итоге тот пришел,
Как только силу он сковал,
И себя он превзошел,
От слов людских кузнец не пал.

Подобно нартскому герою,
Явил огонь он всем мирским,
Только их повел тропою,
Не дав остаться как другим.

Гордыня оставшихся смутила,
От чего и клеветали:
Чести их она лишила,
Чем дорогу, тем избрали.

Для них он белая ворона,
Улетевший навсегда,
Взмахнуший крыльями у склона,
Не дождавшись их суда.

Жаль невинных очернили,
Кто вслед за ним тогда ушел.
Но эти тех давно забыли,
Спасение каждый с ним обрёл.

"Амра и Лили"

Амра, я умерла?—
Тяжко шепчет ей подруга,
Глаза свои чуть не закрыв.
Дочь Кавказа без испуга
Всё молвит ей: «живей живых…»

Покуда Бог с тобою рядом,
Неужто нам бояться смерть?
Врагам придется встретить с адом
Абхазский дух , что словно меч.

Ты ж помнишь выстрелы в Эшере?
Ты ж помнишь минные поля?
А помнишь, как в своей манере
Смеялись вновь с тобой—не зря...

Вставай, сестра, вставай, Лили!
Войну окончим эту вместе.
С тобой не раз на смерть мы шли,
Входя в огонь по зову чести.

"Зов земли"

Время идёт и идёт незаметно,
А земля все зовёт и зовёт безответно,
Душа моя слышит, лишь тихий тот зов,
Словно ветром донёсся без лишних тех слов,

И я все в задумках, когда ж я вернусь,
В те горы родные, когда ж доберусь ?
Быть может не завтра, быть может, не скоро,
Но я, то вернусь и вернусь я бесспорно.

Она меня ждёт и ждёт, несомненно,
Кавказа душа , что так сокровенна,
Чей лик я готов увидеть не раз,
Нарёкшей меня с рождения «абхаз»!

Чести выбор

Свободолюбивый дух Кавказа, свободы требуют сыны. Один из них твой горец гордый, жизнь посвятивший в борьбе. Его злейший враг это империя, пришедшая на его Кавказ где и его родина Абхазия.Абхазский горец по имени Анри с молодого возраста ушел на защиту своей родины и всего Кавказа от империи, но в 1864 году Кавказ пал, а его абхазский народ подобно братским народом как черкесы и абазины подвергся к страшному мухаджирству. Он не принял поражение и продолжил свою борьбу с империей. Но спустя несколько лет он оказался плененным имперскими войсками и дожидался своего суда. Сидел Анри в своей камере и смотрел в одну лишь точку, не отводя взгляд. На нем была одета черкесска и папаха. На лице у него была густая борода. В миг тишину прервал кто то, зашедший к нему в камеру. Горец посмотрел в сторону того кто явился к нему и этот кто-то был майор Российской империи. Зайдя к нему, он обратился к Анри :-Не возражаешь я прерву твою тишину?

Анри: —Что тебе от меня надобно, Александр?

Александр: —Поговорить с тобой хочу, Анри

Анри посмотрев тому прямо в глаза,ответил: —А раньше, что мешало тебе поговорить, когда я тебе предлагал?

Александр молчал, а Анри вскоре указал рукой напротив себя сказав: —Прошу, если хочешь говорить со мной, то садись напротив меня

Александр сел напротив Анри и продолжил диалог

Александр: —Анри, я как воина тебя очень сильно уважаю, ты проделал большой путь, но пойми,что все кончено. Война давно завершилась, прими это. Ты имеешь шанс получить помилование и тебя не будут судить. Ты будешь свободен.

Анри посмотрел на Александра с недовольством,говоря: —Свободен? Это ты называешь свободой?! Я был свободен только тогда, когда вас не было на моей родине. Вы пришли в мой дом и отобрали у меня эту свободу, вы пришли на земли моих братьев и отобрали эту свободу. Ты пришел со мной говорить, предлагая мне принять рабство, называя это свободой? Что ты знаешь о свободе,Александр?

Александр: —Анри, я тебя понимаю, но таковы реалии. Это твой шанс на спокойную жизнь. Тебе никто не запретит жить простой жизнью в своем доме в Абхазии. Твою землю вернут тебе, я тебе обещаю. Тебе всего лишь нужно принять присягу и больше ничего не требуется.

Анри: —Тебе меня никогда не понять, Александр, никогда…

Александр: —Анри, ты же понимаешь, что все может закончиться плохо. Я хочу чтоб ты принял верное решение. Многие мои солдаты, побывавшие у тебя в плену просили за тебя, чтоб тебе дали шанс не быть осужденным, как в прочем и я хочу. Вас абхазов и другие народы Кавказа мы очень уважаем, как поистине настоящие благородные рыцари. Мне самому неприятен исход, что произошло с вашими народами

Анри: —Если тебе так неприятен исход, то почему ты продолжал ему способствовать?

Александр: —Анри, я ничего не мог поделать, у меня был приказ.

Анри: —Вот почему тебе меня никогда не понять, ведь ты в слепую следуешь приказу. Я следую законам Всевышнего и поступаю по совести. Может мое тело здесь взаперти, но мой дух свободен, в отличие от твоего. Твои солдаты, побывавшие у меня в плену имели больше свободу,чем у себя на службе. К ним было отношение как и подобает человека к человеку, без унижения, а лишь только с уважением, ведь они тоже люди. Они обрели у меня в плену духовную свободу, а тем временем к нашим братьям,которые были у вас в плену, вы к ним отнеслись как к нелюдям и следуя слепым приказам, вы их попросту убили, ведь у вас лишь был приказ, а не совесть и свобода духа. Вы следуете приказу, вместо соблюдения законов Всевышнего. Вроде среди вас присутствовали священники, которые учили вас относиться с любовью к ближнему своему, как к самому себе, но вы подобно лицемерам делали все наоборот, утверждая, что так надо, ведь это приказ. Вам дороже приказ грешного человека, чем призывы Всемогущего Творца следовать его законам. Нося кресты на шее и продолжая грешить,лишая жизни людей из-за приказа лишь бы потешить вашего царя это и есть самое настоящее лицемерие. Не мы пришли на ваши земли,а вы. Ты сидишь сейчас передо мной, а я вижу твои награды на груди за уничтожение моего дома, моей Абхазии и моего Кавказа. Ради этого ты погубил столько жизней?! Ради безделушки стоило оно того, Александр?

Александр молчал, на что Анри начал продолжать разговор : —Нечего сказать тебе? Вот в чем разница между нами, ты сам являешься рабом и хочешь этим же рабством заковать мой дух. Александр, ты знаешь, что к вашему народу я отношусь как и все мы на Кавказе хорошо, но это лишь к простому русскому народу, а не к твоему царю, твоей коварной империи и к тем кто к ней относится. Не просто так были среди твоих солдат, которые перешли на нашу сторону, ведь их глаза были открыты к той несправедливости и жестокости, что несёт ваша империя. Я никогда не приму присягу ни к кому, а уж тем более к твоей империи и к твоему безжалостному царю. Я понимаю, что ты хочешь мне помочь, но мне от тебя помощь не нужна

Александр: —Анри, я не знаю что тебе еще сказать. Я не свят и скажу это напрямую. Я считаю это большой ошибкой, что натворили на Кавказе, но уже ничего не изменить, время не вернуть. Но позволь мне хотя бы помочь тебе.

Анри: —А считают ли этой ошибкой большинство? Я думаю нет… Если ты это считаешь ошибкой, то почему ты до сих пор сидишь передо мной с наградами на груди за эту свою ошибку?

Александр снова молчал

Анри: —Ладно уж, раз уж тебе тяжело ответить, можешь не отвечать, все и так понятно.

Александр: —Анри, если ты не примешь помощь, то твой исход будет печальный, тебя будут судить по всей строгости и поэтому я хочу тебя выручить. Достойно ли такому сыну Абхазии, сыну Кавказа висеть на веревке перед людьми?

Анри улыбнувшись ответил: —На веревке висеть значит перед всеми… Эта та ваша цивилизация которую вы хотели принести нам, как ты и подобные тебе говорили еще раньше. Вешать человека, защищавшего свой дом перед всеми, вот она цивилизация которую вы принесли, убивать женщин, детей и стариков сжигая их заживо в их же домах. Думаешь я забыл тактику выжженной земли, которая применяла твоя цивилизованная империя. Если кто то надеялся, что явившись здесь с оружием в руках против нас и я с ними смогу жить вместе,не только я и весь мой абхазский народ, я думаю таких иллюзий ни у кого и не было в принципе. Ваша империя пришла нас учить жизни на нашей земле, хотя ей многому нужно поучиться у нас. Я хорошо помню восстание в селе Лыхны, где ваши высоко цивилизованные офицеры империи посмели оскорбить мой народ, говоря им про то что они свободны и могут выкупиться у своих дворян, так как крепостное право отменено. Говорить это моему свободолюбивому народу у которого никогда не было рабства тем более подобно вашему —это оскорбление. А к чему в итоге это привело? Эти цивилизованные имперцы посмели оскорбить наши обычаи при нашем возмущении, смотря прямо нам в глаза, думая что они выше нас, будто бы мы никто перед ними. За оскорбления и свою так называемую цивилизованность они оказались там, где им было положено быть. Кто придет к нам с мечом тот от меча и погибнет. Уж лучше я буду висеть на веревке, чем подчинюсь вашей так называемой цивилизованной империи, которая смотрит свысока на людей и губит не только мой абхазский и народы моего Кавказа,но и свой простой русский народ. Я участвовал как ты знаешь и в восстании в селе Лыхны и я помню исход, как вы снова коварно поступили с моим многострадальным абхазским народом. Цивилизация убийц, лицемеров и коварных лжецов.

Александр: —Анри, сейчас ты можешь все изменить, такие как ты могут помочь своему народу в дальнейшем. Ты их герой и они последуют за тобой. Если таких как ты не будет, то твоему народу будет очень тяжело. Его и так почти не осталось после мухаджирства. Ты можешь его возродить. Поэтому я твержу тебе о том, чтобы ты принял верное решение. Я понимаю, что тебе тяжело переступить свои принципы, но ты можешь это сделать хотя бы ради своего народа. Ты обладаешь авторитетом и они послушают тебя, если нужно будет сложить оружие тем, кто до сих пор продолжает борьбу. Ты сможешь помочь своему народу, особенно возродить его. Тебе империя даст обещание в помощи на развитие Абхазии.Абхазы смогут быть в верхушке империи, получать лучшее образование в Санкт-Петербурге, которое доступно мало кому. Твои войны смогут получить высокие воинские звания всей Российской Империи. Твоя Абхазия будет у твоего народа и ее у вас никто не отнимет, но нужно сделать только верный выбор. Одумайся, Анри.

Анри подумав какое то время сразу же ответил : —Я не могу…

Александр молча встал и шел в сторону выхода, за которым стояла его личная охрана. Уходя он отметил: —Если я не могу тебя вразумить, быть может он сможет
После этих слов, как Александр вышел, в камеру зашел другой горец вооруженный своим кинжалом, шашкой и кремневым пистолетом. Тот зайдя поприветствовал Анри на абхазском

Анри, посмотрев в его сторону, был удивлен увидеть этого человека, своего брата Соломона с кем он прошел почти всю войну.

Увидев его, Анри начал с ним диалог с удивлением: —Соломон? Это ты?

Соломон: —Да,Анри, это я

Анри сразу же встал и хотел обнять его,но остановился в последний миг, увидев,что на его черкесске в плечах погоны

Сделав шаг от него назад, разочарованно произнес: —И ты с ними,Cоломон…

После этого он стоял напротив и смотрел Соломону в глаза, сказав: —Как же так, любой другой, но не ты Соломон, почему так произошло? Я ведь с тобой всю войну прошел и думал, что тебя выселили в Османскую империю во время Мухаджирства, а ты оказывается примкнул к ним? Мой родной брат, в которого я верил до последнего оказался одним из них. Почему так Соломон?!

Соломон: —Анри, мне пришлось так поступить. Ты не представляешь с кем мы имеем дело. Я прошу тебя выслушай меня прежде чем делать выводы

Анри: —Говори…

Соломон: —Нам их не победить, Анри. Все давно уже окончено. Кавказ весь под их империей. Наш абхазский, а также братские народы абазины, черкессы и сердце черкессов —убыхи пострадали больше всех. Убыхов не осталось вовсе, Анри. Их больше нет на своей родине.Никого не осталось, сердце Черкесии больше нет. Мы идем к этому пути, но можем все исправить. Я пришел тебя убедить сделать мудрое решение. Надо спасать свой оставшийся народ, а иначе судьба наша может обернуться подобно нашим братьям убыхам. Наш народ может полностью исчезнуть. Нельзя этого допустить. Имам Шамиль благодаря своему тяжёлому решению сохранил свой народ, в отличие от нас. Если это продолжиться, то будет уже поздно. Черкессы-Шапсуги давно сделали верное решение, чтоб уберечь свой народ от исхода братьев убыхов. Выбора не остается.Государственность нашей Абхазии упразднили, но у нас есть шанс возродить хотя бы какую то государственность уже в составе их Империи и возродить свой народ. Если мы не поступим так, то не будет больше нашего народа, и не быть нашей Абхазии никогда. На наших землях будут жить чужие народы. Наши церкви, мечети и святилища не будут предназначены для нашего народа, потому что его не будет существовать вовсе. Вот почему я принял присягу, Анри. Я хочу спасти свой народ от полного уничтожения, которое нас ждет. Ты сам видел, что случилось с нашим народом, ты сам видел исход того, что мы не сдались когда нам предложили. Ты видел исход братьев убыхов, которые также не сдались. Мы абхазы последние, принявшие бой на Кавказе после падения Убыхии, поплатились ужасом под названием мухаджирство, когда могли избежать этого. А сейчас мы хотя бы можем избежать полного уничтожения и мы обязаны это сделать. Всевышний нам поможет в будущем, главное сделать мудрое решение Анри. Я один ничего не решу, ты огромный авторитет, твое слово многое значит.

Анри внимательно слушал Соломона, а после промолвил: —Мы зря столько лет воевали? Разве за это мы воевали Cоломон столько лет?

Соломон: —Анри, ничего не поделать.Вот она суровая жизнь, вот они эти реалии. Думаешь я хотел принять присягу? Думаешь я так не думал как ты?! Вот она правда жизни!!! Я не хочу, чтоб мой народ исчез как и моя родина попросту из-за того, что мы столько лет сражались за ее свободу доведя до того,что это все было зря. Чтобы не было все зря сделай так как поступил я, прими эту чертовую присягу и поспособствуй спасению нашего народа и нашей родины. Я сделал этот тяжелый выбор и теперь прошу тебя сделать его. Я не хочу чтобы мой родной брат, воин, что жизнь посвятил в борьбе за свой народ словно скот висел на веревке,когда он может все исправить и помочь не только себе, но и своему народу! Не доводи Анри до того, чтобы все через что мы прошли было зря!-с повышенным тоном говорил Соломон

Анри:-Я не могу… Я не могу!!! Я не могу забыть как они пришли к нам на Кавказ лишить нас свободы! Я не могу забыть как они пытали меня, как они истерзали мое тело! Я не могу забыть как они убивали нас! Как они убили наших родителей! Как они убивали наших сестер! Как убивали наших братьев! Как они убивали простой народ! Как они убивали моих друзей! Как они жгли детей в домах с их матерями! Я не могу забыть этого проклятого мухаджирства!!! Я не могу!!! Я никогда не прощу их, никогда!!!!!!.... Как мне смотреть потом в глаза матерям всех тех, кто следовали за мной и погибли? Я и на сегодняшний день из-за тяжести в сердце не могу смотреть им в глаза, ибо я подвел их, не сумев сберечь их достойных сыновей. А если я совершу то, что ты предлагаешь мне, то кем я буду перед ними, Cоломон? Когда я услышал от одной женщины фразу «Верни наших детей!» я настолько сильно испытал душевную боль, что готов был совершить непростительный грех перед Всевышним —я приставил пистолет к своей голове и хотел совершить выстрел, но от этого греха меня оберег один из воинов, что оказался рядом в этот момент…

Соломон молча слушал, как кричал Анри от злости, от того что терзала его душу. Затем Соломон отметил : —Сделай выбор Анри, тебе решать, что для тебя является верным выбором. Но знай, приняв присягу, ты не потеряешь честь ибо ты спасешь этим свой народ. Не знаю что ты считаешь верным решением, но я готов стоять на коленях перед кем угодно лишь бы спасти свой народ …

После сказанного Соломон подошёл к Анри и обнял его хоть и не получил ответной реакции от брата, а затем уходя отметил, что у него есть время до следующего утра сделать выбор.
Анри сидел в раздумьях, где на него накидывалось множество негативных воспоминаний. Он не мог сделать выбор, не смотря на то что шел час за часом. В какой то момент он встал ровно. Снял с себя папаху, закрыв при этом глаза и начал молиться на абхазском : —Не кори меня Всевышний, прошу лишь этого тебя. За выбор мой, лишь этого прошу. Я грешен. Пред тобою я никто, но лишь прошу тебя я только это. Всемогущий наш Творец, я боюсь ошибиться, боюсь поступить бесчестно и поэтому прошу тебя я снова, не кори меня за это. К тебе я редко обращался, прошу я помощи сейчас,дать понять мне верный выбор,тебе оставшись этим верным…

После мольбы Богу, Анри сел на пол,не отпуская с рук свою папаху, думая как поступить ему перед самым тяжелым выбором в его жизни. Этот выбор терзал его душу,от чего он и не собирался спать. В один момент он вспомнил слова своего близкого друга ингуша по имени Ибрагим, который говорил : «Я уж лучше уйду добровольно на смерть, чем сдамся приняв присягу их царю, ибо моя смерть хотя бы в будущем даст поднятие духа потомкам моего народа, чтоб они ни перед кем не преклонялись помимо Всевышнего, ведь они смотрят на своих предков и следуют их примеру.»

Вспомнив слова своего погибшего друга ингуша, Анри еще больше задумался какой сделать выбор.

Ночь пролетела незаметно и к нему в камеру вошел первым его брат Соломон. Он сразу же зайдя спросил Анри : «Скажи мне, что ты сделал верный выбор, брат»
Анри обернулся к нему и ответил :- —Да, я сделал свой выбор, я готов идти на смерть. Никто не сумеет нас сломить. Мы на своей земле живем тысячелетия, и не один враг уже приходил на нашу землю и пытался нас уничтожить, пытался нас истребить, но ничего из этого не выходило. Мы всегда из самых сложных ситуаций выходили с честью и достоинством. Я убежден, что не смотря на все трудности и проблемы, которые у нас есть, народ, который сумел выстоять в столь суровое время сможет выстоять и сейчас, и обязательно достигнет благополучия и процветания. Я чувствую большую боль, что вместо того чем я хотел заниматься с молодости, вынужден был в силу обстоятельств бросить все это.Я не готовил себя тогда посвящать свою жизнь к войне. Если для меня был бы выбор, что для моей души лучше быть воином или быть простым человеком посвятившего свою душу Богу, конечно второе. А главное, чему меня научила эта война, что мы все жители Абхазии не были готовы вот к той степени варварства и террора, который осуществлялся на территории Абхазии, когда всякий раз нам казалось, что это просто не возможно. Я чувствую большую боль перед матерями Абхазии и перед их сыновьями, кого я не сберёг. Я готов разделить судьбу их сыновей и пойти по этому пути. Помоги нашему народу чем сможешь Соломон, всем чем сможешь и передай всем, кто по сей день сражается, чтоб они доверились тебе, ибо я Анри из Аибги твой единокровный брат за кем следовали абреки поручил, чтобы отныне шли за тобой. Мы проиграли не из-за того, что силы были неравны, а из-за того что весь Кавказ не был единым полноценно как следовало этому быть в самый тяжелый момент в его истории. Были на Кавказе те, кто нас не слушал, и в том-то все горе. Если бы все делали так, как их учили, было бы совершенно иное, а теперь ни с кем ничего не поделаешь. Но не смотря на все это, я верю в наш Кавказ и верю в тебя Соломон. Наш враг в первую очередь были и будут никто иной как предатели,что среди нас на Кавказе, которые пошли против своего народа ради личной выгоды, но я надеюсь, что ты не из их числа и сделал свой выбор ради того, что ты мне назвал. Я верю в тебя Соломон, сделай все что можешь ради нашего народа и остерегайся в первую очередь предателей, ибо им нет прощения.

Соломон внимательно выслушал Анри и обнял его, проговорив: —Анри, я не хочу тебя терять. Я не хочу чтобы ты ушел с этого мира вися на веревке перед ними, если попросишь, я могу помочь тебе уйти другим путем —после последних слов, Соломон указал на свой пистолет, намекая ему тем, что он может окончить судьбу брата
Анри на это ответил: —Нет, Соломон, брат не может убить брата, а если ты так сделаешь по моей просьбе,то перед нашим народом ты будешь никем. Ты будешь братоубийцей. Не бери на себя такое клеймо. Я готов принять ту смерть, которая мне суждена. Никто не будет знать правду почему ты сделал это ибо все будут думать, что ты как перешедший на сторону империи братоубийца, выполнявший приказ. Не бери на себя это клеймо

Вскоре в камеру зашли офицеры вместе с одним из генералов и требовали узнать ответ на счет присяги у Анри. Услышав отрицательный ответ, генерал потребовал связать ему руки и повести на суд. Прежде чем ему связали руки, он передал свою папаху,которую держал в руках еще с моленья перед Богом,и сказал брату «Я снял папаху перед Богом, совершив свою последнюю молитву и передаю ее тебе как своему брату, ибо я не допущу, что когда мне будут вешать петлю на шею заставили меня снять перед ними ее, поэтому я ее обратно не надену. Пускай она останется снятой мной только перед Богом.»
С завязанными руками шел по тропе Анри в сопровождении офицеров. Шел проливной дождь вместе с ним. Вокруг тропы стоял простой народ и офицеры Российской империи и вместе с ними капитаны среди которых был и майор Александр. Анри посмотрел на Александра и заметил, что у того на груди нет наград за покорение Кавказа. А вместе с этим, продолжая идти по тропе, он увидел как солдаты отдавали ему честь прикладывая руку к головному убору, а капитаны сняли перед ним сами головные уборы вместе с майором Александром, проявляя ему свое уважение как благородному рыцарю. Когда его подвели к виселице, он посмотрел на верёвку без каких либо эмоций. Вышел судья в центр происходящего и громко заявил, держа перед собой бумагу и читал, что за свои действия против Российской империи военно-полевой суд приговаривает его к смертной казни через повешение по приказу генерала. Ему дано было сказать последнее свое слово, которое он не задумываясь сказал гордо «Честь дороже жизни!»

После этих слов на его шею надели петлю, после того как он встал на скамью. Судья читавший приговор заявил горцам наблюдавшим за казнью, что тот кто вместо палача, которого не было, совершит казнь над Анри, тому будет дана большая награда деньгами. Горцы были возмущены, даже офицеры, проявившие уважение к Анри возмутились от предложения судьи. Майор Александр заявил читавшему приговор, что такому никогда не бывать, но неожиданно среди горцев неизвестной национальности заявился желающий. Тут же его готовы были растерзать не только остальные горцы, но и офицеры Российской империи.Генерал потребовал привести его, а те кто посмеет его тронуть будут арестованы. Анри,увидев как к нему шел тот неизвестный, чтоб его казнить, он напоследок посмотрел в небо и самовольно сам сошел со скамьи, совершив при этом то, чего он не хотел совершить —это непростительный грех перед Богом под названием самоубийство. Народ был в шоке, но он подобно Байсангуру Беноевскому пошел на это, чтоб из-за этого неизвестного горца не началась вражда и ненависть к его народу ибо он являлся его представителем, как и каждый живущий горец на Кавказе, представляющий не только свою семью, но и свой народ, неся тем самым большую ответственность.

Прозвенел выстрел! Анри не успел погибнуть от своих рук. Прежде чем он издал последний вздох,он был пристрелен выстрелом в сердце своим братом Соломоном. Он взял на себя клеймо братоубийцы, чтоб не дать Анри быть осужденным перед самим Богом. С опущенным взглядом он опустил пистолет, держа другой рукой папаху брата. Соломон принял эту судьбу,сохранив честь брата не только перед его народом как он этого хотел, но и перед самим Богом.

ДОКТОР, ЧТО-ТО СО МНОЙ НЕ В ПОРЯДКЕ...

- Доктор, что-то со мной не в порядке:
Мёрзну, кутаюсь в плед, в одеяло,
Чай хлещу и грызу шоколадки,
И работаю плохо и вяло.
То легко поднимался в семь тридцать,
А теперь не могу даже в восемь!
Я хандрю, мне не хочется бриться...
Доктор, что у меня?

- У вас осень!
Нет, больничный мы вам не оформим -
Ваша осень совсем не опасна,
Протекает - тьфу, тьфу! - в легкой форме.
Что вам дома сидеть понапрасну?
Вы гуляйте побольше, а чаю
Пейте вдоволь, и лучше с корицей.
И к весне всё пройдёт, обещаю.
Правда, вновь через год возвратится...

- Так я хроник теперь?!
- Да, обычно повторяется осень, не скрою.
Вы привыкнете к ней. Я вот лично
Нынче чаще болею весною...

КОЛЫБЕЛЬНАЯ ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ

Спи, малыш. Усни, малышка.
Ночь-волшебница пришла.
Получите передышку,
Отложив свои дела.

Спите, взрослые ребятки,
Отдыхайте от забот.
Если что-то не в порядке,
То наладится вот-вот.

Если денег нет, хоть тресни,
Вы найдёте миллион!
Если мучают болезни,
Каждый будет исцелён.

Одиночки повстречают
Наконец любовь свою...
Прочь тревоги и печали!
Баю-баюшки-баю...

Спите, милые, спокойно.
Пусть вершатся чудеса.
Прекратятся в мире войны,
Заалеют паруса,

Сгинут все плохие люди,
Победят добро и свет!
Это будет, точно будет
Через много-много лет...

СЛЫШУ ХОХОТ ЗА СПИНОЙ...

Слышу хохот за спиной -
Не робею.
Жизнь смеётся надо мной,
Я - над нею.

Сердцем чую, не враги
Мы друг другу.
Если крикну: "Помоги!",
Тянет руку.

Если плачусь: "Ну, за что?!",
Бьёт больнее,
Чтоб ценила больше то,
Что имею.

Иль погладит иной раз
В утешенье...
Ох и странные у нас
Отношенья!

Чтоб я ей в окошке свет -
Непохоже.
Чтоб желала многих бед -
Вроде тоже.

То ли любит, то ли нет,
Непонятно.
Спросишь - фыркает в ответ
Непечатно.

Говорю ей: "Всё, уйду!" -
Смотрит властно:
"Не болтай-ка ерунду
Понапрасну!

Знаешь, обе хороши,
Дорогая.
Ты же пишешь? И пиши.
Я читаю!"

ГОДЫ-МИЛИ

Смотри на воду в лунном серебре,
исследуй свет в полуночной игре
зеркальных мыслей, что века не смыли.
В привычном необычное открыв,
горя в воспоминаниях сырых,
скитаний отразятся годы-мили.

Непокорённым грозам и ветрам
блик лунный – исцеление от ран,
не шар, а шрам, который украшает.
И если ты бродяга-мореход –
рыбак-ловец украденных свобод,
вселенский блеск – удача пребольшая.

Небесный бубен, что в ночи застыл,
преображённый в тысячи светил,
уже не жар, а шарм воды и неба.
И если ты художник и поэт
то этим состоянием согрет
непостоянства, устремлённым в небыль.

И если то не зрения обман,
ты встречи ждёшь с бегущей по волнам,
из всех земных – единственною самой,
и утопаешь в лунном серебре,
гадая на мерцающем ребре
Адама…

ОСЕННЕ-ДЕПРЕССИВНОЕ

Осень оземь бьёт леденящим градом,
вырывая с корнем комочки почвы…
А с тобой в пути неотступно рядом
бесприютный ангел – разносчик почты.

Что в себе таит взгляд его печальный,
вид одежд поблёкших, поникших крыльев,
и какой направил его начальник,
чтоб недужил болью земной, как былью?

Он бредёт и бредит, в озноб кидая
никому неведомой тёмной силой,
ну а может доля его такая,
чтоб его с сумой по земле носило.

Он такой убогий, такой ранимый
с непосильной ношей повесток-писем,
а за каждой строчкою чьё-то имя,
где от воли Вышнего всяк зависим.

- Погоди, болезный, не жги наружу
внутренней струною надежды рваной,
дай почистить крылья, одежду, душу,
да твои земные заштопать раны.

Как бы не зашёл уже ум за разум
от лишений с тяжкой сумой-виною,
там у вас, наверное, нет заразы,
что накрыла твердь чумовой волною.

Наши маски-мысли врастают в лица,
мы врастаем в землю, чтоб с небом слиться…

УШЕДШИМ

Белый свет на прощальном погосте
собирает неправых и правых,
чтоб землицы натруженной горсти
в дальний путь за ушедшим отправить,
словно крохи отложенных мыслей
на потом, окроплённые солью
безутешного слёзного смысла,
выпуская на вольную волю.

В этот миг на земле все едины,
обусловлены жить настоящим,
только неба густые седины
возвращают к мерилам вчерашним:
был ли берег ушедшего полон
теплоты и участия друга,
окружённый земным ореолом
жития судьбоносного круга?

А в небесном кружении строчек,
вызревающих звёздным окантом,
чётко выверен жизненный почерк
зарываемых в землю талантов.
Уходя от земных изобилий,
души примут Всевышнего волю,
вверив нам осознание были
остротою немыслимой боли…

***
Тишина, а под небом звёздным
Разгулялся опять прибой.
Говорят, не бывает поздно
Возвращаться к себе домой.

Звёзды светят и утопают,
Укрывая тела в шелках.
Говорят, не бывает края
В неизученных плоскостях.

Говорят, не бывает поздно,
Разжимая внутри тиски,
Улыбаться печально звёздам,
Превращая себя – в стихи.

***
Лес притих. Зима настала.
Крыши в белой бахроме.
Нет конца и нет начала
Колкой, снежной простыне.

Я шагаю мимо поля,
Сквозь преграды из снегов.
И свободна, и на воле:
Нет цепей и нет оков –

Только что-то снова в тягость,
Я вдыхаю зимний мир.
А морозов лютых старость
Мой безмолвный конвоир.

***
Ни колечек, ни писем на память
Не оставил ни мне, ни другой...
В этой жизни приходится падать,
За обрывы цепляясь рукой.

Ни одной фотографии рядом,
Чтоб касаться друг дружку легко,
В этой жизни приходится падать,
Провожая родных «на покой».

Оттого и покоя немного
В моей жизни избито-шальной.
Я тебя не просила у Бога,
Не хотела отнять у иной.

Только в сердце упрямое пламя,
Эти искры невольно зажглись.
Уходя, ты оставил на память
Не колечко, а целую жизнь...

***
Я такая Весна, я цветочки и все дела.
Ты гуляй и любуйся, стихи обо мне строчи.
Но вчера, наработавшись, небо я проспала:
просыпаюсь – и нет его вовсе! В пустой печи

будто чёрного космоса дыры – как от когтей,
словно белого осмоса плески, и тот не твой.
Представляешь, нет неба! – и нет никаких путей,
чтоб его раздобыть и повесить над головой!

Что же делать? Перуны швырять? Запускать вулкан?
Продюсировать мартовских кошек полночи петь?
Я простая Весна, не повязка для милых ран,
тех, что хочется няшить как память, просить болеть.

Этот мир безнебесный, бессолнышкин, провесной,
но пушистый, как утренний веник, возьми, котан!
Лишь у кошек сбывается истинное весной –
ишь, играют утащенным небом, сломав капкан…

***
День – патологоанатом:
«Боль? Объект не обнаружен»
Есть чудесный, но пернатый,
есть удобный, но не нужен.
Не в Аиде, а в Иаде
проживает радость мой.
Где полоний, там и радий,
да вернуться бы домой.

И не Лиза, и не Мона
глушит чай из анемона.
Ей идёт бином Ньютона,
а не тонак из бетона.
Две пушистые игрунки
вместо перстней на перстах,
непрорубленные лунки
измерзаются в устах.

Ночь – хомяк, зовут Пушинка,
он имеет притязанья
к семенам от взрослых кинков
слухов, зрений, осязаний.
Набегая стометровку,
приверзится под уклон,
видя божию сноровку:
было муха, стало слон.

Есть работа – нет зарплаты,
есть зарплата – нет отрады.
Так уютен дом из ваты,
что сгорит от водопада.
По-любому в нём придётся
ужин отдавать врагу,
значит, встреча у колодца
переносится в тайгу.

Где душнилы-гамадрилы,
и здоровье – не лекарство.
В пляс, ведьмические силы
гуманизмого отварства!
Будь я древний египтянин,
поклонялся бы я Ра,
но мой папа был ацтеком,
потому я пью мескаль.

*
Молодой поэт

Я снова сейчас молодой поэт
(проживший на пенсии сотню лет),
я снова желаю кричать, что Я,
и в рифмах не париться ну совсем.

…А мама стареет, сестра родит,
а рядом у власти сидит бандит,
а муж без работы, свояк бесштан…
А мозга просоленный кабестан

скрыпит не по делу, не «по нужде»,
а вОпит-торопит волну: «Ты где?
Забитая молодость… Карам – боль.
Отнывшая старостью фа-бемоль…»

Я снова совсем молодой поэт.
Носите меня на руках! Мой бред –
на темы любые: культур-мультур,
судьбища великих литератур,

спасение мира, свобода воль,
любовная нырика, карам боль, –
да всё, что хотите. ЧукчАм – снегУ!
Любите!
Любите!
Пока
могу.

***
Я слышала, что блоковские чтенья
ни разу без дождя не обходились.
У валуна читали… Облака
Лениво громоздились в бледном небе
и замирали… Захотелось вниз
спуститься по Гаврилиной дороге,
где мелкий, гниловатый, тёмный пруд
так плотно окружён прибрежным лесом,
дневным лучом так скудно освещаем,
что показалось — вслед за водовозом
не к берегу спустилась, а на дно,
заросшее тенями, словно тиной.
Вдали читали… я одна брела
вокруг воды по скользкой сбитой тропке,
не убивать стараясь комаров,
не мять грибов… над ёлкой громыхнуло,
сильней запахло прелыми цветами.
За мною шепотливый нежный гром
поднялся на Малиновую гору,
ворчал, как добрый пёс, предупреждая,
что надо воротиться...Поняла,
пошла назад бетонкой потемневшей.
У валуна читали… Свет блеснул…
Мгновение — и Блок обрушил небо
на чтения свои, их завершая.

***
Чиркнула спичкой. Не вижу, но знаю, что Анна.
Тьма, содрогнувшись, на краешек сна отползает.
Я не надеялась, Дом посетивши Фонтанный,
Тень дорогую сновидеть своими глазами.
Села напротив. Суёт мне обрывок бумажный,
Взглядом скользнула вдоль стен одинокой однушки…
Бледные губы разъяла, и тихо, протяжно:
— Славно живёте, и девочки — сущие душки!
— Анна, голубушка, этого больше не нужно —
Спичка, бумага, рука… я обряд понимаю!
Прежние страхи забыты и сделались чужды,
Звукопроводность у воздуха нынче иная.
Чиркнула! Пламя скользит по чернеющей спичке,
Перетекает под мёртвые хрупкие ногти...
Кажется, я промахнулась восторженным спитчем,
Кажется, губы мои перемазаны дёгтем.
Кажется, чёрная тень подкатила к парадной,
Дети в оконце глядят, взгромоздившись на ванну…
— Анна, вы правы, нам славно и лучше не надо...
Чиркнула! Пламя бежит. Улыбается Анна.

***
Когда заправлю капелькою мёда
тарелку золотистой тёплой пшёнки,
разваренной, как маленькие солнца,
как лёгкие цветки мимозы пышной,
припомню Вас, Цветаева Марина!
И станет мне кутьёй тарелка каши.
Припомню, как голодную буржуйку
вы деревом кормили драгоценным,
сжигая гарнитур, что вам с Эфроном
на празднество венчанья подарили.
Припомню ваш неутолимый голод,
известный по бесчисленным романам,
в объятьях ваших многие горели
подобно вашей мебели в буржуйке.
Припомню, что пшена Вы не любили,
для птиц приберегу остатки каши.
Я помню Вас, Цветаева Марина,
хотя живых не узнаю знакомых.
Мне кажется, меня на свете нету,
где тает солнце капелькою мёда.

О «Другой жизни» Ю. Трифонова.
1. Неудачник.
Тихая работа в музее, переход в институт, где «страсти, группировки, опасности на каждом шагу», проповедь странных взглядов на историю, в том числе метода «разрывания могил» (! — ЕМ), купленные за тридцать рублей списки московской охранки, травля, увольнение, смерть в статусе ударившегося в парапсихологию неудачника.
Вифлеем, Иерусалим, проповедь вечной жизни, тридцать сребреников, бичевание, крест…
Семён Экштут объяснял неудачи Троицкого «инфантилизмом и эгоизмом». По Экштуту получается, что Троицкий — «убеждённый бессребреник» от эгоцентризма, а пренебрегает социальными статусами — от инфантилизма.
В следующей цитате Экштут, верно характеризуя Троицкого, невольно разоблачает себя: «В реальной жизни всегда существуют две субординации и две дисциплины. Человек с чувством собственного достоинства способен… предпочесть… путь, лишённый компромиссов и сделок с собственной совестью. Однако человек умный [! — ЕМ] должен понимать… что неписаная дисциплина существует и… это её объективное существование нельзя игнорировать», ибо иначе «трудно добиться поставленной цели [! — ЕМ]».
«Никакой слуга не может служить двум господам», «Будьте как дети», «У кого две одежды, тот дай неимущему»…
Экштут продолжает: «Ему [Троицкому — ЕМ] никогда не приходилось решать никаких мужских вопросов. Квартирный вопрос был решён помимо участия Сергея…Вопрос, на какие деньги и как существует семья, его не интересовал».
«Итак не заботьтесь и не говорите: что нам есть? или что пить? или во что одеться»…
Собственно, а почему Троицкий — неудачник? Рукопись «Москва в восемнадцатом году» подготовлена, есть папка с розовыми тесёмками и тридцать шесть толстых тетрадок. Может быть, Сергей — неудачник, потому что ничего не напечатано? Мандельштам в своё время заметил, что и Христа не печатали. Не говоря об учёных степенях…
Хочется отметить одну интересную особенность биографии Троицкого: в целом и общем она выглядит, действительно, несуразно, но если приглядеться к деталям, то перед нами предстаёт очень достойный и симпатичный человек.
Взять, например, отношение Сергея к матери, над которой он «не разрешал шутить…и даже улыбаться молча за ее спиной», отношение к Иринке, которую он просил привезти в Пересветово, вместо того, чтобы изменять жене, как та предполагает, или отдохнуть там одному. Или отношение к друзьям, которые «кидались к нему, когда им было плохо, и, пожалуй, эксплуатировали это его уменье [быть другом — ЕМ]». Даже «вешалка, сколоченная Сережей» говорит о многом, значит и бытом он не пренебрегал, просто не ставил его во главу угла.
Хочется упомянуть Пантюшу, которого Сергей сумел к себе расположить. Чем зацепил Троицкий Пантюшу? Живым рассказом «о здешних князьях, о татарах»? Или тем, что разговаривал с Пантюшей, хотя и на повышенных тонах, но не как с дурачком, а как с человеком?
Даже спорный эпизод со Светланкой, которую «было жалко», не похож на подлость: расстался с женщиной не по телефону, а приехал проститься лично, глядя в глаза, по-человечески.
При всём желании ничего откровенно подлого, гнусного, мелочного мы в Сергее не найдём. А что до ребячества, дикословия и парапсихологии, так перед нами живой человек, а не святой.
Самое главное в Троицком, разумеется, то «стальное, не видимое никому», что так и осталось несломленным.
2. Заведующая лабораторией ВНИИС.
Экштут прав, когда замечает, что Сергей «живёт исключительно духовной жизнью».
С Ольгой Васильевной ситуация обратная: если посмотреть на неё издалека, то чуть ли не идеал: успешная карьера, никаких безрассудств, верная жена, заботится о доме. Но стоит приглядеться внимательней, и становится не по себе.
Перед нами человек, практически полностью детерминированный инстинктами и социальными стереотипами, единственная цель которого — достижение комфортного существования, прежде всего, для себя самой.
Описывая свою мать, героиня невольно характеризует и себя: «ей казалось… будто она окутана облаком альтруизма, живет для других, ради других… хотя, если приглядеться внимательно, «другими» оказывался один человек, Георгий Максимович… она полагала, что заботится о дочери, настаивая на том, что Влад для нее лучше, а на самом деле заботилась о себе, ибо Влад был лучше для нее».
То, что Сергей «должен быть всегда рядом, поблизости, лучше всего в одной комнате с нею» — это не любовь, скорее что-то инстинктивное, почти животное. При этом не гнушается ничем: ни психологическими манипуляциями вроде напоминания мужу о его возрасте, ни симуляциями недомоганий, ни взываниями к «совести, великодушию», вплоть до того, что «однажды вправду бухнулась на колени», другой раз грозила разводом.
Показательна, опять же инстинктивная, неприязнь не только к соперницам, но к другим женщинам вообще, «мерзавкам», «шлюхам», «манерным дурам», просто «дурам» в случае Сорокиной, «недалёким» в случае Мары, «глупой» Дарье Мамедовне и т.д. Исключение — Фаина, которую Ольга Васильевна считает «существом» настолько несчастным, что допускает «постоянный перелив» в неё своего «наглого женского довольства».
Страсть «содержать дом в чистоте», к быту, доходит до того, что свекрови вменяются в вину хлопоты за Колю, вместо того, чтобы «оплатить… жировки». А Коля «получил вместо семи лет три»!
Удивителен по точности эпизод, где она листает папку с розовыми тесёмками: «Она переворачивала хрупкие, пахнувшие тленом странички, старалась вдумываться в смысл и с отчаяньем понимала, что смысл от нее отлетает: пустой и безжизненный, он мог лететь, лететь…».
В конце повести Ольга Васильевна вступает в новые отношения. Это происходит не потому, что её душевная рана затянулась, не потому, что она полюбила другого, думаю, всё страшнее и проще — потому, что, как ещё Аристотель заметил, природа не терпит пустоты.
3. Другая жизнь.
Повесть не похожа на обличение советской идеологии, ибо оба главных героя принципиально внеидеологичны. Более того, идейная Александра Прокофьевна гораздо человечней и симпатичней неидейной Ольги Васильевны. Вряд ли правомерно утверждать, что «Другая жизнь» — это историческая повесть об оттепели и сменившем её застое, хотя тема истории, безусловно, важна.
Рискну предположить, что «Другая жизнь» — это поставленная на конкретном историческом материале вечная проблема противостояния в человеке природно-социального и духовного. В центре внимания Трифонова находится та самая «несуразность», которая мешает Сергею превратиться в успешного самца, о котором так мечтает его жена. Социум, эпоха, формация могут быть любыми, дух всё равно останется «несуразностью», не впишется, будет мешать. Так было две тысячи лет назад, так было при советской власти, так оно и сейчас. Однако, правда и то, что «не уничтожить… ни рубкой, ни поркой, ни столетиями» несогласие человеческого духа быть подчинённым ни собственной животной природе, ни каким угодно социальным обстоятельствам.
«…а не верующий в Сына не увидит жизни [! — ЕМ], но гнев Божий пребывает на нём», и «на похоронах… она рыдала неудержимо, почти в беспамятстве… продолжение жизни не имело смысла».

Такси остановилось у гостиницы «Ассоль». Двери машины открылись, раздался скрип и на улицу вышла Галина Аркадьевна – моя мать. Она была пышная женщина, по сравнению с которой пляжный зонт выглядел как обычный зонтик от дождя. Хотя, почему была? Есть, но сейчас мы стали меньше общаться, да и тогда не сильно часто находили общий язык.
— Водитель, в багажнике мои чемоданы. Будьте так любезны, достать их сюда.
Водитель тихо выругался, вышел и начал доставать чемоданы. За десять минут от вокзала до отеля мать успела надоесть ему вопросами: «А какое здесь море?», «А куда сходить?», «Вы вообще водить умеете?», «Где вы права покупали?», «Кто же так поворачивает?».
— Сынок, давай выходи.
На тот момент мне было шестнадцать лет. Возраст, когда весь мир кажется открытым и всё должно крутиться вокруг. Всю дорогу я слушал музыку в наушниках и это помогло мне не слушать маму.
Я вышел на улицу, накинул на плечи рюкзак и взял у водителя один из чемоданов.
— Соболезную, — сказал водитель, — теперь я понимаю, почему ты такой.
Тогда я был готом. В те года это было модно. Чёрные волосы, тёмная одежда и чёрная помада. Не осуждайте меня за мой внешний вид, тогда мне казалось это классным. Сейчас я не такой, хотя иногда скучаю по тому образу, но эта история не о том, она о моей первой любви, которая превратилась во что-то большее.
Водителю я тогда ничего не ответил, а что на такое можно было сказать? Я мог только презрительно посмотреть на него, поправить длинные волосы и зайти в здание, что я и сделал.
— Ой, как тут душно, — сказала мама, как только вошла. — Эй! Обслуга! У вас что здесь нет сплит-систем?! Ау! Люди, обслужите постояльца. Это что за заведение такое?
Она постучала по стойке регистрации, а когда увидела звонок, то начала с силой бить по нему. С верхнего этажа послышались торопливые шаги.
— Добро пожаловать в наш отел «Ассоль», — сказала спешащая девушка в фартуке и тряпкой на плече.
— Вы очень плохо встречаете гостей. Я уже устала вас ждать. У вас слишком жарко, а это вредно для моей кожи. Прошу обслужите нас.
— Извините, я подготавливала номер к заселению.
— Меня не волнует, что вы там делали, — отмахнулась мать. — Прошу, покажите мне мой номер. У вас тут дышать нечем, и у меня начинается отдышка, а это вредно для здоровья. И почему тут так сильно воняет сосисками?
— Можно ваш паспорт?
— Вот, пожалуйста, — мать улыбнулась и начала вести себя так, как будто не испортила настроение всем вокруг.
— Ваш номер пятнадцатый. Первый этаж, прямо по коридору. Дверь будет с левой стороны.
— А вы что не можете нас сопроводить? — снова недовольно произнесла мама. — Я не собираюсь блуждать тут в поисках своего номера.
— Да, конечно, сейчас вас проводят. Доченька!
Из комнаты администратора вышла девушка. Она была красивой. Светлые волосы, белоснежная кожа и необычные губы. Яркая голубая помада навсегда въелась в мою память. Я бы мог забыть цвет её глаз, имя и всё остальное, но голубую помаду – никогда.
— Дин, отведи, пожалуйста, гостей в номер пятнадцать.
— Хорошо, — с нотками усталости сказала она.
— И возьмите мой чемодан, — скомандовала мама. — Ужасная обслуга, всему учить надо.
Дина взяла один из чемоданов, ключи от номера и пошла. Мама поволоклась за ней. Я стоял в ступоре. Тогда я в первый раз влюбился. Любовь с первого взгляда – это такой бред, и почему я попал в эти сети?
Зайдя в номер, я лёг на кровать, надел наушники и уже не слышал впечатления матери о номере. Ну и явно они были неположительные. Комната отеля была неплохая, но слишком устаревшая. Толстый телевизор, застиранные пледы и постельное бельё. Обычная ванная комната с туалетом, ванной и душевой лейкой, который повидала виды.
Весь оставшийся день мы провели, гуляя по городу. Дину в тот день я больше не видел, а мне этого хотел намного больше, чем смотреть на памятники, блуждать по жаре и купаться в море.
На следующее утро мне стало плохо. Видимо, летнее солнце и смена климата дали о себе знать. Маме я сказал, что останусь в номере. Она была не против. Думаю, что ей было стыдно ходить со мной, хотя чувство стыда больше испытывал я.
Она ушла гулять по магазинам и искать сувениры. Я немного полежал на кровати и решил, спасаясь от жары отправиться в ванную. Разделся прям в номере. Ну а что тут такого? Гормоны играли и мне хотелось почувствовать свободу. Плюс ко всему в ванной не было места, куда положить одежду, только настенный держатель, на котором висели полотенца.
У мамы ключей не было, она их оставила в номере, на случай если я всё-таки решусь куда-нибудь выйти.
Купался я где-то час, ну как купался, включил воду, залез в ванную, надел наушники, включил музыку и лежал ни о чём не думая.
После процедуры мне полегчало. Я голым и мокрым вышел из номера и обомлел. В номере убиралась Дина, она посмотрела на меня, раскраснелась, но не отвернулась. Знаете вид голого гота может удивить любого. Я прикрылся руками, и стоял, смотря на неё.
— Извините, я думала, что номер пустой, — она принялась собираться и хотела уйти, но я стоял на пути.
— Ты что тут вообще делаешь? —До сих пор не пойму, как такая фраза могла прийти в мою голову.
— Уборка номера, я только зашла. Я стучалась. Мне никто не ответил, и я вошла.
— Ясно. Отвернись, пожалуйста. Я бы хотел одеться.
— Ой.
Она отвернулась к окну и зачем-то ещё закрыла глаза руками. Я оделся, сел на кровать и сказал:
— Всё, можешь продолжать уборку. Я не буду мешать.
— Хорошо, извините, я не хотела, — она вытерла телевизор тряпкой и поинтересовалась, — тебя, кстати, как зовут?
— Семён, а ты Дина?
— Да. Рада знакомству.
— Ага, со мной такого ещё не было. Чтобы я в таком виде с девушкой знакомился, — я рассмеялся.
— Надеюсь всё хорошо? Я тебя не успела рассмотреть.
— Это намёк что надо ещё раз показать? Может, я тогда надену плавки? Они у меня сексуальные.
Господи, какой же я был дурак. Как можно было такое говорить? Ужас. Но хорошо, что она рассмеялась и поняла, что я несерьёзно.
— А ты почему в номере сидишь? Море сегодня тёплое и спокойное.
— Да так. Не хотел идти с мамой.
— О как. Ясно. А со мной пойдёшь?
Тут перед глазами всё погасло. Она мне предложила пойти на море. Девушка сама проявила инициативу. И не просто девушка, а та, которая мне понравилась и с которой я хотел быть. Мои подростковые гормоны в обнимку с тестостероном начали бегать по телу. Я заулыбался и робко сказал:
— Да.
— Отлично. Я тогда сейчас закончу здесь, потом уберу двадцать первый номер и пойдём. Хорошо?
Я кивнул. Все слова пропали с языка. Мне хотелось плясать от радости, но перед ней я так поступить не мог.
Пока она убиралась, я смотрел на время телефоне. Меня не интересовали цифры, я смотрел сквозь экран, на её талию, волосы и голубые губы.
Ближе к обеду Дина зашла за мной, и мы пошли на пляж. Дина отвела меня не на общий пляж, а на секретный, то есть дикий пляж. Возможно, она стеснялась меня, а, может, хотела именно песок, а не гальку. Мы с ней поплавали и развлеклись. А когда лежали на горячем песке, то я сказал:
— Везёт тебе, живёшь возле моря, когда хочешь, можешь ходить купаться.
— Я здесь не живу. На самом деле я из другого города. Здесь работает моя мама, она всегда на всё лето уезжает на море, чтобы побольше заработать. В этом году решила съездить с ней, а не оставаться с отцом. Помогаю ей чем могу. А можно задать тебе вопрос?
— Смотря какой.
— Нестандартный. А ты умеешь строить замок из песка?
— Конечно же умею, — соврал я.
— Здорово, может, тогда поучаствуем в конкурсе замков? Он будет проводиться на центральном пляже. Если ты действительно умеешь их делать, то мы сможем победить.
— Э-э-э, — я уже пожалел.
— А покажешь мне, как их делать?
Она нарисовала пальцем на песке сердечко, а я моментально нашёл оправдание не делать этого:
— Но у нас ничего нет.
— А, может, ты просто не умеешь?
— Я всё могу.
— Докажи.
— Докажу.
Я вскочил на ноги и сделал серьёзный вид, а она рассмеялась, взяла меня за руку и повела к морю.
— Расслабься, я просто подначиваю тебя. А ты забавный.
Мы ещё немного покупались и вернулись в отель. Она сказала, что ей надо помочь маме с ужином. Мне повезло, что я вернулся раньше моей матери и соврал ей, что весь день находился в номере. Она мне пожаловалась на мужика с рынка, который хотел её обмануть, на водителя автобуса, который хотел ей дать порванный полтинник и ещё на что-то или кого-то.
Честно, я её не слушал и даже если хотел, то не смог бы этого сделать. В моей голове были мысли о Дине. До того, как я стал готом, у меня не было друзей. Ну и те, которые появлялись, тоже не друзья. У нас просто были схожие интересы, но вот поделиться с ними чем-то сокровенным, я не мог.
На рынке мама купила для меня белую футболку. Мне, человеку, который носил только чёрное, белую футболку. Спасибо. На следующий день я её надел. В ней было не так жарко. Маме я снова наврал, что мне нездоровится. Она сказала: «как хочешь», и ушла. Когда я встретил Дину, то сказал:
— Я сегодня весь день буду с мамой. У нас не получится погулять.
— Хорошо, а тебе идёт белый цвет, — этой фразой она навсегда убила во мне готскую культуру.
На улице, в песочнице одного из дворов я украл детский совок и ведёрко. Честно, вечером я всё вернул, ну или не вечером, это не важно. Я не думал о своих поступках, мне хотелось построить замок. Я хотел впечатлить Дину. Что-то внутри меня кричало, что именно так нужно сделать. Нужно построить замок из песка!
Придя на наше место, я обрадовался, что никого не было. Детским совком много не откопать, но до мокрого песка добрался. И тут началось грандиозное строительство. Начинаю набирать песок в ведро и делать куличики. За первый час построил основу, но всё рухнуло. Кто же знал, что для начала нужно намочить песок под застройкой. Об этом я догадался позже.
Ближе к обеду я сделал фундамент и пирамиду. Песок быстро высыхал, в отличие от меня, который также быстро потел. Купаться в море было некогда, я хотел как можно быстрее всё сделать.
Я старался, и у меня получалось. Округлённые башенки возвышались к небу. Конусообразные крыши требовали флажков. Пальцем я рисовал кирпичики и делал лесенку.
Закончил к я вечеру. Звать Дину было бессмысленно, в темноте она бы ничего не увидела. А замок получился красивым, но на фоне моря смотрелся одиноким. Я его так и назвал, одинокий замок из песка.
Такой же одинокий, как и я.
Я даже сумел построить мостики и арки. В общем, замок получился очень красивым. Эх, жаль, что тогда у меня не было телефона. Такую красоту нужно было запечатлеть.
Я пришёл в отель и обнаружил, что мама пришла раньше меня.
— Ну и где ты был?! — открыв дверь, закричала она и затащила меня в номер. — Почему я должна тебя искать? Хорошо, что администратор сказала, что ты с её дочкой пошёл на море. Значит, с мамой ты не хочешь ходить, а с какой-то фифой побежал.
Она что-то ещё хотела сказать, но увидела на мне белую футболку.
— Ты её напялил? — она не верила своим глазам. Я и в белом.
— Извини меня, больше такого не повторится.
— Я не об этом говорила. Ты мог бы оставить записку, а ещё лучше позвонить. Я тебе покупала телефон не для того, чтобы он в номере лежал.
— Извини, я в душ.
Я взял домашнюю одежду и пошёл в ванную. Когда вышел, то мама накрыла на стол. Она рассказывала, как прошёл её день, но я не слушал. Я думал только о замке и как Дина будет удивлена, увидев какую красоту сотворил.
Дождавшись утра, сказав маме, что мне нужно встретиться с Диной, отправился искать её по отелю. Найдя Дину возле стойки администрации, предложил ей пойти на море, чтобы показать сюрприз. Она с радостью согласилась.
Когда мы дошли, то меня ждало разочарование. От замка ничего не осталось. Часть была обмыта морем, что-то рухнуло самостоятельно или помогли чайки.
— И это твой сюрприз?
Я ничего не ответил. Дина рассмеялась. Подойдя к развалинам, взяла лопатку, которую я забыл отнести в песочницу, начала поправлять стены. Я присоединился к ней. Вдвоём мы построили замок, который был ещё красивее. У него появились зелёные, сделанные из листиков, флаги. Лестница из ракушек и из мелких камушек окна. Мы провозились до обеда, а когда солнце начало сильно припекать, отправились в отель.
В номере меня дожидалась мама. Она ничего не спрашивала. Не интересовалась, где я был и что делал, а только предложила:
— Семён, может, пойдём сходим в дельфинарий? Можешь взять подружку с собой. Я поинтересовалась, её мама не против.
Я согласился.
Весь оставшийся отдых мы провели вместе. Маме нравилось, как я менялся. Всё моё готское отпало само собой. Мы ходили в кафе, купались и развлекались.
При выселении из отеля мы обменялись номерами телефонов и обещали друг другу, что будем созваниваться. Но этого не случилось. Я боялся ей позвонить. Потом, когда у меня появился интернет, я думал её найти, но не знал ни фамилии, ни города.
Прошло 10 лет. У меня начался отпуск и с ностальгией я поехал к морю и забронировал номер в отеле «Ассоль». Зайдя в отель, я понял, что в нём мало что изменилось. Та же стойка регистрации, те же полки с ключами и тот же запах сосисок. Я подошёл к столику регистрации и поприветствовал девушку администратора.
— Я бронировал номер. Вот мой паспорт.
Она с формальной улыбкой взяла мой паспорт, открыла его и остановилась, прочитав имя.
— Семён?
— Ну да, вроде так там и написано. Или что-то поменялось?
— Я Дина. Помнишь? Замок из песка?
И тут я разглядел её. Она почти не изменилась. Я даже не мог понять, как не узнал её в начале. Она была так же прекрасна, как и раньше, изменился только я.
Дина вышла из-за стойки и по-дружески обняла меня. Этот отпуск мы провели вместе. Когда у неё был выходной, то ходили на море, а когда работала, то я ей помогал. Мы снова отправились на пляж и построили два замка. Устроили соревнование, кто лучше сделает. Два замка смотрелись лучше одного одинокого, и с тех пор я не был одинок.

Без названия

Тихо. Пустынно. Тревожно.
Сердце стучит неритмично.
На перекрёстке миров
Где-то бреду в пограничье.

Про любовь

Зубами грызу я смолёный канат,
Что тянет меня в тихий омут назад.
Все ногти поломаны, губы в крови –
Так хочется скинуть мне узы любви!

В любви я увидел сегодня врага.
Она с местью в паре, как два сапога.
Пытаются вместе мой разум сковать –
Заставить меня до конца горевать.

Да только неведомо этим двоим,
Что разум мой отдан в служенье другим.
Их время уж вышло, и нет больше сил.
Им четвертью века сполна заплатил.

Осталось распутать лишь пару витков.
Канат оборвется – и нету оков!

Битва

Я ехал на битву, железом бренча,
А следом шло войско, обоз волоча.

В мечтах упиваясь соблазном войны,
Ремни нарезал я из вражьей спины.

У Марса победы всю ночь я молил.
Я кровью бы жажду его утолил.

Сквозь мрак вдалеке мерцали огни –
То в стане противника ждали войны.

Вот небо зарделось уже наконец,
И слышу я топот. Ужели гонец?

Он вестью своею меня оглушил:
Враги войском снялись, и след их простыл.

Не веря ушам, я сажусь на коня
И в поле скачу, всё на свете кляня.

Там дева гуляет одна средь потрав
И кротостью вида смиряет мой нрав.

Я к деве подъехал и ей говорю:
«Скажи мне, красавица, что я творю?»

Она улыбнулась и молвит в ответ:
«Ах, витязь, опомнись! Врага-то ведь нет!

То были не вражьего войска полки,
А в небе ночном пели песнь светлячки.

Твой враг стоит лагерем в сердце твоём.
Его одолеем с тобою вдвоём.

Батыров своих отпусти ты домой,
Отдай им коня и клинок боевой.

Очисти свой разум и душу! Иди!
Я меч твой небесный! Себя победи!»

- Скорей, скорей.
Горилла и Шимпанзе быстро бежали по какому-то туннелю, разрушающемуся следом за ними. Все тряслось. Куски стен откалывались после того, как по ним пролегали глубокие трещины. Горилла подгоняла шимпанзе.
- А как же остальные в нашем зоопарке? – спросил Шимпанзе.
- Мы не можем им помочь. Единственное что можем – это попытаться сообщить людям.
В этот момент две обезьяны уперлись в лестницу. Они быстро стали подниматься. Туннель продолжал разрушаться и обвал практически достиг их. Послышался невероятно громкий взрыв. Обезьяны еле удержались на лестнице, схватившись крепко всеми четырьмя конечностями.
- Здесь люк! – крикнула Горилла.
- Крути вправо за вентиль. Я видел, как делали люди, - подсказал Шимпанзе.
Горилла стала крутить, но вентиль медленно проворачивался. Шимпанзе с трудом умудрился подлезть вплотную так, что обе обезьяны еле помещались рядом и могли соскользнуть вниз. В две пары лап они все же справились и открыли люк. Их сразу накрыло огромным пыльным облаком, от чего и Горилла, и Шимпанзе покрылись будто бы пеплом. Звери вылезли и оказались на открытом пространстве.
- Что дальше? – с этими словами Горилла пнула Шимпанзе, а сама нервно осматривалась.
Повсюду вокруг в воздухе витала пыль, а вдалеке сквозь нее в одном из направлений просматривалось какое-то огненное зарево. Учитывая, насколько плотной была пылевая завеса, этот свет, наверное, ослепил бы их, если бы воздух был чист. Полыхало неимоверно сильно.
- Туда, - указал Шимпанзе лапой и резко сорвался с места. Горилла быстро помчалась за ним, чтобы не отстать.
Животные вплотную друг за другом бежали сквозь странный нехарактерный «туман». В какой-то момент послышался жуткий скрежет и скрип, и что-то металлическое рухнуло метрах в двадцати от них. Земля под ногами задвигалась.
Звери резко остановились. Перед ними стоял грузовой локомотив без вагонов.
- Залезаем внутрь, - сказал Шимпанзе и полез в кабину.
Горилла последовала за ним. В то же мгновение раздался второй взрыв неимоверной силы. Он был настолько мощным, что дошедшая ударная волна не на шутку шатнула локомотив. Еще одно зарево вспыхнуло уже в другом месте.
- Как им управлять? – спросила Горилла, закрыв дверь кабины.
Шимпанзе стал лихорадочно жать на все кнопки и дергать за все рычаги, не придумав ничего лучше. В какой-то момент после очередного действия животного, локомотив тронулся с места и начал двигаться. Спустя сто метров они уже проезжали под мостом, тень которого погрузила кабину в темноту. В этот момент обезьяны посмотрели друг на друга – они отсвечивали в темноте зеленым оттенком.
- Хоть бы успеть сообщить людям, - сказала Горилла.
Прогремел третий взрыв. Реактор АЭС окончательно разрушился. Свет пламени третьего взрыва озарил, казалось, все вечернее небо.
Обезьяны выехали из-под моста с надеждой, что человеческий транспорт доставит их до собратьев виновников необратимого апокалипсиса.
- Смотри! – внезапно закричал Шимпанзе и подскочил к окну.
По железной дороге следом за локомотивом бежала маленькая девочка.
***
Набравший ход локомотив, двигался через вечерний густой лес. Оба примата выглядывали из него и задумчиво смотрели наружу.
- Что теперь будет? – нарушила безмолвие Горилла.
Шимпанзе молча посмотрел на друга, не зная, что и ответить.
- Почему все так произошло? – вновь спросила Горилла.
- Не полезь тот, как его у них называют, проверяющий жать на кнопки, может ничего и не было бы. Люди как всегда все делают сами – и создают, и разрушают.
- А какой у нас был прекрасный зоопарк на территории…
Обезьяны посмотрели на сидящую в углу девчушку, молчаливо и внимательно наблюдавшую за ними. Она не знала, чему больше удивляться – обстоятельствам вокруг, или тому, что она понимала речь животных.
Скупой диалог закончился, а впереди всех троих ожидали долгие километры безызвестности.

Комета Галлея

Если не знает никто, зачем рождаемся мы
И не знает никто, зачем умираем
Если не знает никто, почему смеёмся мы
И не знает никто, отчего мы рыдаем
Если мы движемся к бездне, где перестанем быть
И ночь перед нами темна и безгласна
Давайте, давайте любить!
Быть может хоть это не будет напрасно!

Рассвет и забвение

Марго тужишь ли ты теперь
Над рощей золотых потерь?
Готова к новому иль нет,
Оставив заметённый след.
Душа, как только постареет
К таким раздумьям очерствеет.
Вздох за вздохом, глоток за глотком,
И листва вся давно уж ковром…
Ты грустишь, будто зная, о чем.
Не важно, как это назвать.
Тот миг ушедший всем понять.
Уста молчали, разум – спал,
Что на душе - никто не знал.
Зачем рождаться же на свет?
Грустить, Марго, пройдя рассвет.

Сокровища улов

Словно бриз, у которого скрыт аромат,
Как богатство касанья умиленной руки
Там, где сорван покров у нежного пруда—
Пламя жизни огнем пробивает закат —
Это искры волнения страстной любви
В сердце пылком влюбленного друга.

Родной дом

Что может быть дороги той милей,
Которая ведёт к родному дому?
Ступенек деревянных и дверей
До боли сердца такой скрип знакомый.

Окошко старое с рассохшей рамой
И краской, что с годами отцвела.
В подъезде стены, испещрённые щелями
И паутина прячется в углах.

Здесь наше детство, отрочество, юность.
Здесь наши радости и здесь наши печали.
Здесь чувствовали собственную нужность,
Заботу и поддержку ощущали.

Здесь каждый сантиметр, каждый шорох,
Здесь всё, куда свой взгляд ни кинь,
Родное всё. И этот старый домик
Всегда нам будет очень-очень дорог.
Здесь расцветала наша молодая жизнь.

Маленькая родина

Что такое маленькая родина?
Это сад, цветущий за окном.
Это двор, что неприметный вроде бы,
Но нам дорог каждый пазл в нём.

Это милые заросшие тропиночки,
Это клумбы из покрышек от колёс,
Сквозь асфальт растущие травиночки,
Старый клён, что густо мхом порос.

Маленькая родина — соседи,
Кошки и собачки во дворе.
Куколка, укутанная в пледик
И пломбир, что тает на жаре.

Родина – не просто место где-то,
Что знакомо с самого рождения.
Родина – и люди, и предметы,
Звуки, запахи, и мироощущение.

И куда бы в жизни нас ни занесло,
В страны дальние, чужие города,
Малой родины душевное тепло
В сердце остаётся навсегда.

Воскресенье

Воскресенье. Утро. Кухня.
Мама жарит нам блины.
Навостривши оба уха,
К радио сбежались мы.

Рта сидим не раскрывая,
Чтоб не пропустить ни слова.
И моргнуть не успеваем –
Всё для нас уже готово.

Тонкие, с хрустящим краем
Стопкой сложены блины.
Пахнет свежим тёплым чаем.
Хорошо нам, ведь мы знаем:
Мы любимы и нужны.

Вечер. Наша мама знает:
Нас пора готовить к школе.
Гладит, штопает, стирает.
Непростая её доля.

Без конца готовит что-то,
Жарит, варит и печёт.
Ни минуты без работы
У неё не утечёт.

Уложила нас, зевая.
Спим спокойно, смотрим сны.
Хорошо нам, ведь мы знаем:
Мы любимы и нужны.

Холатчахль

Дерзкий холод, горячий чай,
До заката примерно час.
Не ходи ты на Холатчахль!
Не ходи ты на Холатчахль!

Златокудрая Сорни-Най
В ожидании девяти.
Над палаткой взойдет луна,
Чтоб лавиной во сне сползти.

В темноте не найдешь лабаз,
Жжет мороз. И костер зачах.
Небо в звездах ― в последний раз.
Не ходи ты на Холатчахль!

Не укрыться и не спастись,
Ты сломался, устал, продрог,
Но сложил на снегу настил ―
Смертный одр и кустарный гроб.

Стонет буря, как человек,
Как поющий старик-шаман.
Девять тел похоронит снег,
Девять душ заберёт зима.

В мае месяце извлекут
Разложившимся из ручья.
Развернись, измени маршрут,
Не ходи ты на Холатчахль!

Жаль, у кедров и останцов
Нет способностей рассказать,
Как ты смерти смотрел в лицо,
В золотые ее глаза.

Не ходи ты на Холатчахль…
Не ходи ты на Холатчахль…

Ангара

К Енисею юная Ангара
Удрала, строптивая, от отца…
Я же – дочь покорная и сестра,
Так и не дошедшая до венца.

Ты, Сибирь, мне мачеха, а не мать
Девку не просватала молодой.
Кабы мне до милого добежать
По равнине с чистой речной водой!

На полвека спрятана среди скал
Уж не стать невестою и женой,
В спину бросит камень седой Байкал,
Рассмеется бешено надо мной:

«Не диви-ка, дура, ты Божий мир,
Для обета брачного ты стара!..»
Равнодушно смотрит беда-Сибирь,
Тихо плачет мудрая Ангара.

Крещение

Если поэт не пишет,
Значит, еще не срок.
Время укажет свыше
Великодушный Бог.

Значит, уже отмечен
Краской календаря
Тот неизбежный вечер
Главного января,

Где по Господней воле
Все сотворится вдруг:
Рыба обрящет голос,
Свет превратится в звук,

Строки в стихотворения,
Словно в вино вода…
Это - твое Крещение.
Это - твой Божий дар.

***
Июнь. Окно в волшебный сад.
Я у окна на старом стуле.
Эмоции, как на парад,
Раздумья в строчки обернули.

В саду цветы, цветы… Не счесть.
Седые, алые, морские…
Хор ароматов нежно песнь
Дарует в благостном мейнстриме.

Но взгляд ласкают лишь одни:
Ручей небесных незабудок.
Средь зелени стоят они,
Как островки счастливых суток.

В саду гуляет ветерок,
Движением тревожит краски.
Затрепыхался ручеёк
Воспоминаний, прежде ясных.

Идея свежая во мне
Ростком к цветению стремится,
А значит счастье на земле
Цветами кроткими продлится.

В ромашках
Средь ромашек желтоглазых
Прогуляюсь, пролечу.
Красота — и впрямь, зараза.
А лечиться не хочу.

Неба синь в разводах белых,
Будто полог, надо мной.
Мысли в гонках очумелых
Попрощались с головой.

Я ресничку у ромашки
Не сорву. Чего гадать?!
Я душою нараспашку
Обнимаю благодать.

Сорняк
Пыхтит, старается, растёт,
Надеждой тешится напрасной,
Что кто-нибудь его сочтёт
В миру единственно прекрасным,
Что в этой канители дней
И он кому-то станет нужен.
Не зря же он среди полей
Сох на жаре и зябнул в стужу.
В ненастный день берёг свой цвет
Он для желанного кого-то.
Он не хотел большой букет.
Он… Эх, цветочные заботы!
Хлеба поспели на полях.
Они цветов нужней. Не спорю.
Стоит крестьянин, как моряк,
На позолоченном просторе.
Он видит скромный василёк.
«Ах, ты сорняк!» — и матюгнулся.
Суровый кирзовый сапог
Встал на цветок и повернулся.

Не понимаемы другими,
Живут на людях чудаки,
Но им среду смени, и ныне
Они, как все, — не сорняки.

Небесная дорога

­В гости к Богу не бывает опозданий.
В.С. Высоцкий

От станции земной до Божьего порога
Проложена давно небесная дорога,
И катится по ней без адреса приписки
Не скорый, а вполне обычный пассажирский.
Трясутся на ветру, качаются вагоны,
В плацкарте рядом те, с кем раньше не знакомы,
Сидят лицом к лицу, лежат на верхних полках,
Выходят покурить на долгих остановках,
А добрый проводник, под плащ заправив крылья,
Всем зонтики даёт от града или ливня.
То тучи – чередой над маревом перрона,
То жаркие лучи проходят без урона
Сквозь бестелесных душ нагие оболочки,
Зонты им ни к чему – смерть не дала отсрочки.

Штурмуя высоту, на грозовые кряжи
Взбирается состав… В защитном камуфляже,
Прижав плечо к плечу, в купе открытом трое
На нижней, как в строю…Небесные герои
Про свой последний штурм, вновь заживо сгорая,
Бормочут вразнобой, пока ключи от рая
Начальник не возьмёт – Архистратиг великий,
Кивнёт проводнику, пуская нимбом блики:
– Ты чая не носи погибшим под Волчанском,
Плесни-ка лучше всклень архангельской «Кубанской»…
Тот сбросит синий плащ и, расправляя крылья,
Промолвит: «Страшный век», – вздыхая от бессилья:
«Чужую жизнь спасли, свою прожив так мало,
Осанну им споют служители вокзала».

Эпоха

Привычно за ушко заправив истории локон,
Эпоха вздыхает – мурашки озноба по коже:
– Стеклянный наш мир обязательно будет раскокан,
И горю такому никто никогда не поможет.

Арктический лёд проливает слезинки участья,
Экватор сжимает кольцо, как удавку на шее,
А люди друг друга тиранят в погоне за счастьем,
И эти тиранства становятся только страшнее.

Известные истины чёрным на белом выводим,
Возможно и белым на чёрном – крошащимся мелом,
Что Родина стоит любви, ибо тот благороден,
Кто землю родную прикроет израненным телом.

Плюётся война смертной кровью, и хроники кадры
О подвигах ратных с экранов потоками льются…
Ни зла, ни обиды, ни чести, ни капли азарта –
Лишь чай на диване с вареньем вишнёвым на блюдце.

Лишь плач по мобиле, встающих не в позу, а в позку:
«Пусть гибнут другие, чего им терять, неимущим!»
Эпохе несчастной седин добавляя в причёску,
Летит беспилотник – ворона с ракетным подбрюшьем.

Буравя стремительным телом морские пучины,
Всплывают касатками годные к бою подлодки.
А в тёпленьких ваннах скучают большие мужчины,
И плещут пивас бесконечный в горящие глотки…

Но память разбудит геройское прошлое током,
Победное знамя поднимет рабочий парнишка.
Стеклянный наш мир обязательно будет раскокан,
Эпохе к лицу снова станет солдатская стрижка.

Души

За небом и заоблачной рекой
В озоновой прозрачной стратосфере
Живут лишь те, чей вековой покой
Дарован щедрым Господом по вере.
Легко их тело, неусыпен зрак,
Беззвучен шаг – они давно не с нами
В саду, где иллюзорен каждый злак
И эфемерны дерева с плодами.
Ласкают уши трели ярких птиц
И щёпот волн, и мерный гул молитвы…
Под шорохи евангельских страниц
Слетаются к ним души после битвы.
Измученные болью от свинца,
Оглохшие, поникшие от взрывов.
Отбросив плоть, взлетают без конца,
Чтоб к деревам прижаться сиротливо,
Чтоб обрести заслуженный покой
В озоновой прозрачной стратосфере,
И крестит их Господь своей рукой,
Благословляя каждого по вере.
Вплетаются в молитву голоса
За отчий край погибших в поле ратном.
Не гул, не шёпот – в небесах гроза,
И дождь, как плач людской о невозвратном.
Безвластно время, не итожит час –
И днём, и ночью, при рассвете тусклом
Звучат псалмы, спасая грешных нас,
Из уст ушедших на любимом русском.

Кладовка

Кладовку все боятся, напугана семья.
Который день творятся там странные дела.

На утро в понедельник дед кекса захотел.
Стащил муку мошенник, а рядом след белел.

Во вторник дверь открыли - мелькнуло два хвоста.
Бабуля всё обрыла, но сыра не нашла.

Собрали мешок яблок, а в среду брат, кажись,
Кричит: "В кладовке кто-то три яблока погрыз!"

В четверг исчезли сушки, а в пятницу – фасоль.
Я видел только ушки за банкой, там, где соль.

Сестра метлой грозила воришке в кладовой
За пачку от зефира, что стала вдруг пустой.

В субботу мама сладкий пирог нам испекла -
На утро в воскресенье опять грустит семья.

Остались только крошки – грабитель был быстрей.
Похоже, наша кошка проспала всех мышей!

***
Дело о пропавших орехах

В агентстве детективов c названием "Два хвоста"
С утра без перерывов расследуют дела.
Любые "непонятки" ищейкам по зубам:
Находят все отгадки, идут прям по следам.

Рабочий день. Без стука влетает белка в дверь:
"Пропал запас ореха! Не нахожу теперь!"
"Подробнее," - и сыщик заносит всё в блокнот.
Потом встает: "Отыщем! На поиски, вперед!"

Идёт, бежит по следу хвостатый следопыт,
Все тайные ответы найти скорей спешит.

Со слов самой гражданки: пропал орех-фундук,
Прикопан на полянке, примерно сотня штук.
"Когда запас был сделан?" Ответа не дала.
"Назад две-три недели, а может года два..."

Хорошая загадка! Но им всё по зубам:
Два детектива ловко отыщут по следам.

Вот лес и домик белки, орех и дуб растут -
Нет ни одной полянки поблизости вокруг.
Ведут опрос гражданки: "Теряли раньше?" "Эй…
Лет пять… здесь, на полянке… Полсотни желудей."

"Ага! Теперь понятно: пропажа вся цела
И даже, вероятно, прилично подросла."
Раскрыто дело! Точка. Находка велика -
Все пятьдесят дубочков и роща фундука!

Подобные загадки ищейкам по зубам:
Два детектива ловко раскроют по следам.

***
Тайна школьного учителя

Обычная пятница. Восемь утра.
За школьными партами вновь детвора.
Звенит в коридорах протяжный звонок.
Учитель в дверях: "Начинаем урок!"

"К доске отвечать теорему пойдёт..." -
И ручкой в журнале по списку ведёт.
Недобро сверкнул математика глаз,
Затих и не дышит напуганный класс.

А рядом за стенкою возле доски
Сбиваясь, с подсказкой читают стихи.
Вздыхает учитель литры: "Всё одно!
Когда ж вы заучите Бородино?"

"Так, дети, тихо! Убрали смешки!"
И Ваня продолжил по классу прыжки.
Сдаёт он доклад свой "Приматы двуногие" -
Учитель спасает урок биологии.

В стенах географии снова гроза:
"Здесь южный, там северный!" Только всё зря.
Бананы растут в Антарктиде у Лены,
В пустыне под солнцем потеют тюлени.

Тут грохот пронесся внезапно по школе.
"Опять нахимичили!" Дым в коридоре.
Марьванна берёт уцелевшую склянку,
Себе и директору льёт валерьянку.

Но только закончится школьный урок,
Учитель спешит поскорей за порог.
Вот-вот и случится опять волшебство,
И вы не узнаете больше его.

Повесив в прихожей свой строгий костюм,
Взяв горстку любимых конфет "Каракум",
С космическим монстром сражается Владик -
В плейстейшн играет юнец-математик.

Тяжёл с сочинениями пухлый портфель.
Устала. Всё позже. Ну а теперь...
По комнате радостно скачет девчуля,
И песни поёт литераторша Юля.

И всё же приматы сорвали урок…
Доклад был весёлый, но завуч был строг.
Дверь дома открыла, а там обнимашки -
Три милых котёнка навстречу Наташке.

"Тюлень на экваторе!" - вспомнила Ира.
Смеётся, ключом открывает квартиру.
Рассказы Жюль Верна её увлекли,
Сегодня рванут они к центру Земли.

Бурлящую жидкость в кастрюле мешает,
И натрия хлора туда добавляет.
Нет Марьиванны теперь, просто Маша
На кухне готовит молочную кашу.

И вот понедельник. Конец волшебству.
Костюм снова ищет Влад Палыч в шкафу.
Несёт сто тетрадок с собой Юль Сергевна,
А Марьвалерьянна с аптечкой недельной.

Их тайну несложно раскрыть наблюдая:
Вот кто-то весёлый куплет напевает,
И может случайно упасть на паркет
С кармана обёртка любимых конфет.

Благодарность пространству

Не жалею о прожитом — каждый отрезок пути
был отмечен присутствием тех, кого мне довелось пересечь
в географии жизни и времени. Взгляд отвести
от ландшафта минувшего так же нелепо, как речь

приглушать, обращаясь к себе самому. Все места,
где случались свидания, встречи, разрывы, концы
начинаний — есть точки на карте, которую дал мне листать
неизвестный картограф, чьи знаки теперь мне ясны.

Благодарен случайным прохожим и близким друзьям,
и врагам, чья враждебность лишь делала крепче хребет,
и любимой, чей образ, подобно морским якорям,
удерживал там, где теперь остаётся лишь свет

от погасших созвездий. В итоге вся жизнь — это хор
голосов, обращённых к тебе: одобренье, хула,
безразличие, нежность, насмешка. И весь этот спор
есть симфония, что пронеслась и теперь замерла

не совсем. Ибо эхо ещё продолжает звучать
в лабиринтах сознания. Я — это сумма тех встреч,
что случились со мной. И, по правде сказать,
я не стал бы ни строчки из книги минувшего жечь.

В этом мире, где каждый твой шаг оставляет свой след
на поверхности снега, песка или чьей-то судьбы,
нету выбора лучше, чем искренне вымолвить "нет"
сожаленьям о прошлом. Позвольте не быть мне скупым

на признательность всем. Даже тем, кто давно позабыл
о моём существовании. Несправедливость, обман,
нелюбовь — это тоже подарок, который открыл
мне глаза на безмолвную правду мерцающих стран.

Я увидел себя отражённым во множестве лиц,
и теперь понимаю — нет смысла жалеть ни о чём.
Одиночество - это лишь пауза между страниц,
где история длится. И я благодарен за всё.

Улыбка напрокат

Я развесил улыбки на вешалке утра,
Подобрал самый яркий, безоблачный смех,
В глубине моей сути дождливо и мудро,
А снаружи лучисто и лёгкий успех.

Я ловлю на высотке всех солнечных рыбок,
Словно нет у меня под ребром пустоты,
Приучаю лицо к фейерверкам улыбок,
Прячу айсберг печали за горсткой мечты.

На душе тихий плач и осенние лужи,
И такая тоска, что не выплакать всю,
Я учусь быть счастливым для всех, кому нужен,
И скрываю от мира, что больше не сплю.

Каждый день – это новая маска на сцене,
Каждый взмах моих рук – это чей-то восторг,
А внутри меня вакуум, как в манекене,
И никто не узнает, как я одинок.

Собираю чужие надежды, как рюши,
Словно это моё - этот смех, этот свет,
Между тем, что внутри, и вон тем, что снаружи,
Пролегает граница длиною в сто лет.

Я иду через город, сияя, как солнце,
Обнимаю друзей, говорю о мечтах,
Но внутри меня сердце уж больше не бьётся,
Просто память о нём сохраняет мой страх.

Улыбка напрокат

Я развесил улыбки на вешалке утра,
Подобрал самый яркий, безоблачный смех,
В глубине моей сути дождливо и мудро,
А снаружи лучисто и лёгкий успех.

Я ловлю на высотке всех солнечных рыбок,
Словно нет у меня под ребром пустоты,
Приучаю лицо к фейерверкам улыбок,
Прячу айсберг печали за горсткой мечты.

На душе тихий плач и осенние лужи,
И такая тоска, что не выплакать всю,
Я учусь быть счастливым для всех, кому нужен,
И скрываю от мира, что больше не сплю.

Каждый день – это новая маска на сцене,
Каждый взмах моих рук – это чей-то восторг,
А внутри меня вакуум, как в манекене,
И никто не узнает, как я одинок.

Собираю чужие надежды, как рюши,
Словно это моё - этот смех, этот свет,
Между тем, что внутри, и вон тем, что снаружи,
Пролегает граница длиною в сто лет.

Я иду через город, сияя, как солнце,
Обнимаю друзей, говорю о мечтах,
Но внутри меня сердце уж больше не бьётся,
Просто память о нём сохраняет мой страх.