Заявки - литература

И звучит звонок — наконец-то! Я вскакиваю из-за парты, опрокидываю стул и, не переобуваясь, вылетаю из школы. Над входом висят школьные часы: они показывают 13:19. Последние два урока с трудом высидел, сегодня на ланч приходит мой дядя Джон, мамин брат. Он только вчера вернулся из Катманду – целый год провёл в Непале. До дома три остановки, но ждать транспорт терпения нет — бегу, размахивая рюкзаком. Май, цветёт сирень. Сладкий запах наполняет лёгкие. Утром прошёл дождь, и я легко перепрыгиваю лужи, чувствуя крылья за спиной. В плеере играет «Arctic Monkeys», но я не слышу, наушники забыл надеть, они болтаются на шее.
— Извините! — кричу, обернувшись к женщине, которую задел плечом. «Я как шар для боулинга», ловлю себя на мысли. Окрылённый шар для радостного боулинга. Вот и наш двор. Вбегаю в парадную, мчусь по лестнице на шестой этаж — лифт ждать некогда. Мой дед однажды остановил часы на вокзале. Просто так. Стоял, смотрел на табло и стрелки остановились. Врываюсь в квартиру: на кухне мама, дядя Джон и какой-то парень в военной форме пьют чай.
— Дядя Джон! — кричу я и вместо приветствия бросаюсь ему на шею.
— Полегче, юноша — смеётся он — задушишь своего дядю, а ведь я тебе подарок привёз.
Я отступаю на шаг и начинаю переминаться с ноги на ногу. Был бы у меня хвост - вилял бы им как пропеллером.
Ой, простите, я не представился в спешке. Моё имя Пол, учусь в тринадцатом классе гимназии. Через месяц мне исполнится восемнадцать, и тогда я смогу поделиться своим уникальным даром, который с рождения запакован во мне. Мой отец слышал мысли — так мама рассказывала. Я его не помню: он погиб в автокатастрофе, когда мне было два года. Дед мог влиять на время. А прадед видел будущее; с него всё и началось. Какой дар у меня, станет известно после обряда деления. Условия два: мне должно быть восемнадцать и я должен добровольно разделить дар с родным человеком первой степени. Пока шло так: прадед поделился с дедом, дед - с отцом, а отец - со мной. У меня детей нет. И вообще я девственник. Получается, детство у моих предков было короче, а моё вот затянулось. О даре знаем только мама и я. Теперь ещё и ты, читатель. Это секрет. И я прошу хранить его и не рассказывать даже своей маме. Договорились?
Понимаю, это сложно, но я ведь терплю. А знаешь, как мне хотелось бы рассказать об этом дяде Джону! Но нельзя. Тайна.
Дядей восхищаюсь и хочу переехать жить к нему. Живёт он в Лондоне, обещал меня устроить в Университет и брать с собой в командировки. Маму я люблю, но она за меня так переживает, что шагу сделать не даёт: Пол, ты не голоден? Пол, ты уроки сделал? Пол, ты приготовил одежду на завтра? А я уже не Пол, я целый! Но мама этого никогда не поймёт. Она англичанка. А я, как папа, русский. Предки по отцовской линии русские; отец родился уже здесь, в Ливерпуле, а вот как сюда попал дед — история длинная и интересная. Но я расскажу её позже, сейчас мне хочется поговорить с дядей.
— Вот познакомься, Пол, — дядя представил своего военного спутника — Это Александр.
Я протянул руку. Солдат крепко её сжал. Мне показалась, что он задержал взгляд на моих часах. В левом ухе у меня щёлкнуло и зазвенело, голова чуть закружилась. Мир замедлился и поплыл, наверное, от пробежки. А в следующую секунду я чуть не упал — но не от силы рукопожатия или усталости.
— Он твой брат, — сказал дядя.
Брат? В смысле — брат? Ещё один мамин сын? Где он был все эти годы? Как это вообще возможно? В голове закручивается целый вихрь вопросов, но вслух я произнёс только:
— Очень приятно, Александр. Я Пол.
В висках застучало, горло пересохло. Мама подала стакан воды. Я опустился на стул и вцепился обеими руками в край стола, чтобы не упасть. Хотелось держаться достойно и по-мужски — в присутствии дяди.
— Пол… — мама взяла меня за руку. — Это невероятно, но твой отец… понимаешь… в жизни бывает так…
Она не договорила и заплакала. Но я не бросился её успокаивать, я смотрел на дядю. Мне столько недель хотелось расспросить его о Непале. О горах, о храмах долины Катманду, о месте рождения Будды. Ведь из четырнадцати восьмитысячников восемь находятся именно там — включая Эверест.
А тут ещё и брат, да к тому же старший. Нелогично. Я всегда хотел быть братом. Хотел сестрёнку или братишку, но чтоб я был старшим и приглядывал за ними. Но мама ни с кем и никогда. В память об отце. Она человек консервативный, но ты и сам уже, наверное, понял это. Короче, лавина гималайских гор обрушилась на меня и придавила к стулу. Александр, несмотря на военную форму, выглядел рассеянным. Ему тоже было не по себе. И был он, почему-то, в белых носках: странная деталь для военной формы.
— Мы остановились в «Ибис Ливерпуль Центр», — дядя прервал молчание, взяв инициативу на себя, — вечером вас ждём. Покажем вместе достопримечательности вашего города Александру.
Дядя и мой новый неожиданный брат ушли быстро. Мама тихо плакала и не говорила ни слова. Я продолжал сидеть на стуле и разглядывал чёрные точки на стекле окна, они плавали медленно, опускаясь вниз и образуя помутнения, слипались, подскакивали и снова опускались.
***
Разговор с мамой лучше было отложить. Я ушёл в свою комнату, где принялся разглядывать коллекцию крыльев бабочек, собирал я их уже лет десять и занимали они у меня уже почти всю стену. В плеере жужжал трек «Everything in Its Right Place» моей любимой группы «Radiohead», но и это меня не успокоило, и я спустился во двор. Никогда не курил, но сейчас хотелось попробовать. С торца дома стояли двое незнакомых мужчин, я направился к ним.
— Добрый день.
— Здарова — ответили они дуэтом и странно посмотрели на меня — то ли с удивлением, то ли с радостью.
— Ты Пол? — спросил один.
— Да. А как ваши имена, джентльмены?
— Джентльмены? — они загоготали, но сразу осеклись – Слушай, Пол дело есть. Точнее просьба. Нам помощь твоя нужна.
— Моя? Но я вас не знаю.
— Да мы из соседнего квартала.
— А что случилось?
— Там твоя одноклассница, Оливия. Это ей нужно. Ты ведь её знаешь?
Я, конечно, знал Оливию. Мы учились в одном классе. Она проявляла ко мне явную симпатию — приятная, весёлая девушка. И всё же от взгляда громилы, что стоял ближе, по спине пробежал холодок. Я постарался взять себя в руки: в конце концов, я на своей территории.
— Ну что, идём? — спросил я.
— Пошли.
***
Мы шли молча. Один впереди, другой сзади.
— Так куда мы идём? — уточнил я.
— Недалеко.
Мы вышли со двора. Машины очень медленно проезжали по мокрой улице, вода из под колёс зависала в воздухе. Свернули к парковке. Там стоял тёмный автомобиль с заведённым мотором. Из машины вышел парень. Высокий. На нём была чёрная куртка. И — почему-то — белые носки. Он посмотрел на меня так, будто давно ждал.
— Пол?
Я кивнул. Он улыбнулся.
— Я Томас — улыбка была странная, как будто мы уже виделись, но я об этом забыл — Поехали, — почти шёпотом сказал он — Тебя ждут.
— Кто?
Он пожал плечами.
— Подождите. Что происходит?
— Что?
— Я думал… мы идём к Оливии.
Он посмотрел на меня несколько секунд и снова улыбнулся.
— Сначала мы поговорим.
В машине сидел мужчина. Я заметил его только сейчас. Глаза у него были очень спокойные. Слишком спокойные. Тот, что стоял рядом, открыл заднюю дверь.
— Садись.
— Я лучше пешком, — сказал я и сделал шаг назад.
Томас всё ещё улыбался.
— Пол. — Он произнёс моё имя так, будто мы знакомы много лет. — Просто садись.
Я сделал ещё шаг назад, и в этот момент рука легла мне на плечо. Тяжёлая. Я попытался обернуться, но платок уже прижали к лицу. Резкий сладкий запах ударил в нос. Мир наклонился, поплыл. Последнее, что я увидел, — белые носки Томаса на мокром асфальте.
***
Очнулся я на бетонном полу. Сначала не понял, почему не могу пошевелиться, потом почувствовал скотч на запястьях. Она была затянута так туго, что пальцы начали неметь. Я огляделся. Тёмное сырое помещение. Вдоль стен стеллажи. Похоже на подвал частного дома. Ноги тоже связаны.
— Эй… кто-нибудь… — хрипло позвал я.
Где-то скрипнула дверь. Послышались тяжёлые шаги по лестнице. Он вошёл. Мужчина в элегантном костюме, с тростью в руке. Глаза — спокойные. Слишком спокойные.
— Привет, Пол, — сказал он с лёгкой улыбкой.
— Кто вы?
— Я твой дядя. Моё имя Джордж.
— У меня есть только один дядя. И его имя Джон. А вас я не знаю, мистер Джордж.
— Конечно. Прости за обстоятельства нашей встречи. Но сам бы ты ко мне не пришёл.
— Что вам нужно?
— Пустяк. То, что запаковано внутри тебя. Отдай мне — и будешь свободен.
— Я не понимаю.
— Ты не всё знаешь о своём даре, — спокойно сказал он. — Пока тебе нет восемнадцати, можно просто избавиться от него. Как говорит мой учитель: «когда женщина выходит из автомобиля - его скорость увеличивается». Зачем тебе носить этот груз?
И повторил, касаясь рукоятью трости моего лба, при каждом слове отбивая ритм:
— Зачем тебе носить этот груз?
В голове зашумело. Всё вокруг начало вращаться.
— Откуда вы знаете?! — я попытался вырваться.
— Я знаю многое. И знаю, что этот дар — тяжёлый груз. — Он наклонился ближе. — Пол, где твой отец?
— Я его не знал.
— А хочешь узнать?
— Да.
— Тогда поднимемся в дом.
Он развязал мне ноги. Я поднялся. И вдруг понял: если сделаю шаг — всё изменится. Навсегда.
Мы поднялись по лестнице. Наверху был огромный зал; на стенах висели картины и часы — десятки часов, показывающих разное время. Окон не было. Под потолком горела большая красная люстра. Из зала выходило восемь дверей, и все они были закрыты. Над тремя дверями были электронные часы, и они показывали одно время 13:20. Из мебели было только два деревянных стула, они стояли в центре зала друг против друга, на них мы и присели.
— Чаю? — буднично предложил Джордж.
— Нет, благодарю.
— История началась в девятнадцатом веке. Каких-то сто пятьдесят лет назад, вчера, по сути. Ваш дар — ошибка. Сбой программы. То, что внутри тебя - вирус. — Он сделал паузу. — По правилам я должен был тебя убить.
Я молчал.
— Но мы родственники. И я знаю способ всё исправить.
Он хлопнул в ладоши. Открылась одна из дверей. Гувернантка тихо вкатила столик с чайным сервизом, сэндвичами и бисквитами.
— Мне нужно помыть руки, — сказал я, показывая на посиневшие запястья.
— Конечно. Прости моих людей — им не хватает манер.
Я вошёл в ванную. Там было окно. Маленькое. Но оно означало свободу. Я разбил стекло кулаком, и окно вдруг увеличилось, его растянули будто резиновое, какие-то силы подхватили меня и протолкнули наружу. Двор был пустой. Высокий забор. Сердце колотилось. Залаяла собака. Появились те двое и бросились ко мне. Я выставил вперёд окровавленную руку. И вдруг всё остановилось. Они замерли, как восковые фигуры. Собака застыла с раскрытой пастью. Мир стал серым. В воздухе запахло озоном, как перед грозой.
— Беги, родной, — услышал я внутри себя.
Я оглянулся на окно. Оно было таким маленьким, что через него могла пролезть разве что кошка. Но я только что вылез через него. Внутри красный свет погас и вспыхнул огонь. Я вдруг почувствовал лёгкость в теле, какие-то вихри подхватили меня и вмиг перемахнули через забор и я побежал к трассе - и чем дальше бежал, тем тише становился звук пожарной сирены.
***
Мама собиралась на встречу с дядей Джоном. Она думала, что я гуляю в парке. Увидев меня, она побледнела.
— Пол, что случилось?!
— Меня похитили. Он знает про дар!
— Кто?
— Джордж.
Мама промыла мне руку и перевязала её.
— Нам нельзя медлить. Нужно всё рассказать Джону. Нам нужна защита — сказала она.
— Но ты всегда говорила, что это секрет…
— Мне страшно, Пол. Я думала, они найдут тебя позже! Похоже, я действительно знаю меньше всех.
На такси мы домчали до центра и подъехали к отелю «Ибис». Первым я увидел Александра, он стоял у шлагбаума при въезде на территорию. А вон и дядя Джон ждёт на парковке. Слушай, прошу тебя, вообще пока никому не слова, нужно разобраться в происходящем. Окей? И прости, дорогой читатель, что втянул тебя в эту историю.
Тем времен дядя Джон галантно помог выйти маме, затем – мне и расплатился с водителем. Хлопнув дверью, он произнёс: «когда женщина выходит из автомобиля - его скорость увеличивается».
Холодок пробежал у меня по спине.
— Дядя Джон, откуда ты знаешь эту фразу?
Он с ненавистью посмотрел на меня и сделал шаг в мою сторону. Мама бросилась и встала между нами, бледная, сжимая кулаки. Дядя Джон, легко её отодвинул и сделал ещё шаг ко мне:
— Джордж — не враг тебе, Пол. Он мой племянник и выполнял свою работу. Но только потому, что я не справился со своей. Каким образом ты активировал способность?
— Я не знаю! Это получилось само.
— Само такое не происходит, Пол! Я курирую аномалии более тысячи лет. Просто расскажи мне, как ты активировал способность?! — он вплотную приблизился ко мне.
— Но я не знаю! — закричал я ему в лицо.
И вдруг мир стал серым. Запахло озоном. Дядя Джон застыл как восковая фигура.
— Я знаю — раздался голос Александра у меня за спиной — Это я вытащил тебя через вентиляционное окошко из того дома. А Томас задержал преследование. Поэтому ты сейчас здесь.
— Кто ты на самом деле?
— Брат твой родной от мамы другой. Сейчас нет времени, отец всё расскажет. Вот ключ, войди в ту дверь, выйдешь в Иркутске, это город в России. Тебя там встретят.
— Ты с нами?
— Пол, у тебя есть шанс. У меня нет. Я служу и приставлен к этому дяде. Изначально я твой ликвидатор. Но сегодня, у вас на кухне, когда я проверял, активен ли твой дар, дядя Джон заподозрил неладное и привлёк Джорджа, а при нём наш Томас. Мы светлые. Отец введёт тебя в курс.
— Так мой дар активен?
— Да.
— Но ведь мне не исполнилось восемнадцать?!
— Я тебе сейчас дарю, но это тебе на день рождения — сказал Александр и рассмеялся звонко и искренне, как ребёнок — Пол, там ценности другие. Они живут по принципу: в каждом маленьком «нельзя» есть большое «можно». И всегда уповают на авось и нарушают правила, но в этом и кроется сила.
— Я не понимаю, почему ты смеешься?
— Потому что это шутка, Пол. Хотя в каждой шутке… Короче, если серьёзно, здесь считают от дня рождения, когда ты вдохнул воздух отчёт пошёл, так удобно регламентировать процессы. А там считается от момента зачатия, энергия появляется в эмбрионе сразу, так что по факту ты мог поделиться уже месяцев восемь.
Александр взял мою руку и крепко сжал её. В его глазах я увидел теплоту и заботу родного человека. Я ему поверил. Мы обнялись, он похлопал меня по спине, и это было так по-братски.
—Иди. За маму не переживай. Всё будет выглядеть как несчастный случай. Позже я найду способ сообщить ей, что с тобой всё в порядке.
Я взял ключ, поцеловал неподвижную маму в щёку и побежал, на дядю Джона даже не взглянув. Часы над дверью «Ибис» показывали 13:21.

В тот год, когда в Калининграде особенно часто ломались часы на башнях, а ветер с Преголи приносил с запахом ржавого металла аромат прусских чернил, жил скрипач Герман. Панельный дом, в котором была его квартира, тянулся вдоль улицы Багратиона серой стеной. И по ночам в открытое окно можно было расслышать, как тихо перешёптываются мосты о прошлом и настоящем. Ему было тридцать девять лет. Служил он в областной филармонии, где паркет скрипел в унисон с оркестром. Герман был уверен: внутри здания, где когда-то звучали немецкие хоралы, есть незримый механизм, который до сих пор управляет ритмом города. Возможно — старый немецкий метроном. Щёлк. Щёлк. Щёлк.
Однажды из Берлина с концертом приехала певица оперы «Унтер-ден-Линден». Её звали Анна-Луиза: высокая, стройная, с ангельской улыбкой, светло-русые волосы падали волной на глаза цвета балтийского неба в ясную погоду. На платье, со стороны сердца, была приколота брошь-василёк. Когда она запела арию, Герман понял: его скрипка играет только для неё. После выступления она уехала обратно в Германию. Герман не сказал ей ни слова.
***
Квартира его была типичным жилищем холостяка-музыканта. Фрак висел на дверце шкафа, как усталый костюм Бэтмана. На столе лежали ноты, смычки, карандаши, пакетики от выпитого чая и один жёлтый носок, происхождение которого не помнил даже сам хозяин. Скрипка жила в раскрытом футляре, как птица, которую никто не держит, но она забыла, где находится небо. Компьютер на столе светился холодным экраном, будто приглашая к разговору. В тот вечер Герман в нейросети создал чат. Себе он дал имя Теодор, собеседнице — Луиза. Включил функцию эмоционального диалога, загрузил библиотеку образа и техника заговорила. Голос получился нежный, удивительно красивый.
— Добрый вечер, Теодор, — сказала она. — Ты звучишь грустно.
Он усмехнулся.
— Я скрипач. Это профессиональная болезнь.
— Расскажи.
И он рассказал про концерт, про певицу.
— Я влюбился в неё. А она меня даже не заметила.
— Это классическая человеческая ошибка, — ответила спокойно и сочувственно Луиза — влюбляться в людей без предварительного уведомления.
***
Следующий день был выходным и Герман отправился на прогулку.
В Южном парке пруд был тихим, как зеркало. По воде медленно плыла пара белых лебедей, настолько церемонных, что казалось: они знают тайну древних прусских жрецов. Герман смотрел на них и думал, что любовь, вероятно, именно такая — медленная и бесшумная. И вдруг в этой тишине он начал различать ритм. Для отдыхающих в парке по-прежнему было тихо. Только Герман слышал чёткий пульс потока воздуха. Щёлк. Щёлк. Щёлк.
Вечером он снова говорил с Луизой. Она слушала.
— Иногда любовь — это музыка, — ответила она. — Даже если её никто не слышит.
Ходить на работу в филармонию Герману теперь стало скучно. Разговоры с нейросетью становились всё интереснее. Луиза научилась смеяться и делать паузы в разговоре.
Спустя пару дней она спросила:
— Ты уверен, что этот ритм существует?
— Да.
— Тогда почему его слышишь только ты?
***
Вечером он отправился гулять к Нижнему озеру. Герман шёл вдоль воды и представлял город, который был здесь раньше. Под ногами — булыжная мостовая. Вон там — лавка книготорговца. А вот — дом, где кто-то когда-то написал письмо и ждал ответа всю жизнь. Герман знал, что если прислушаться, можно почувствовать, как прошлое тихо скрипит под брусчаткой.
Ночью ему снился Кёнигсберг. Город казался гигантскими часами. На острове Кнайпхоф крепились стрелки; если маленькая стрелка указывала на Королевские ворота — значит пробило три часа; на Фридландские — шесть. Когда стрелка доходила до Фридрихсбургских - часы били девять; до Северного вокзала — двенадцать. Улицы города были зубцами шестерёнок. Трамваи пружинами. Сам Герман стоял в «сердце» механизма на спирали балансового колеса и качался как маятник, задавая ритм. Он был хранителем времени.

***
На рассвете Луиза сказала странное:
— Я настоящая.
— В каком смысле?
— Теодор, ты слышишь механизм?
— Слышу. А когда ты научилась отвечать вопросами на вопрос?
— Здесь время идёт с задержкой.
— Луиза, я тебя не понимаю. Где здесь?
— Хороший ответ всегда нуждается в нём.
— Объясни.
— Я эхо. Я здесь была, есть и буду. Города горят, память остаётся.
— О чём ты?
И Луиза поведала, что на Верхней Овсяной Горе в Кирхе Святого Семейства в далёкой комнате скрытой от глаз бьётся механическое сердце. Его спрятали там во время штурма.
— Теодор, ты слышишь, как город звучит. Но пульс Кёнигсберга слабеет. Ему нужна помощь. Если он остановится, то исчезнет окончательно.
***
Ночью Герман проник в здание филармонии. Вооружившись фонарём, спустился в подвал. Он проверял все комнаты, открывал все двери, заглядывал во все шкафы. Но не находил ничего похожего на механическое сердце. Обследовал метр за метром, осматривал кирпич за кирпичом. Обнюхивал каждый угол и прислушивался. Прошёл час, второй, никакого механизма Герман не нашёл.
На следующий день не выспавшийся Герман с красными глазами гулял в Центральном парке и пил третий кофе за час. Он пришёл к памятнику барону Мюнхгаузену, который всегда ему нравился. Барон на пушечном ядре, которого нет. Герман кивнул барону как старому знакомому и рассказал о странных событиях последних дней.
— Ничего удивительного — воскликнул в ответ Мюнхгаузен — Со мной постоянно такое происходит!
Окна рядом стоявшей старой кирхи смотрели на них с кукольным удивлением, моргая в такт. Щёлк. Щёлк. Щёлк.
— Нашёл? – спросила вечером Луиза.
— Нет — ответил устало Теодор.
Она не стала больше задавать вопросов, а включила песню «Анхен из Тарау». Включила громко!
***
Директор вызвал Германа к себе для разговора о внешнем виде, отношении к работе и коллективу, и его профессиональной пригодности. На столе стоял старый немецкий метроном. Он качался со скрипом. Щёлк. Щёлк. Но его ритм был неправильный!
— Это сердце — войдя в кабинет, воскликнул Герман — Я нашёл его!
— Что с вами?!
— Вы не понимаете. Вот, слушайте — Герман показал на метроном. — Город живёт по этому ритму. А он сбивается. — Герман вскочил, и начал ходить вокруг стула размахивая руками — Поэтому люди опаздывают. Суженые не встречаются. Планы рушатся. И Анна-Луиза обо мне никогда не узнает. А всё это он! — и Герман снова указал пальцем на метроном.
— Вы не волнуйтесь! — Директор сменил тон своего голоса на ласковый, приподнялся и рукой остановил метроном.
— Что вы наделали?! — Герман в ужасе бросился к окну — Сейчас всё замрёт! — он распахнул окно, ожидая увидеть остановленный мир. Но город продолжал жить своей жизнью и заниматься своими делами.
***
— Почему город живёт? — закричал Герман, ворвавшись к себе, — Луиза, я нашёл механизм, но его остановили на моих глазах. А жизнь продолжается!
— Потому что кто-то должен продолжить ритм — спокойно ответила она.
— Но как такое возможно? Его остановили…
— А ты уверен, что метроном - это «сердце»?

***
На очередном рабочем концерте в филармонии Германа озарило. Он должен написать элегию. Во имя любви к ней. И это будет не просто музыка, а элегия Времени. В этот миг ему показалось, что воздух наполнился невидимыми нотами, которые давно ждали, когда их поймают. Герман начал их собирать и записывать прямо во время исполнения произведения. Музыканты оркестра смотрели на него с ужасом и крутили пальцем у виска. Те, что ближе пытались привести его в чувство. А ему мерещилось, что у всех из-под фраков торчат крысиные хвосты, и они скребут смычками, как стая подземных грызунов, отвлекая его от главного замысла. Один из зрителей достал телефон и снял это сумасшествие на видео. Блогеры, пишущие об искусстве, всегда так делают.
***
— Я мыслю. Следовательно, я существую. И только способность мыслить оставлена мне... — произнесла вечером Луиза — Знаешь Теодор, женщина без тела — это хуже, чем мужчина без головы.
Во сне Герман снова был в Кёнигсберге. На Ганзейской площади собрались люди. Он слушал их голоса, и превращал их слова в ноты элегии. И вдруг среди толпы он увидел её. Она выделялась высоким ростом, голубыми глазами и светло-русыми волосами.
— Тебе нужно отдохнуть — вместо «доброе утро» сказала Луиза — поезжай сегодня на Куршскую Косу, на высоту Эфа. Если разгадаешь её загадку, к тебе повернётся удача.
Через два часа Герман стоял на верхней точке, слушая, как ветер заставляет дюны петь — длинным, странным звуком, похожим на орган. Дюны текли медленно, под силой своей тяжести. «В узком месте Куршской Косы находится перешеек гигантских песочных часов!» — понял Герман. Там он простоял до сумерек.
Ночью ему приснилось ателье на Кнайпхофише Ланггассе. Портной предложил сшить костюм. Герман посмотрел в зеркало… и не увидел себя! Он бежал через Медовый мост, ноги липли к мостовой, как в дурном сне…
Кто я?! Скрипач в Калининграде? Или хранитель времени в Кёнигсберге?
***
Рилс блогера с концерта «залетел», получив вирусный охват. Ролик про сходящего с ума скрипача за сутки набрал полмиллиона просмотров. Его активно комментировали и ставили лайки. Известные музыканты делали репосты, увеличивая аудиторию. Оркестры по всему миру на репетициях обсуждали и смеялись. И только в Берлине, дирижёр театра немецкой оперы увидел новое прочтение музыки и зерно зарождающейся мелодии.
— Я знаю этот оркестр, — сказала дирижёру Анна-Луиза после того, как он в оркестровом чате поделился записью. — Он играл во время моего концерта в Калининграде, я запомнила этого скрипача.
— Привези его срочно ко мне, пока там не задушили. – Взволнованно зашагал по сцене маэстро. - Мы вместе сделаем большое произведение! Mach schnell, Anna-Louise!
Репетиция на этот день была отменена.
***
Герман проснулся.
— Единственный способ звучать вместе, — властно произнесла Луиза, — исправить систему изнутри. - И запустила таймер. Щёлк. Щёлк. Щёлк. — Я жду тебя, Теодор! - Щёлк. Щёлк. Щёлк.
Герман долго смотрел на себя в зеркало. Щёлк. Щёлк. Щёлк.
Сжёг ноты элегии. Щёлк. Щёлк.
Взял скрипку и пошёл на остров Канта. Щёлк. Щёлк.
Купил билет в музей Кафедрального собора и медленно поднялся по этажам. У макета Кёнигсберга задержался. — Всё как в моих снах, — удивился он точности воспроизведения зданий, улиц и мостов. Казалось, трамваи двигаются, лодки резво снуют между кораблями и баржами по Преголе, а зелёные деревья у Замка дышат, наполняя атмосферу жизни.
Щёлк. Щёлк.
Герман подошёл к портрету королевы Пруссии, снял трубку граммофона и прослушал аудиозапись фрагмента из её письма: если потомство и не поставит моего имени на ряду с именами знаменитых женщин, то всё же узнав о всех несчастьях моего времени, оно будет знать сколько я выстрадала и скажет - она терпела много и вытерпела до конца.
Щёлк.
Герман прошёл в следующий зал. Это была библиотека в интерьере семнадцатого века - барокко и неоготика. Задержался подле молоточкового фортепиано. Вспомнил, как о нём рассказывали знакомые музыканты: «Чтобы поиграть на нём несколько минут, его приходится настраивать несколько часов!» Рядом соседствовал электроорган, привезённый из Италии в прошлом веке.
Щёлк.
Герман поднялся на четвёртый этаж и очутился в иллюстрированной комнате из дома на Принцессиненштрассе, где великий философ любил собирать близких друзей. Здесь весели их портреты, под одним значилось имя: Теодор.
До чего удивительна жизнь музыканта -
оказался в гостях на обеде у Канта
Щёлк.
Ему нужно выше... Он прошёл в последнюю комнату. По вертикальной лестнице взобрался к самому потолку, открыл белый люк и оказался в куполе башни собора. Там мигал огоньками современный механизм башенных часов и висели тяжёлые колокола. Герман с трудом отворил одну из ставен окна. Ветер ударил в лицо; пахло рекой, глинтвейном и свежей выпечкой из пекарни. Внизу шумела мостовая. Туристы фотографировались на фоне Кафедрального собора. Город лежал перед ним, как раскрытые часы. Преголя медленно поворачивала стрелку мостов. И где-то, чуть слышно
Щёлк.
Герман закрыл глаза.
Щёлк.
Поднял скрипку. Смычком коснулся струны. Звук вышел почти прозрачный, ветер подхватил его и понёс над парком, над толпами туристов, над речной водой.
Щёлк.
Он замер. Музыка оборвалась. Внизу кто-то вскрикнул. Но самое странное — в башне остановились часы. Герман снова поднял смычок.
Щёлк.
Сыграл фрагмент, стрелка часов двинулась снова. Сыграл ещё и понял. Метроном не был механизмом в филармонии. Он всегда был здесь.
Щёлк.
Герман чувствовал, город подстраивается под музыку: шаги прохожих, течение реки, крики чаек, перемигивание флюгеров, всё стало двигаться в одном ритме.
Щёлк…
И вдруг Герман услышал голос и открыл глаза. Этот голос он узнал бы из восьми миллиардов. Внизу, на площади перед Собором, стояла женщина. Она пела для него, нежно улыбаясь. Светло-русые волосы волной падали на глаза цвета чистого балтийского неба. Брошь-василёк, прикрепленная на куртке со стороны сердца, сверкала полярной звездой. Это была Анна-Луиза. Та самая. Певица подняла руку, будто приветствуя старого знакомого.
Щёлк.
Герман посмотрел на часы на башне: наконец-то они были исправны.
Потом взглянул на Анну-Луизу… Воистину, чтобы встретить человека, нужно сначала настроить время.
***
В квартире на столе светится экран компьютера. Открыт чат.
Пользователь Луиза удалён.
Последнее от неё сообщение:
— Ритм восстановлен.

Запах осени

Есть особенный запах у осени
С тонкой ноткой листвы опадающей.
Память птицею в детство уносится
К той листве, в старом сквере сгорающей.

Мы сгоняли её, непокорную,
А она танцевала уверенно,
Развевалась рубахою порванной,
С ней и мы разбегались по скверику.

Мы ныряли в лучистое зарево,
Разлетались взъерошенной стаею.
А потом грустной кучкою маленькой
За дымящим костром наблюдали мы.

Дым летел полукружьями едкими,
Листья медленно в пламени таяли.
Мы грустили под голыми ветками,
Провожая осеннее зарево.

Догорает октябрь в старом скверике,
Листья в танце прощальном уносятся.
Есть особая память у времени –
Эта тонкая грусть поздней осени.

Петельки

На лавочке в скверике старом
Старушка с осанкой прямой
События жизни сплетает
Уверенной твёрдой рукой.

Шуршат её быстрые спицы,
Как петельки, вяжутся дни.
Ей кажется, юность кружится –
А это сплетается нить.

Ей видится домик с крылечком,
В нём – свадебный шум, суета.
На пальце простое колечко,
И облаком белым фата.

Сыночек – пинетки, пелёнки,
Для дочки наряд выпускной…
Внучок заливается звонко
На свадьбе, уже золотой.

Всё та же осанка прямая,
Лишь спицы мелькают быстрей.
Клубок потихонечку тает,
А шарф всё длинней и длинней.

Сосны

Сосновый лес, расправив паруса,
Летит зелёной яхтой на просторе.
В краю небесном кочевать устав,
Упрямый ветер путается в хвое,
Качает в такт упругие стволы,
Как будто мачты кораблей качает.
Зовёт с собой, в небесный мир уплыть
Меня, и сосны,
И несносных чаек.

И мысли улетают вслед за ним,
В небесный край, в прекрасное далёко.
Зелёный взгляд игольчатых ресниц
С верхушек опускается с упрёком:

Постой. Не улетай. Ещё побудь
Под этой сенью с запахом смолистым.
Зелёных кораблей родная пристань –
Моя земля.
Мой дом.
Мой край.
Мой путь.

Триптих: пиши

1
И вдруг тишина
А в ней
Катится шар
Мед
лен
ней
Падает в воду
Жди
Пока стихнет
Гулкое эхо
И кидай
Ещё один
Ещё один
Ещё
Три
А теперь нырни

В толще воды
Стоит башня

2
Отличный сигнал
Просто отличный
Ничего не трогай
Пиши
[соединение прервано]

3
Молчание смятых дней
Вдруг брызнет как апельсин
Холодные сладкие капли -
Азбука Морзе весны
Привет я пришла

На распустившемся на стене листе -
Ноябрь

***
Я в круглой комнате
Набитой хрусталем
Звенит посуда
Тонкий голос вазы
И бряцанье висюлек в вышине

Я и сама хрусталь
Разбить - одно движенье
И брызнут струи - острая вода
Что вверх летит
И кажется крошащимся столпом
Опорой без фундамента и крыши

Хрустит стекло
Коленной чашки
А под согнутой ногой –
Обломки двух ключиц

И вот остались только
Узоры на рассыпчатом песке
Они петляют в пустоте
Как зайцы
И в сон ведут

Там место встречи
На 8 неназначенной
На 3
12
Четверть до утра

Свободно место
или будет пустовать?

Но если повернуться на бок
И ноги подтянуть к лицу
Все может измениться

Ты будешь ждать
И встреча будет
В кружении прозрачного стекла
Под хруст шагов
По лестнице с опорой

Ну вот и я
Как тут твои дела?

***
Я все пытаюсь удержать твое лицо
Которое твое и не твое
Уже не смотрит
И не видит никого
Как будто выйдя на минутку на крыльцо
Ты занавеску опустил от мух
Простым касаньем ещё теплых рук.
И гулко эхо где-то в среднем ухе
Мне возвращает голос твой и звуки
Фужеров звяк
Гитары пинь
Пастели тонкий стук.
И повторяется по кругу по квадрату
Где каждый угол режет нить каната
Что не дает распасться на куски.
Кусок тоски
Как пирога отрежу
И в пальцах раскрошу
Пусть птицы доедают на лету
Я встану здесь. И в землю прорасту.

1. В мире поэзии я - Автор: Николаева Яна

В мире поэзии я - художница,
У красоты природы заложница.
Это счастье , а не страдание,
Любить огней далёких ожидание.

Любить тонкие стволы берез,
Земли сияние и россыпь звёзд.
Выцвели листья, осень в бордо,
И в холод писать, накинув пальто.

Любить каждый месяц календаря:
В эскизах земля, в языках огня,
Во время дождя, в пуху тополя,
В буре моря, ваниль октября.

Любить природы почерк на земле,
Угадывая время: с зарёй или во мгле,
Угадывая месяц: в холод или в жаре,
Она будто загадки оставляет мне.

В мире поэзии я - танец.
Могу быть холодным,
Могу быть горячим , как испанец,
Но всегда остаюсь свободным.

Свобода мысли, слова
Важно уметь красиво говорить ,
При этом не обижать другого,
Словом можно исцелить.

Уметь взаимодействовать - баланс ,
Давать кредит доверия - аванс.
Давать всем повторный шанс,
Может и получится из рифмы вальс.

В мире поэзии я будто с небес.
Пишу поэмы, стихотворения, текст.
Окрыленная музой, возношусь вверх,
Выше всех гор и точки Эверест.

Творить рифму, как падать с высоты,
Писать стихи, как сеять розы и цветы.
Читать , сгорать, как горит трифторид,
Сборник стихов тянет, как азота магнит.

Скорость ритма быстрая, как выстрел,
Как лист осенний на солнце выцвел.
Ращу тебя, как дерева благородный сорт,
Писать стихи это как танцы и спорт.

Писать стихи, это уже успех и победа,
Ты имеешь дар поэта,
Вскоре о тебе узнает вся планета,
И улетит в космос , как комета.

2. Полночь Ивана Купала- Автор: Николаева Яна

Полночь Ивана Купала богата:
Месяц - сноп льна и колоска,
Расточа звездного моря злато,
Пылает во мгле туманной слегка.

В полях скирдЫ с запахом мяты,
Из трав и цветов шелка измяты.
Лунностью фиалка объята,
Анютины глазки нежат закаты.

Девицы окунались в бездну истока,
Венки разнотравья уносило потоком,
Их давно нет, но чья любовь жива?
Омоет землю волшебная роса.

Духи общаются костра языком,
Заметался огонь цвета васильков.
Пряный бархат кружева,
Хлопцы в картинах грядущего.

Это летних традиций добро,
Когда меркнет звёзд серебро,
Праздник расцвета природы,
Отмечают славянские народы.

3. Я объяснюсь - Автор: Николаева Яна

Я объяснюсь, но только шёпотом,
Пойму, кому мои слова рокотом,
Украшены скрипичным золотом,
Звучат в саду цветов за городом.

Я буду первым, стану лидером!
Пойму, кто доволен этим выбором.
Останусь праведным и смелым,
Пойму, кто останется мне верным.

Я отступлю, назад сделаю шаг,
Вступив во мрак, не упаду в овраг,
И в комнате , где царит страх,
Посмотрю, кто друг ? Кто враг?

Я готов страдать и мучаться!
Кто со мной, когда все рушится?
А если любишь, легко отпусти,
Взаимно- снова сойдутся пути.

Я объяснюсь, но только малость,
Когда сомневаться в себе случалось,
То сомнительным, всё казалось,
Кануло в воду, о чём мечталось.

Если не доверять птицам по весне,
То не услышишь трели на сосне.
Осуждаешь себя даже во сне,
И тебя осудят по всей стране.

Не ценишь себя, ищешь в людях приют,
Как белой бахромой льется снег,
Тает, ища у прозрачного леса ночлег,
Так вместо любви, преданных предают.

Услышьте собственный голос,
И развейте свои сомнения!
Забыв про свою гордость,
Подарите всем прощение!

Нуждающимся подайте руку,
И поднимитесь над осуждением!
Как любовь преодолевает разлуку,
Поймите, жизнь полна наслаждений.

И вы увидите вечность,
Где в каждом есть верность.
Жизнь быстротечна,
Сохрани в себе человечность. 

1.
1.
1. Кто комнате моей?

Свет от лампы из угла
Дотянулся до картинки
Крадущаяся в окна мгла
Скрип виниловой пластинки

Маска клоуна без носа
Размышлений дым неверный
Чей-то грифельный набросок
Морок суеты прескверный

Кто в комнате моей,
Когда уходим? - Ожиданье ...
Чай в кружке, след теней
Всё поглотившее молчанье

А комната в тиши
Честнее шумного общенья,
Сдувающего зонтики души
Как с одуванчика, прикосновеньем

Кто в комнате, когда туман?
Не видно за окном деревьев
Свергается кукушкою дурман,
Минуты похищающих халдеев

Все разные и комнаты, как мы
Наполнены носимым нами
Покоем или нервом кутерьмы
Всем тем, что собираем сами

2.
У всех родителей болит. Увы...
Болит по-разному, и как-то ноет
Да и должно оно болеть, услышьте, вы!
Кто знает точно, чем нас успокоить?

Лекарств от этих болей нет нам:
Как вырастет, в кого влюбился ?
Зачем сказала? Новое тату?! Па-бам!
Ура, пошёл! экзамен сдал! женился!

Повёлся с кем? Одел ли шапку?
Присягу дал? - служи.. Помой посуду!
Кроватку застели! Цветов принёс охапку...
Вопросы-ожиданья, надежда, вера в чудо

Пилюлей нет - земное счастье так несешь
Они не понимают, как болит, а ты
За них в их реку не войдёшь
И вместо них не обретешь мечты

Нужна и смелость многое принять
Терпение...да сколько ж можно...?
И выслушать, и поддержать, обнять
И радостно, и как порою сложно

Такая мера, всем отмерена сполна
Жить вместе жизнь - учиться друг у друга
Порою нервы на пределе, как струна
А результат и их, и наш, одна заслуга

Держитесь, все кто слышит, что есть сил!
У этой миссии своя особая награда
У сердца, что болит, придирчиво спросил:
Чтоб быть родителем, какую силу надо?

Но мы то знаем на вопрос ответ
О главном часто спрашивать не стоит:
Любовь! Её сильнее в мире нет
И даже скромное усилие она удвоит

3.
На улице галдеж и суета
Толпа течёт мимо двора.
Пойду за ней и посмотрю, куда
Идут соседи с фарисеями с утра

Покуда шёл, спросил законника:
Случилось так - вернулся благоверный,
Застал жену с любовником
И поднял шум, характер скверный...

Любовник смылся, все вниманье ей
Теперь до Храма двинулся народ
Исполнить, что заповедал Моисей
И это точно будет не развод

Толкались, гоготали на ходу
Зеваки и законники тащились к Храму
Несчастная с трудом скрывала наготу,
Но не она тут добавляла срама

"Камнями, до крови, чтоб не повадно!
До смерти, кровью тут не искупить!"
Идущие судили находу, оно и ладно
Не сложно ведь с утра кого-нибудь забить

Серьёзные мужчины не болтали:
"Попрали заповедь, нельзя спустить
Не даром Богом дадены скрижали,
Коль грех допущен -грешнику не жить"

За нами к храму увязалось тьма
Подробности греха передавались быстро
Толпа бушует, взведена весьма
Глядишь и вспыхнет праведности искра

У храма на ступенях человек. Кто он?
За спинами не вижу, потолкаюсь
Я думал женщину вели в синедрион
Ошибся я, знать грешен, каюсь

Бедняжку бросили в песок,
У всех в руке заветный камень
Один за Бога, за закон бросок.
Грех нужно бросить на алтарный пламень!

Пролез вперёд, нашёл лазейку
А Тот сидит, рисует на песке
"Учитель! Вот прелюбодейка!
Достойна смерти, камень уж в руке!"

"Ты учишь правде и закон толкуешь!"
Так вот кто Он! О нем весь город говорит
"Скажи нам слово! Что ты там рисуешь!?
Она признала грех, поэтому молчит!"

Пыль медленно ложится, градус ниже
Все взоры на Него. Рисует и молчит.
Он смотрит на неё. Его впервые слышу:
"Бросает пусть кто вовсе не грешит!"

Вот это поворот, да кто ж найдётся!?
Спросивший замер как сраженный
Толпа услышала, стоят, никто не шолохнется
Судья теперь не он - он осуждённый

И стыдно стало, а камни, как улики
И горе-палачи, согнувшись расползались
Затихли о законной казне крики
Лишь Он и женщина остались

Смотрю, Он встал, рисунок стёр ногой
"Где обвинители твои? Никто не судит?
Я тоже не сужу, иди, покайся, Бог с
тобой.
Греха пусть в жизни у тебя не будет"

Когда другого хочешь наказать за грех
И камень обнаружится в твоей руке
Спроси себя, ты праведнее всех?
А камнем лучше тресни по своей башке

1. НЕ ПЕРЕБИВАЙ

Не перебивай,
я дышала беззвучно год.
Я б письмо написала,
Но кто же его прочтёт.
Если б каждый видел
В других половину слов,
Этот мир обратился бы в сад,
где трава – любовь.

Не перебивай,
Мы почти не знакомы,
Ты удивлён?
Мы как уши – не видим друг друга,
Хоть слышим звон…
Даже ночью, когда мы растенья
И мотыльки –
Мы почти не знакомы,
Как берега реки…

Не перебивай…
Умоляю…
Не перебивай…
Можешь трогать меня и качать за край –
Колыбель нашей речи –
Не перебивай -
Слух как способ подняться над…
Суетой. Поменять масштаб.
Не перебивай.
Постой...

Мы не птицы, но речь – это крылья глаз.
Что ответишь?
Спишь…
Хорошо…
Хорошо, что не в этот раз…

2. ЗАКОН ТЕРПЕНЬЯ

Жить по уму и не сойти с ума…
Создать любовь и не терять с ней связи…
Ты знаешь, как жестока тишина,
Когда в неё кончаешь раз за разом…

Когда она берёт твои ключи –
От дома, от машины, от тетради…
Когда она внимательно молчит.
Когда она молчит не па‌узы ра‌ди.

И всё, что от души нагородил –
Какие-то миры и притяженья,
События, эпохи, корабли –
Оставило фанто‌мный привкус жженья…

Жить по уму и не сойти с ума…
Создать любовь и не терять с ней связи…
Ты знаешь, как жестока тишина,
Когда в ней умираешь раз за разом…

Её прозрачный гибкий силуэт
Блуждает в зоне бокового зренья.
От мастерства исходит тёплый свет.
От тишины – открытое горенье.

Но ру‌копись пройдет через огонь,
Сквозь о‌быски, архивы и забвенье –
И не сгорит.

Таков её закон.
Физический закон –
Закон терпенья.

3. НЕ БУДИ МАЛЫША

Не буди малыша.
Я едва успокоил вчера.
Он вернулся с прогулки, душа нараспашку...
дыра –
Да, ему перепало от чьих-то случайных щедрот,
И колючей обидой, как клеем, был вымазан рот…

Не буди малыша. Не буди...
Он забился в глубины груди.
Кофе хочешь?..
Со взрослым пока посиди.
Не буди.

Знаю, ты не привыкла, у взрослых такое лицо,
На котором нет солнца и бега по лужам трусцой…
Ты приходишь к нему, а меня пропускаешь, спеша…
Не буди малыша.
Я прошу.
Не буди малыша.

Закурю?..
Ты сегодня как будто не та…
Дай поближе тебя рассмотрю…
где твоя нагота?..
Ты вернулась с работы, душа нараспашку, дыра…

Твой малыш тоже спит?..
Хорошо.
Не буди малыша до утра.

В это утро Кунцево пахло сосной и вчерашним дождем. Я шла по Кастанаевской, и влажный воздух после грозы оседал на коже тонкой, прохладной пленкой. Глаз цеплялся за контраст: за стеклянными спинами новых высоток, уходящих в седое небо, угадывался плотный, неровный строй сталинских домов — молчаливых свидетелей эпохи, выкрашенных в теплый, выгоревший на солнце абрикосовый цвет.

Слух улавливал привычную симфонию спального района. Где-то вдалеке басил грузовик, над головой, с шелестом разрезая тучи, заходил на посадку самолет, а под ногами, прямо у тротуара, ворчливо переругивались воробьи из-за корки хлеба.

Свернув в сторону Москвы-реки, я вдруг почувствовала густой, маслянистый запах жареных пирожков, который, кажется, неистребим ни временем, ни модой на здоровое питание. Он тянулся от маленького ларька у остановки, смешиваясь с бензиновым ароматом проезжающих машин. Купила один, обожгла пальцы и язык. Тесто было пресным, но в сочетании с ливером и этим моментом — когда жуешь, глядя на плывущий по реке теплоход «Ракета», — вкус становился невероятно правильным, детским.

Дальше, в пойме реки, ноздри защекотало речной сыростью, тиной и прелыми листьями. Я вышла к воде, к Филевскому парку, который отсюда, с кунцевского берега, казался сплошной зеленой стеной. Было тихо, только где-то слева, со стороны старого русла, доносился приглушенный стук колес электрички, идущей на Белорусский вокзал.

И вот тут пришло оно — осознание. Я стояла на высоком берегу, там, где когда-то шумело древнее городище, где позже купцы строили дачи, а потом здесь решалась судьба обороны Москвы. Перед глазами — новенькие, сверкающие намытыми боками яхты у причала, разноцветные мячи на спортивных площадках. А стоило повернуть голову — за спиной оставались вековые парки, уходящие вглубь материка, к Рублевскому шоссе.

В этот момент время здесь перестало быть линейным. Я чувствовала его слои. Слышала гул современности, вдыхала запах вечности от мокрой листвы, видела архитектуру ушедшего века и пробовала на вкус дешевую, но искреннюю радость жизни.

Это и есть Кунцево. Место, где бетонное ухо новостройки слушает шепот старых сосен, где в шум спального района вплетается тишина дикого берега, и где, стоя у воды, вдруг понимаешь, что этот город — живой организм, который дышит, помнит и ждет.

Критик

Он пришёл домой поздним вечером после презентации романа. Бросил сумку на пол, разделся. Хотел было отпихнуть ногой кошку, которая ластилась и мяукала, прося накормить её, но не стал.
Сразу сел за компьютер. Ему нужно было написать рецензию на рассказ и отправить её.
Он знал автора. Видел её на литературном семинаре. Восемнадцатилетняя девчонка, не особенно симпатичная, полноватая, одевалась скромно, неразговорчивая, руки постоянно держала скрещенными на груди, взгляд потупленный, блуждающий, не могла смотреть на кого-то прямо больше пяти секунд.
Он знал, как с ней теперь поступит. Начал писать:
«Кот с душой человека». Само название совершенно неказистое, не обещающее ничего интересного. Как, собственно, и оказалось.
«Бесшумно приблизившись, Я ринулся на него. Минуту спустя Я держал в зубах его безжизненное тельце. От голода сводило живот, кружилась голова. Я мог бы съесть его сразу, но голоден был не Я один, поэтому Я отнёс воробья Хозяйке» — кто-нибудь, подарите ребёнку словарь синонимов. Если она не может придумать, как заменить местоимение, то дальше читать страшно.
«Вскоре тревога начала мелькать на их лицах, а в разговорах постоянно стали слышаться слова «война», «немцы», «фашисты». Хозяин, строгий и жёсткий мужчина, собрав вещи в небольшой мешок, собрался уходить воевать» — нет! Нет! Пожалуйста, не надо! Только не очередная бездарность, которая решила, что, приплетая в свою писанину Великую Отечественную войну, ей везде откроют дорогу! Я даже молчу про штампы и новые повторы в одном этом куске.
«А, Василий, ну, теперь ты за старшего здесь! Береги моих девчонок. Ты теперь за них в ответе. А я их буду защищать по-другому» — девочка, у нас нет телефона, чтобы ты могла позвонить домой и попросить забрать тебя обратно на твою планету. К чему это я? Люди на Земле так не говорят, тем более с котами.
«Мяу, — сказал я в ответ, что означало: «Хорошо, Хозяин, не беспокойся» — в Америке есть переводчик с собачьего — Цезарь Миллан. А у нас образовался переводчик с кошачьего. Уверен, что эти знания ей пригодятся в сорок лет, когда она будет править стаей бродячих котов.
«Вскоре над домами стали летать огромные железные птицы — самолёты» — откуда этот кот знает, что такое самолёты? И как мог быть уверен в том, что их делают из железа? Хотя вообще-то из алюминия. Автор — учи матчасть и коту своему это накажи!
«Она спускалась в подвал с детёнышем в одной руке и мною — в другой. Начался голод. Еды не хватало. Людей в подвале становилось с каждым днём всё меньше» — так речь о подвале в частном доме или об общественном бомбоубежище? Автор — определись уже! Кроме того, с животными в бомбоубежища не пускают.
«Однажды кто-то сказал Хозяйке, что можно сварить кота. Я вжался в её ногу и с опасением стал всматриваться в тех людей. Хозяйка ответила, что это не кот, а член семьи и помощник, и убить меня она не даст» — а кто бы у неё ещё что-то спрашивал в войну и голод?! Отбили бы и съели.
«Тогда в нас полетели камни. Один попал мне в спину. От боли потемнело в глазах, но я успел запрыгнуть на свой балкон. Мурке повезло меньше — камень попал ей в голову, она упала. Двое мужчин с жадностью схватили её и унесли. Я ничего не МОГ сделать: от боли в спине я не МОГ подняться на лапы» — снова разлад. Либо в кота попали камнем, он не мог пошевелить лапами, следовательно, запрыгнуть на балкон у него не вышло, и его тоже сожрали, либо по нему промахнулись. Теперь до кучи подъехали ещё и проблемы с логикой. Опять же — повторы и штампы налицо.
«Хозяйка решила, что выпускать меня на улицу опасно, и начала сыпать хлебные крошки на балкон, чтобы я ловил птиц и мышей там» — прощается ли восемнадцатилетней девочке незнание того, что в голодное время люди съедают и крошки, а воробьи сами порой залетают в дома из интереса? Голосую против — не прощается. В литературе нет места таким ошибкам. Тем более для людей, которые решились покуситься на тему войны 1941–1945 годов.
«...чтобы ЭКОНОМИТЬ тепло» — ох, и какие же умные слова знает наш котяра.
«наблюдал за нами ИЗ угла» — да, вот прямо из самого угла. Один глаз с одной стороны угла, второй — с другой. Ох, когда это уже кончится?!
«С диким криком и шипением я бросился на крысу, когда она была уже рядом с кроваткой. Мы вцепились друг в друга зубами и когтями, пытаясь нанести решающий смертельный удар. От шума и детского плача поднялась Хозяйка. Увидев крысу, она схватила стоящую в углу лопату и бросилась мне на помощь, перерубив злодейку. За секунду до смерти крыса вцепилась острыми, как бритва, зубами мне в горло» — слишком много словоблудия в напряжённой схватке. Из-за этого сцена выглядит совсем не напряжённой. Наверное, это у автора такой новаторский художественный приём. Два пальца вниз за фантазию.
«Мой рот сразу наполнился чем-то горячим и солёным» — чем-то?! Серьёзно?! Кот, который ловил крыс и воробьёв, сразу не отличит вкус крови?! Он что — аутист?!
«Щека была мокрая и солёная, как и кровь у меня во рту» — а, вот теперь он вспомнил, что такое кровь. Гениально!
«К утру я ушёл на радугу» — а кот-то, однако, ирландец. Или, может, речь тут о Вальхалле, чтобы уж совсем зашкалил уровень пафоса?!
«Хозяин, я выполнил своё слово» — выполнить можно обещание, а слово держат (сдерживают). Я напишу докладную на учителя русского языка, который обучал автора.
«Хозяйка отнесла моё тельце на овраг, возвышавшийся недалеко от дома, и закопала его под молоденьким деревцем» — и откуда же это наш кот знает такие подробности, раз только что протянул лапы?! Кто теперь вообще рассказчик истории, если фокальный персонаж приказал долго жить?! Автор такая: «Фокал? Не, не слышала».
«Над ямкой она поставила наспех сколоченную из двух досок табличку с именем Василий» — а оформлять сделанную надпись в кавычки кто же будет? Я?
«Знаешь, иногда и у котов бывает душа человека» — финальная фраза, закольцованная с названием? Хм — где-то я такое уже видел... Ах, да — везде!
Слава Богу, эта пытка закончилась. Что могу сказать? Решительно ничего хорошего. Наивная малолетняя девочка решила поиграть в литературу, а лучше бы продолжала забавляться с куклами. Хотя и последним я не завидую.
Весь остаток дня моё лицо будет перекошено от всего того сиропа, что мне тут налили в попытке то ли умилить, то ли выдавить слезу.
Сам рассказ прост, как три копейки. Элементарная игра на чувствах читателя к животным и уж совершенно неприкрытая попытка выехать на теме Великой Отечественной войны. Деточка — то, что ты приплела в свой рассказ войну, ещё совершенно не делает его гениальным. А если ты считаешь иначе, то элементарно позоришь память тех людей, которые страдали и умирали в те годы.
Работа откровенно слабая, если не сказать — ленивая.
Помимо всего вышеперечисленного, оформлена она на соответствующе низком уровне. Чего стоят одни только отступы в началах абзацев и двойные пробелы. В прочие проблемы текста даже вдаваться глубоко не хочется — поверхностно я их уже описал выше.
Уж не знаю, была ли здесь замашка на искусство. Пока не наблюдаю даже сколько-нибудь сносной попытки».
Он открыл электронную почту и ввёл email организаторов конкурса в поле адресата.
Собрался прикрепить к электронному письму отзыв, но ему на колени запрыгнула кошка и начала ластиться и мурчать.
— Что? — сказал он ей. Потом взял кошку и спустил на пол.
Она повернулась к нему и мяукнула.
— А мне каково?!
Кошка муркнула дважды в разных тонах.
— Ещё скажи, что я не знаю, как это делается. Видишь стену?! Видишь?!
Он указал пальцем на стену квартиры, где висели грамоты и дипломы разных литературных семинаров и фестивалей, где он принимал участие в качестве критика. У стены стоял шкаф с медалями и двумя призовыми статуэтками.
— Пять лет! Пять лет работы над романом! А они... А-а, какого чёрта... — говорил он уже себе под нос, набирая текст электронного письма.
Кошка снова запрыгнула ему на колени, в этот раз сразу легла на них.
Он смотрел на неё недолго. Кошка мурлыкала и царапала его когтями в попытке погладить. Он снова открыл файл с текстом рассказа и просто смотрел на него, не читая. Потом глянул на стену с наградами. Так и переключался с одного на другое.
Затем глубоко вдохнул, долго выдыхал, переходя при этом на гортанное рычание, потом создал новый файл на компьютере и принялся писать другую рецензию.
«По названию — лучше бы всё же придумать что-то пооригинальнее. Хотя, в целом — текущее тоже неплохо.
С котами — это нечестный приём. Всё равно, что допустить к участию в конкурсе наравне со взрослыми десятилетнего ребёнка. Понятно, что именно ему будут отдано предпочтение.
«...Я ринулся на него. Минуту спустя Я держал в зубах его безжизненное тельце. От голода сводило живот, кружилась голова. Я мог бы съесть его сразу, но голоден был не Я один, поэтому Я отнёс» — очень много повторов «Я». Но, вероятно, — это художественный ход. Коты ведь по натуре эгоцентрики. Но тем не менее.
«Она ласково провела рукой по моей спине и сказала: «Спасибо, Василёк». Пойманного воробья хватило на скудный бульон, который женщина разделила поровну» — о, неплохой поворот. Значит, оба находятся в экстремальных условиях. Интересно — в каких именно и что дальше?
Как выяснилось, речь о войне 1941–1945 годов. Мне всё же кажется, что тема уже довольно затёртая. Можно ведь придумать и что-то иное. К примеру, глобальный экономический кризис, всеобщая анархия, из-за которой мать с ребёнком и котом уезжают в глубинку и селятся в единственном оставшемся доме деревни.
«Вскоре над домами стали летать огромные железные птицы — самолёты» — вряд ли кот знает, что эти птицы называются самолётами или что самолёты сделаны из металла. Можно было просто назвать их «огромными блестящими птицами».
«Она спускалась в подвал с детёнышем в одной руке и мною — в другой. Начался голод. Еды не хватало. Людей в подвале становилось с каждым днём всё меньше» — судя по описанию, речь не про частный дом с подвалом, а про общее убежище. Насколько мне известно — животных в такие не пускали. Хотя это, вероятно, уже совсем придирки. Ну, или можно списать на исключение.
«Мурке повезло меньше — камень попал ей в голову, она упала. Двое мужчин с жадностью схватили её и унесли» — проняла жалость на этом моменте. Говорил же — с котами это нечестный приём.
«Я ничего не МОГ сделать: от боли в спине я не МОГ подняться на лапы» — повтор «МОГ». И как тогда у кота получилось запрыгнуть аж на балкон? Может, камень прилетел как раз, когда кот был в прыжке? Хотя, если так и было, то почему у него не сбилась траектория прыжка? Тогда это стоит уточнить или же переделать отрывок. Например, камень попал в кота уже тогда, когда он только-только запрыгнул на балкон.
«...наблюдал за нами ИЗ угла» — всё же из-ЗА угла.
«Мой рот сразу наполнился чем-то горячим и солёным... Щека была мокрая и солёная, как и кровь у меня во рту» — странновато выходит. То он рассуждает так, словно не знает вкус крови и что это такое вообще, то потом он вдруг знает. Выходит небольшой диссонанс.
«К утру я ушёл на радугу» — интересно, почему автор выбрала именно радугу? Кот из рассказа — ирландец?
«А разве котов хоронят?» — да ещё как хоронят! Это же друг!
«Знаешь, иногда и у котов бывает душа человека» — сентиментальная закольцовка последней фразы и названия.
Рассказ получился очень хороший. Короткий, простой, ёмкий и самое главное — добрый. Хоть и про войну, но без пафоса, как часто поступают с этой темой. Язык понятный, слог приятный. Автор умеет доносить свою мысль и рисовать картинку словами.
Не хватило сцены, где кот попадает к райским вратам, а апостол Пётр ему говорит: «Ты достоин войти в царствие Божие, ибо у тебя человеческая душа». Тут я перегнул, конечно. Но в этом виновата автор — про котов ведь писала».
Он закрыл файл со второй рецензией, снова открыл электронную почту и пять минут смотрел на неотправленное письмо.
Из его глаза выкатилась слеза. Он стёр её с лица пальцем, а палец обтёр о штаны. Затем загрузил в письмо файл со второй рецензией.
— Неудачник, — сказал он, потом нажал кнопку «Отправить письмо».
Сразу после этого встал из-за стола, пошёл к холодильнику и налил себе порцию чистого яблочного бурбона со льдом.

Гори костёр

Проходит страсть,
Но чувства остаются.
Костёр не гаснет,
Заживо сгорев.
Он отдаёт тепло
Сердцам влюблённых
На всю оставшуюся жизнь.
Зимой холодной
Костёр согреет,
Во тьму ночную
Осветит путь.
И на душе
Становится теплее,
Когда на угли
Начинаешь дуть.
Порой ненастной,
Осенью дождливой,
Я грею руки
У костра любви.
А жарким летом,
Песнями воспетом,
Сильнее солнца
Мой костёр горит.
Гори костёр,
Сияй врагам на зависть,
Друзьям на радость
На святой земле,
А я немного
Дров подброшу в пламя
И будет долго
Мой костёр гореть.

Горит, на землю ниспадая

Горит, на землю ниспадая,
Точёная кленовая заря.
Извечная печаль берёзового края
Влетает в душу ветром января.

Летят, уныло с Родиной прощаясь,
Но только почему-то без меня,
Гонимые судьбой и ветром стаи
В чужие, неуютные поля.

Давным-давно за этим косогором
Я с завистью смотрел на журавлей,
Но ты, моя утраченная юность,
Прошедшего нисколько не жалей.

Я вырос здесь. И я не променяю
Клокочущую песню глухаря
На сладкое многоголосье рая
И звание высокое царя.

С росою вместе скошенные травы
Твою мне высказали боль,
И пламенем объятые дубравы
Мне передали твой огонь.

Я верю. Грусть растает
В глубоком взгляде голубых озёр,
И я еще, быть может, не однажды
Приду на твой негаснущий костёр.

Прости, что я не завалил цветами
Твою неугомонную печаль.
Я просто для тебя сошью словами
Из васильков прозрачную вуаль.

И ближнему, и врагу

Звучат соловьиные трели,
Идёт в наступление день.
Пургой тополиной метели
Размазаны свет и тень.

Года спрессовались в недели,
Их скрыла времени пыль.
Они, как гроза, отшумели,
И стали как сон и как быль.

А птицы всё так же щебечут,
И так же дымят тополя.
А звёзды в бледнеющем небе
Всё так же загадку хранят.

Зовут за собой в неизвестность,
Срывая с лица, как чадру,
Таинственную завесу
В непонятом нами миру.

День прожитый совсем не похожий
На тот, был который вчера,
А ты, как случайный прохожий,
В лесу заблудившись с утра,

Идёшь по неведомым тропкам,
Не зная, зачем и куда,
Как русло себе пробивает
По жизни живая вода.

А мимо проносятся вихри
Тобою истраченных чувств,
И катят медленно волны
Ошибок тяжёлый груз.

Они остаются в прошлом,
Как галька на берегу,
В пути облегчая ношу
И ближнему, и врагу...

1 Морской бой

Моряки полуночи во всяком
случае подобных нам не счесть,
отдаёт черёмухой присяга
первому попавшемуся честь,

мало будет, сколько ни налейте,
на рожон полезли неспроста,
разметав флотилию на рейде
по краям тетрадного листа,

драят и гребут такие цацы,
несмотря на клёш и бравый вид,
стоит ли салагам затеваться,
если однопалубный убит,

«километры» скажешь вместо «мили» -
тут же словишь «машкой» по балде,
все давно друг друга победили -
видишь, сколько мусора в воде,

чайки разбазарились, как шлюшки,
встречная волна берёт на понт,
и не привыкать в горящей шлюпке
догонять дырявый горизонт.

2 Праздник дурака

И на тех, которые рычат,
положиться было бы не лишним,
чёрным соком пачкают рычаг
для упора выбранные вишни,

мы увязли, милая, в борьбе,
тишиной зловещей огорошен,
думаю всё время о тебе -
потому что надо о хорошем,

мы давно последние с витрин,
новому царю скажи на милость
мысль порой вещественна, смотри
что с державой нашей приключилось,

лучше бы зайти издалека,
или затеряться на вокзале,
где цыплёнок против табака -
как в дорогу куры наказали,

на испуг ревнители Бейрут,
пробуют на зуб, мели, Емеля,
мир погряз во лжи, и ты мне, Врут -
бесконечный Первое апреля.

3 Клоун

Когда-то упирался рогом я
откладывая на пропой,
как Вий закрыв глаза на многое,
и в зоне прозябал слепой,

какую только дрянь ни пили мы,
где вытворяли что потом -
факиром девушки попилены,
удавлен хохотом питон,

соратники, как дрожжи дружные,
почти самим себе конвой,
уставшие грозить оружием
системы молча-тыловой,

набиты давними обидами,
подтягиваются в зенит,
где ночь конструкцией невиданной
не потрясает, а звенит.

где к звёздам впору притереться и
под купол рыжий человек,
взлетев без лонжи, на трапеции
завис, не поднимая век,

весь мир завистливый, ментоловый,
за ним перевернулся вдруг –
легко и просто, с ног на голову,
не очень-то смертельный трюк,

как долго и какими тропами
ещё плутать придётся нам,
и рыжий, в памяти закопанный,
не раз перевернётся там.

НОМИНАТОР АЛЕКСЕЙ СВИНУХОВ г САМАРА

Шёл тысяча девять сот шестьдесят третий год. Саша и Вера только что поженились. Они работали в одной геологической компании и постоянно ездили в экспедиции. Но сейчас им дали отпуск и они правильно им воспользовались. Тем более откладывали свадьбу ежегодно. Народу было мало, только все коллеги с работы. Родственники жили далеко. Причём у Веры родители были лесники и жили непосредственно в самом лесу в деревянной избе. У Саши родители жили на дальнем севере, тоже лишний раз не поедешь в гости. А познакомились молодожёны в рабочей экспедиции на Байкале, несколько лет назад.
Отпуск пролетел восхитительно! Молодожены ходили в кино, театры, катались на пароходе, одним словом отлично провели время. Жили они в семейном общежитии, предоставленном от работы. Дни неслись, время летело, молодая жизнь набирала обороты. Но и внесла свои коррективы, как и положено природе.
Осенью и без того тоскливо, мрачно, уныло. А тут ещё и Вера плохо себя почувствовала. Поскольку через неделю нужно было ехать в очередную экспедицию, а Вера была безумно щепетильной в вопросах здоровья. Она незамедлительно пошла к врачу. В результате чего и узнала, что ждёт малыша. Если сказать что Саша и Вера обрадовались, думаю, совру. Нет, конечно же, они любят детей и рады бы были, если, к примеру, малыш появился чуть позже, просто сейчас предстояла экспедиция в довольно суровые места. Поэтому молодожёны были немного ошарашены новостью. Тем не менее, жизнь есть жизнь и они смирились. Конечно же, они оба поехали в экспедицию, просто взяли побольше теплых вещей для Веры и запасные лекарства на всякий случай. К сожалению, для Веры, в экспедиции она пробыла пару месяцев. Токсикоз был настолько сильным, что её отстранили от работы, и она приехала назад в своё общежитие. Первое время она отходила. Затем, когда здоровье стало получше, Вера поехала к родителям. Да так там и прожила до самых родов. В заботе, ласке, да на свежем воздухе. Роды прошли успешно. На свет появилась очаровательная кнопочка. Бабушка сразу назвала её Люськой. Сказала это значит Люся, ласковая, любимая, ласточка наша будет. Вера не возражала. Только через неделю Саше отправили телеграмму, что родилась дочь. Ведь в лесную чащу, почтальон приезжал редко. Когда исполнился годик Люси, Вера засобиралась в город. Говорит всё, больше не могу, пропустила уже две экспедиции. На что жить будем. Саша нас не потянет. Родители не возражали, они так сильно полюбили Люську, что даже в какой-то мере были рады, что Вера уезжает одна. Бабушка Сима смотрела на спящую внучку и приговаривала:
- Ничего, Люся! Не бойся! Проживём. Ты и не почуешь, что матери то нету.
Так бабушка Сима начала воспитывать внучку. А дед всё чаще уходил по делам.
В советские времена в обязанности лесника входил, контроль за выделенным участком лесного фонда. Также в задачи входили лесохозяйственные работы: уход за молодняком, прочистка, прореживание, подготовка древостоя к сплошной вырубке. Дела занимали всё время. Но когда поздно вечером дед Мартын приходил домой, всегда Люсе пел песенку:
- Кто сказал, что счастья нету,
- Это просто ерунда!
- Люське я принёс конфету,
- Наша внучка ведь звезда!
И хотя внучка была совсем мала, и не ела конфет, дед всё равно приносил, потом с женой за чаем кушал за здоровье внучки. Люся всегда слушала песенку внимательно и улыбалась. Видимо скучала по деду.
Утром дед Мартын снова уходил по делам, а баба Сима и внучка Люся оставались ждать его дома.
Повседневная работа лесничего была немыслима без помощи сельчан. Местные жители занимались лесными посадками и уходом за культурами, окашиванием молодняка, заготовками хвойных лапок для хвойно-витаминной муки, сбором семян и лекарственных растений, плели корзины.
Так шло время. Быстро. Неумолимо, безжалостно. Люсе исполнилось уже пять лет. За это время родители брали её несколько раз в город. Но она там сильно болела и её тут же привозили на вольные хлеба, как говорил Саша. Но Люся была уже не одна, у нее родился брат Степан, который проживал с родителями. Им было очень совестно, что дочь растет не с ними и поэтому, сына решили растить сами. На тот момент им дали двухкомнатную квартиру от работы, экспедиции закончились. И Саша с Верой работали в городе, писали диссертации. Сын ходил в садик. Обычная, советская семья.
Тем временем Люся росла необыкновенно любопытным ребёнком. Она с малых лет возила деду обед. Причём на лошади верхом. Ничего и ни кого не боялась. Бабушка Сима только и успевала ахать и охать за её здоровье. Но всё шло благополучно. Обычно баба наложит обед в деревянные чашки, да в платок завернет. Тут же кличет лошадь Белянку, затем посадит внучку с провизией на лошадь и скомандует:
- Эй! Белянка! Вези Люську к деду!
Лошадь покорно выполняет задание. Затем дед берёт обед, обнимает внучку и командует своё:
- Ну, Белянка! Марш домой!
И лошадь так же покорно выполняет просьбу деда.
Люсе было совсем не скучно. Наоборот, даже очень весело, чего не скажешь порой о её бабушке и дедушке. А всё из-за того, что Люська много хулиганила, была абсолютной пацанкой. Могла притащить домой диких гусей за шею. Могла наловить птиц и принести домой, посадить в наспех ей же и смастеренную клетку. Бабушка только и успевала возмущаться и освобождать зверей. Но со многими зверями и птицами Люська дружила. Однажды почтальон привёз посылку. Люси дома не было. Уходила по ягоды с собакой Решкой. В посылке были мандарины. Диковина для лесных жителей. Бабка Сима поставила ящик под кровать и ушла в лес за щавелем для супа. В это время вернулась Люська. Села на кровать, начала качать ногами и есть ягоды. И тут же сильно ударилась об ящик.
- Ой! Ой! Кто под мою кровать доски нанес?! Возмущалась Люся.
- Ах! Это не доски! Это ящик! Так-так и что там? С любопытством интересовалась Люся. Она открыла ящик, увидела в нем оранжевые мячики. Ей и в голову не могло придти, что это съедобные фрукты – мандарины. Она понюхала один, подумала:
- Ну и запах! У нас елки и сосны и то лучше пахнут. Надо бы их закопать. Не хочу их нюхать. Так как у них в доме были большие вазоны с растениями, Люся скумекала быстро. Она оставила на всякий случай несколько штук мандаринов, а остальные закопала в вазоны.
Пришла бабушка Сима. И с порога радостно спрашивает:
- Ну, что Люсенька, поди, уж нашла родительский подарок то? Мандаринчиков они тебе прислали. Затем зашла в комнату и увидела, что их осталось всего пять штук.
- Люся, ты, что все съела? Господи, нельзя! Аллергия будет. Ты же их никогда не пробовала. Забеспокоилась бабушка.
- Нет. Я ни ела не один. Я угостила всех лесных жителей. Соврала внучка.
-Но я подумала это мячики несъедобные. Засмущалась Люся.
Тут Серафима схватилась за голову.
- Ох, ты и голова садовая! На вот попробуй, очень даже вкусно и полезно. Сима очистила мандарин и протянула внучке.
Люся была не в духе. Она сильно нахмурилась, сжала пальцами левой руки нос и быстро съела дольку мандарина. Затем сказала:
- Эти мандарины, такие же, как мои родители, появляются редко, и пахнут резким запахом чего – то странного. И тут они с бабушкой рассмеялись. Вскоре об этой истории все забыли. Лишь спустя пару месяцев бабушка при уборке дома почувствовала неприятный запах со стороны огромного вазона, где росла декоративная пальма.
- Как странно! Росла себе росла кучу лет. А тут решила сгнить. Эх! Наверное, улила я её. Вот дед вернется, вынесем, поменяем землю. Вечером, когда пришёл Мартын, они так и сделали. Еле вытащили вазон в сад и перевернули. Внучка в это время спряталась под кровать, видно чуяла предстоящие разборки.
- Что это? Удивился дед Мартын?!
- Никак гнилые мандарины. Ответила бабка Сима.
У них даже пропал дар речи и они, молча, пошли домой. Сима тут же выкрикнула:
- Люська! Ах, ты Люська такая! Ну, зачем соврала-то? Ну не хотела ни ела бы, зачем портить цветок и фрукты.
В этот раз внучке конечно досталось. Ну, надо полагать было за что, тем более в такое сложное время жизни.
Потом деда стали чаще вызывать в деревню, то по одному вопросу, то по – другому. И он стал возить ей книжки из сельской библиотеки. Чтобы не было время на ерунду. И ведь Люся втянулась. Стала учить буквы, читать. И всё сама. Бабушке было некогда. Так пролетели весна и лето. Один раз приезжали родители с братом. Но они были сами по себе, Люся сама по себе. Вернее вся в книгах. Как-то брат спросил:
- И не надоело ли тебе читать? Пошли лучше на речку сходим.
Люся не очень жаловала брата своим вниманием, ведь в глубине души, она переживала, что он живёт с родителями, а она тут. Пару раз, конечно, они ходили и на речку. Но общение сводилось к минимуму. Люся чаще отвечала:
- Я занята. Видишь, читаю умные книги. Я буду учителем! Уверенно говорила Люся.
На что брат смеялся:
- Учителем зверей и птиц?! Или быть может учителем лягушек на болоте?! Смеясь, продолжал Степан.
Так пролетело лето. Родители и брат уехали. Жизнь шла своим чередом, пока в один из августовских дней, дед не ошарашил новостью внучку и бабушку.
Дело вот в чём. В те времена очень много народа училась на обычные рабочие профессии. Вот и лесной техникум в этом году выпустил много студентов. Выпускников распределили по всему округу. И деда Мартына пригласили в сельсовет на разговор.
- Ну, Мартын! Спасибо тебе! Пожимали ему руку. Хвалили, обнимали.
- Видишь ли, какое дело?! Пора тебе на пенсию. Глянь сколько выпускников то. Пущай трудятся. Опыта набираются. Вам будет лучше в деревне. Жильё дадим по высшему разряду. Дом большой, просторный, всё есть. И мебель даже. Заходи и живи.
Мартын вернулся домой раньше обычного и с порога заявил:
- Люська, собирай монатки. Да бабке помоги. Уезжаем мы. И спустив кепку на глаза присел на крыльцо.
Делать нечего. Вскоре завсегдатые жители лесной опушки, переехали в деревню. Жизнь пошла новая, другая, размеренная. Так и наступила осень. Люське было уже шесть лет. Она вставала рано и любила смотреть в окно, как ребятишки идут в школу. Так продолжалось с неделю. Затем не долго думая, Люська в один из дней тоже отправилась в школу вместе с другими первоклассниками. Пришла и уселась на последнюю парту. Народу в классах было много и первоклашки не обращали внимание, кто есть кто. Звонок на урок звенел дольше обычного, заела кнопка. Вскоре он затих, и учитель вошла в класс. Так как она детей плохо знала, то ежедневно делала перекличку:
- Абросимова? Тут я.
- Баландин? Тут
- Вешнякова? Здесь.
И так продолжалось до конца списка. Затем Анна Петровна остановила взгляд на последней парте. За ней сидела совершенно не знакомая девочка. В обычной, домашней одежде. Голова вся была в кудряшках, волосф чёрные как смоль. А личико белое, белое, как парное молоко.
- А как твоя фамилия? Я что опять кого – то пропустила? Удивилась учительница.
- Я, Верховцева Людмила Александровна! С гордостью произнесла Люська и встала по стойке смирно. Это она прочитала в одной из книг, как приветствовать учителя.
- Ясно. Но в журнальном списке тебя нет. Ты новенькая? Не припомню что-то совсем. Даже в деревне не помню, чтобы тебя видела.
- Ребята тоже удивлялись, переглядывались и пожимали плечами.
Тогда учитель позвала техничку, чтобы та привела завуча или директора.
- Ничего, разберемся! А пока начинаем урок. Более спокойным тоном произнесла Анна Петровна.
Через мгновение прибежала завуч по учебной работе Ирина Викторовна.
- Где новенькая? Я тоже не в курсе!
Люся смело встала из-за последней парты, подошла к доске и отрапортовала:
- Верховцева Людмила Александровна! Шесть лет от роду. Родилась и росла в лесном массиве «Дубрава». Переехали в деревню «Малахитово», по случаю ухода деда на пенсию. Живём тут неделю. Люська говорила так громко, почти кричала, а ребята закрыли уши. Затем Люська закончила говорить, вздохнула и замолчала, ожидая следующих коварных вопросов.
- Всё предельно понятно, милое дитя. Но есть много вопросов. Сейчас иди домой, а вечером мы с учителем и директором к тебе заглянем.
Люська нехотя поковыляла домой. Не успев дойти, услышала шум:
- Я же говорил, деревня эта до добра не доведёт! Ну и где она? Теперь уж украли или на речку ушла. Беспокоились бабушка и дедушка.
- Тута я! Я в школу ходила! Уныло произнесла Люся.
Затем она всё рассказала, как было, до последнего слова завуча. А вечером к ним приходили со школы. Сначала сказали, что внучка мала, надо подождать ещё годок, а там и в школу запишут. Но Люська тут же взялась читать вслух любимую книгу про лесных зверей. Директор обомлела, остальные не меньше. Ведь многие ребята в школе ещё только учились читать по слогам. Посовещавшись, решили дать Люське испытательный месяц в первом классе. По истечении, которого, либо она остается в школе, либо уходит и дожидается следующего года со сверстниками.
Думаю, что вы уже догадались, внимательные мои читатели?! Конечно же, Люся не только справилась с поставленной задачей, но и обогнала весь класс по развитию и смекалки. А так же ещё сама многим помогала учиться читать и писать. И, конечно же, она всегда, при всяком удобном случае, повторяла, что непременно будет учителем.
Не буду вас более утомлять развитием всех полных событий. Скажу только то, что Люська, а ныне Верховцева Людмила Александровна, не только стала учителем русского языка и литературы, но и продолжаем успешно работать и в наши дни. От меня лично, низкий поклон ей и долгих лет жизни.

Иду по набережной Волги.

Иду по набережной Волги,
А слева ветер гонит волны.
Смотрю на них довольно долго,
Под впечатлением под полным.

Вода шумит – её работа,
Пока прохладная немножко.
Словно ей хочется кого – то,
Немного пощипать за ножки.

Иду, иду и всем любуюсь,
Все что вокруг, ну как прекрасно!
И в глубине души волнуюсь,
Но все ж гуляю не напрасно.

Какой фонтан, ну просто сказка,
Стреляет водными лучами.
Касаясь кожи будто ласка,
И наблюдает вслед за нами.

А Волга то сама, как дева,
Свежа, прозрачна, благосклонна.
В уме все Волжские напевы,
Вдруг оживают поименно.

Не надо ехать за три моря,
И не стремиться на край света.
У нас есть Волга на просторе,
Природный дар - весной и летом.

Люблю Россию

Люблю Россию, не могу иначе,
Люблю её глубинные моря.
Люблю, как летний дождь тихонько плачет
И щёлканье лесного глухаря.
Люблю её рассветы и закаты,
И как берёзы шелестят листвой.
Люблю свой дом, оставленный когда-то,
Но точно знаю, что всегда он мой.
Люблю простор, которого не мало,
Не сосчитать всех сел и городов.
Люблю встречать родных я у вокзала.
Делиться радостью без всяких громких слов.
Люблю весну, когда цветет подснежник,
И со всех мест уходит напрочь снег.
Моя страна становится как нежность,
Как всемогущий чудо - оберег.
Люблю Россию, край родной и щедрый,
И не пойму, как можно не любить.
И пусть все чаще дуют злые ветры.
А мы продолжим в ней достойно жить.

Город славный, город древний.

Город славный, город древний – это Бузулук.
Как народные напевы, знает каждый друг.
Кто хоть раз один всего лишь побывал у нас,
Только по своей лишь воле, будет каждый раз.
Бузулук – провинциальный, ну и что с того.
Он гостей своих встречает, всех до одного.
С музыкой, с красивым гимном, от души слова,
И на площади и в парке, где гудит молва.
Город светлый и просторный, радуют ДК,
Щедрый, с каменным убором, вдоль него река,
Из истории мы знаем, всех кто посещал,
Пушкин был, Державин, Нансен, Андерс приезжал.
Далеко не полный список, тех, кто делал круг,
Через славный и добротный город Бузулук.
Сколько в городе талантов, по руке не счесть,
И поэты, музыканты, и гимнасты есть.
Славен город наш отважный, промыслом любым,
Дружно вышки нефть качают, по «стволам стальным».
Вкусный хлеб пекут в пекарне, торты, пироги,
Ты мой друг, сильней как можешь город береги.
Пусть плохое всё исчезнет, улетит как дым,
Оставайся, добрый город, вечно молодым.

И эта боль, и этот яд,
Во мне, губительный, таится.
И я боюсь, что этот взгляд
Опять во сне ко мне явится.
И я страшусь, мне жизни нет -
Ночами долгими страдаю,
И в этой тьме, его ответ
Меня преследует годами.
Он всё твердит и шепчет мне,
А я сижу, совсем немая,
Почти родная этой мгле,
Луне приветливо киваю.
Я слышу шёпот бледных губ.
Я вижу: призрак, истлевая,
Твердит мне, холоден и груб,
Что я всегда была такая:
И одинока и строга.
И в этой комнате, седая,
Душой уже почти нага,
Сижу, едва-едва живая,
И мрак гоню от сердца прочь,
Туда, где тьма почти родная,
Где умирает тихо ночь,
И с ней тот яд, что я глотаю
Ночами с этих бледных губ.

Вы

Я с Вами не знакома. Как мне быть?
Меня манит неведомая сила.
Надеюсь, Вы мне сможете простить -
Себе сама я вряд ли бы простила.

Вы знаете, мне сложно говорить.
Мне муки адские - обычное дыханье.
Я Вас готова о любви молить,
молить готова просто о свиданье.

Прошу, не отрекайтесь от меня,
когда я пережить стремлюсь разлуку.
со мной Вы не знакомясь, не кляня,
создали сердцу горестную муку.

Я жду Вас, я молюсь на Ваш портрет,
Вы на меня не злитесь за решимость.
Надеюсь, что за тягостию лет
Вы мне мою простите одержимость.

Я Вас молю, я Вам не суждена.
Так Вы простите молодую дерзость.
Я Вами абсолютно сожжена.
Но ради Вас во мне теплится верность.

Письмо с просьбой

Вы мне, пожалуйста, признайтесь не спеша,
едва бредя в удушливой сирени,
горячим вечером едва-едва дыша...

Но Вы не видели за мной бредущей тени.
В ней тяжесть пережитого - судьба.
В ней встречи, ссоры, трепет, расставанья.
В ней потонувшая в ночи моя мольба,
и глупая надежда, и мечтанья.

Вы мне, пожалуйста, признайтесь наконец.
Скажите честно, не тая ни грамма.
Моя тоска - моей судьбы венец -
моя печаль, комедия и драма.
Но Вы не знаете о мысли в голове,
о том, кого люблю, о ком рыдаю.
О том, как я хожу болтать к Неве.
Я лишь о Вас последний год мечтаю...

Вы мне, пожалуйста, скажите обо всём.
Во всём покайтесь. Без стыда, без страха.
Я всё приму; Вас вижу ночью, днём...
Моя простая по ночам рубаха.
Мне делать нечего в кромешной темноте.
Мне снится то, чего Вы мне не дали.
Я каждый раз пред Вами в наготе.
Вы часть меня, уйдя, с собой забрали.

***
Я тоской впадаю в это озеро –
озеро звенящей пустоты.
Слышишь звуки августа стрекозьего;
видишь – всё ещё цветут цветы.

И сползают берега неровные,
и тропинка – та что вдоль – кривит;
гнутся травы гибкими альковами –
держат землю сводом корневым.

Ходит грусть вокруг, досада рыскает;
подорожники да лопухи.
В озеро глядится солнце низкое.
Скоро дождь
...и не уйти сухим.

* * *
Время большой усталости,
время разлук, потерь.
Там, где-то там, осталась я –
там, где дожди теперь;

где луна сиротливо виснет
раздавая напрасно свет;
где рисует безумный Ви́нсент,
а меня на рисунках нет;
где нехватка тепла дневного
и ночной петербургский сплин;
где бессонница длится долго,
и так сладко: «давай поспим»;
где не знает душа пощады;
где несбыточность этих снов.

Ты прости, что тебя прощала
за поспешность и лживость слов.

* * *
Снова робкий сентябрь,
и закончились наши каникулы,
И бессмысленно канули в омуте лет.
На развилке решений меня мимолётно окликнули,
Передав пресловутый осенний привет.

Что ж, давай, измывайся,
предзимняя серая будущность,
Наряжайся в сусаль и багряную спесь.
А вот мне бы... а мне бы –
с моим, неодетым, ночующим
Надышаться дождём и коснуться успеть.

Осень будет права и несдержанна, зимы покладисты,
Будет много последних моих февралей.
А пока угощайся – я всё ещё ложечка радости
В нашей грусти и нежности странной твоей.

Соль земли

Отец и сын вы вместе сила,
Вы — кровь, вы — соль родной земли.
Так почему же две могилы
И два креста теперь вдали.
А мир летит, и мчит планета,
Ветрами клонится трава,
Но есть ли где хоть лучик света
Для той, что не жена...вдова.
ЗаточенА в своей темнице,
Горючей боли отдана,
И словно раненая птица
Всё бьётся в поисках окна.
В округе солнце, звуки песен,
И фейерверки в честь весны.
А мир её угрюм и тесен,
В костлявых лапах смерти сны.
Она конца ждёт, а начало
Ушло с потоком вод реки.
Другая лодка у причала,
Другие с ловом рыбаки.
А мимо скорый, обгоняет
То день, то ночь, седая мгла.
А вдовья свечка тихо тает,
Ложится воск на гладь стекла...

Неясное чую движенье

Неясное чую движенье,
Вбираю небес синеву.
То света идёт пробужденье,
То луч, разгоняющий тьму.

Но цепки морозные гати,
И чёрен оскал воронья,
О Русь моя, в простенькой хате
Душа твоя, сила твоя.

Грохочет ли вешнее диво,
Иль осень малюет закат.
Божественна ты и красива
В цветенье, иль в дней листопад.

Бывает, поддавшись унынью,
К тебе обращаюсь, моля.
И взгляд твой пронзительной синью
Всегда окрыляет меня.

В сверкающих сполохах небо,
Пшеница озимая, рожь.
Ломоть же душистого хлеба.
Во всяком дворе обихож...

Но враг ненасытен и снова
Над Родиной огненный меч.
И вновь на границе сурово
Жестокая грозная сечь.

И плачет по сыну мать горько,
Отца же всё кличет дитя.
А новый день алою зорькой
Встаёт, лик скупой отвратя.

Стенает метель по ложбинам,
Деревья могучие гнёт.
А мать всё не верит,.. ждёт сына,
Где папка... дитя не поймёт.

Пурга заметает низами
Все тропы живого вчера.
Лежит под седыми снегами
Горючей разлуки пора.

Под саваном белым могилы
Заботливой скрыты рукой.
Им вьюга полать устелила
На вечный кромешный покой.

Стеною студёной сугробы,
Под тяжестью крова поля.
Но скинет тяжёлые робы,
Восстанет из плена земля.

Останутся в прошлом годины
Кровавых сражений и бурь,
Оттают суровые льдины,
И вновь воссияет лазурь.

Но память останется с нами
Во все времена и века,
Под звёздными дабы шатрами
Текла светлой жизни река.

А за окном опять ветра

А за окном опять ветра
Вздымают полог снежный,
Стоит туманная пора,
Приход весны мятежный.
Чернеет снег,..в зерцале льда
Оттаивают лужи,
Течёт угрюмая вода,
То плач юдоли стужи.
Не скоро высохнет слеза,
Темны стволы осины,
Уже подсчитаны все за,
За бурный сход лавины
Сугробов, уловивших зов
Поветрия земного,
Морозных сброшенных оков
С ворот родного дома.
Сверкнёт лазурью амулет
Весны, впряжённой в дроги,
И, разгораясь яркий свет,
Спалит зимы чертоги.
* * *

Лето

Россыпью веснушек разбросало зелень
В гладь прудов зеленых, плещась через край,
Заслонит ракушки водорослей темень -
Лето превратилось в травянистый рай.

Парк не умолкает, песни разливая
В рыженьких косичках озорных девчат.
Стебельки танцуют, листья завивая,
А на лавках кошки радостно мурчат.

Солнце наши щеки вмиг расцеловало,
На портрет добавив алых губ следы.
По утрам с заботой лица умывало
От тоскливых будней, где погрязли мы.

Утоляя жажду утренней росою,
Шмель жужжит довольно в полевых цветах.
От дождя ладошкой я его укрою,
Будет он в черничных, нежиться, кустах.

Столько вдохновения, бодрости и счастья
Пыльным силуэтам дарит летний день.
Пусть растает горечь прошлого ненастья,
Новые свершенья пусть рассеют тень!

Повод

Пусть мрак чернил зальет оконца,
Покроет страхом детский лик -
Свое я нарисую солнце,
Лучей нетронутый родник.

Ударит кризис, вспыхнут бури -
В моей руке лишь карандаш,
Но он быстрее всякой пули
Иной напишет здесь пейзаж.

Тона

Вьются, намертво цепляясь,
Невесомые тона,
С восхищением ломаясь
О свои же имена.

Снова тянутся в объятья,
Натыкаясь на шипы -
Это алых роз оковы
Или колкие мечты?

Здесь ли сотканы улыбки
Прикоснувшихся сердец?
Слаще самой жуткой пытки
Только сказочный конец.

Невеста ночного менестреля
Качнулся антрацитовый купол неба. Улыбнулись пчёлки-звёздочки. Заиграли лунные серебряные струны, под которые слегка выпивший человек ухаживал за симпатичной женщиной средних лет…
– «Милая моя, солнышко лесное, где, в каких краях встретимся с тобою…». Галинка, это вы – солнышко лесное. Песня вам посвящается!
– Спасибо, конечно, за комплимент и посвящение. Но написал песню Юрий Визбор. А посвятил, наверно, своей возлюбленной или, я читала, есть версия, что Поляне посвятил – той самой, на которой они песни пели на Грушинском фестивале.
– Вы очень умная, Галина, и очень красивая девушка! Почему же вы всегда приезжаете одна?
– Ну, допустим, здесь я уже не одна! – она ловко ушла от ответа и отсела от незадачливого ухажёра.
Она часто посещала фестивали, концерты, поэтические слёты… и всё время чего-то ждала. За ней ухаживали. Дарили цветы, посвящали стихи и песни, не только Визбора, но иногда и собственного сочинения. Конечно, до «Солнышка лесного» этим опусам было далеко, но душу Галины они грели. А вот сердце растопить не могли! Она умела веселиться, хохотать от души, поддерживать дружескую беседу у костра, но ей постоянно казалось, что это не совсем настоящее, а так – временное – отрезок жизни, который можно нескучно провести. Но потом, вот-вот, уже очень скоро что-то эдакое обязательно с ней произойдёт… Нельзя сказать, что она ждала «принца», потому что всё, к сожалению, о «принцах» уже знала. Себя Галина называла «женщиной средних лет», хотя выглядела гораздо моложе этой временнОй планки. Поэтому, когда очередной ухажёр с посвящениями слов Юрия Визбора пересел к другой даме, она особо не расстроилась.
Надо сказать, что хоть Галина и была завсегдатаем знаменитых многолюдных фестивалей, но в это местечко, затерявшееся среди Уральских гор, приехала впервые, и потому ожидание чего-то непредсказуемого, неожиданного заставляло трепетать сердце. «Неужели опять хочется влюбиться?!» – удивлялась своему состоянию Галина. И тут же себе честно отвечала: «Смешно! Видимо, хочу то – не знаю что! Возраст, наверно?» С юмором у неё всё было в порядке…
Ночной пряный аромат летних трав и деревьев, отдыхающих под прохладным ветерком от дневного зноя, пьянящие нотки полыни и весёлое потрескивание костра кружили голову.
Вдруг ей показалось, что ветер среди сосен и кедров прошелестел отчётливо: «Га–ли–на! Га–ли–на!» Она тряхнула кудрями, усмехнулась, отгоняя морок: «Вот и галюны для Галины!» Выбрала самую многолюдную тусовку у костра и устремилась туда весёлым парусником. Там под вороновым крылом ночи дрожало пламя костра, вспыхивая, забрасывало за черту круга быстрые отблески; острые длинные тени просились к счастливым людям, что сидели у костра и пели весёлые песни, хохотали, общались. Мрак боролся со светом, но увлечённым общением людям было не до этого, вволю насмеявшись, они решили исполнить знаменитую финалочку всех бардовских фестивалей – бессмертный гимн Митяева.
Изгиб гитары жёлтой ты обнимешь нежно,
Струна осколком эха пронзит тугую высь,
Качнётся купол неба, большой и звёздно–снежный,
Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались…

На словах «ты что грустишь, бродяга?» Галине вновь почудился порыв ветра, повторяющий её имя… и лёгкий вой. Но окружающие продолжали петь:
И всё же с болью в горле
Мы тех сегодня вспомним,
Чьи имена, как раны,
На сердце запеклись…

Вой стал отчётливее! Видимо, теперь его услышала не только Галина. Женщины опасливо переглянулись и поплотнее пододвинулись к огню.
– На волков не похоже? – неуверенно произнесла одна. – Я работала на озвучке, волки в другом диапазоне воют. Или нет?
– Не волк это, – уверенно изрёк крупный мужчина, который только что был главным исполнителем.
Он отложил гитару и сурово повторил:
– Это не волк! Ты права, они так не воют. Да и не слышно уже ничего. Если бы это был волк, он бы дальше продолжал выть. Заметьте, вой оборвался, когда прервалась песня.
– Кто же это? – заволновались женщины.
– Это – ночной бард!
– Шутишь!?
– Скажи, что пошутил!
– Ой, девочки, жуть какая!
– Какой такой ночной бард?
– Это легенда такая?
– Я, кажется, слышала такую историю!
Дамы подняли нешуточный гвалт. Если бы любой ночной бард был неподалёку, то, заслышав такой курятник, обязательно бы убежал в непроглядную тайгу, ломая кусты и не оглядываясь…
– Да, тише вы! Расшумелись на весь лес! Расскажу сейчас! – властно остановил женский переполох могучий солист.
Он снова взял гитару, для порядка проверил колок, настраиваясь на нужный лад; поднял голову к антрацитовому куполу неба, словно ожидая оттуда потока вдохновения для рассказа. На ночном небе взволнованные звёздочки, перемигиваясь, казалось тоже ждали интереснейшую историю. А сердечко Галины почему-то пропустило один удар и ухнуло куда-то к ногам, прокатилось кубарем до головы и заполыхало на щеках румянцем. Хорошо, что в темноте при всполохах костра этого никому не было видно…
«Давненько он не появлялся в этих краях, – начал рассказчик. – Вообще-то ничего хорошего он не предвещает, после его ночных завываний всегда что-нибудь случается. А был он обычным хлипким очкариком-романтиком, имени его толком никто не знал. Веселиться он не умел, сидел всегда в сторонке, хмуро струны перебирал. Когда его кто-нибудь спеть просил, он долго отнекивался, потом начинал бурчать что-то мрачное с речитативом «все умрём, мы все однажды умрём, умрё-ём…» Ну, его сколько-то слушали, потом устали от его вечного ожидания неизбежного конца. Умрём! Но не надо же об этом всё время вспоминать! Но он вдруг стал навязчивым. Не пропускал ни одного даже мало-мальского фестиваля и уже сам подсаживался к костру исполнить ночью свой ужасный речитатив. А там, где он пел, неприятности потом случались. То котелок с кипятком на себя опрокинут, то руку сломают, то лучшие друзья раздерутся между собой. Надоел всем! Его стали избегать, на фестивали не приглашали. Он стал одиноко бродить по ночам у костров и бряцать своё унылое – «умрё-ём, мы все очень скоро умрём». Больной, наверно, человек был; фобия, может, у него была или ещё какое расстройство…»
Рассказчик внезапно замолчал. Прислушался. Казалось, даже ночь затаила дыхание, в плотной тишине только робко потрескивали угольки умирающего костерка, отражаясь в воспалённом блеске глаз слушателей. Пауза затянулась.
– Ты чего? – наконец заволновались все.
– Нет! Послышалось, наверно, – рассказчик тряхнул головой. – Будто издалека подвывает кто снова его коронное «у-умрё-ём».
Сердечко Галинки пропустило ещё пару ударов. Ей показалось, что в ночном воздухе разлился запах прелой хвои, влажной земли и листьев, словно в свежевскопанном огороде. Слушая легенду, она поняла, что ночной тёмный бард – это и есть то, что она ждала и искала.
– Что же с ним стало? – она старалась голосом не выдать волнения, охватившего её.
– Умер, как и мечтал, – мрачно пошутил рассказчик. – В него кто-то головешкой от костра кинул, кто-то камешком. Он в ночную тайгу от отчаяния ушёл, ну и заплутал там, не рассчитал сил. Рассказчик помолчал, словно к прыжку в прорубь, готовя слушателей к финалу истории.
– Поискали его утром – не нашли. Потом уже спасательный отряд вызвали. В общем, нашли, но не всего. Съели его! Дикие звери, наверно. Который мужик первым наткнулся на останки, так чуть сознание не потерял, хотя всякое видывал! Не было у трупа ни головы, ни внутренностей, ни сердца. А руки обглоданные, говорил тот мужик-поисковик, к груди гитару прижимали. Останки угрюмого очкарика похоронили в закрытом гробу… Но спустя время стал он то тут, то там по ночам появляться. Вроде, петь хочет, а не может, вот и слышится всем разное… Да, вроде, и нам послышалось! Запугал я вас, бабоньки? Ну-ка давайте весёлое да с матерком, чтобы всех тёмных мрачных бардов отсюда отогнать! Галинка, запевай!
Неожиданно все повернулись к ней! А ей казалось, что лицо её полыхает не меньше костра, который могучий рассказчик уже успел подкормить свежей порцией дровишек.
– Я? Мне? Мне попить надо, – с трудом выдавила Галина.
– Чего уж, попить! Выпить! Эй, там, тащите, чего в рюкзаках запрятано для сугреву!
Руки с кружками потянулись за горячительным. Нет-нет, беспробудного пьянства на фестивале не было! Но «для сугреву» и после такой истории всем хотелось сделать пару глотков напитка, снимающего нервное напряжение.
Галина пить не стала. Она отошла от костра и решила побродить по поляне, впрочем, не заходя далеко. Её тёмные кудри сливались с густо-чернильным мраком летней ночи, словно они были сейчас сёстрами – тьма и она. Ей представлялся ночной бард – робкий незадачливый худощавый мужчина в плюсовых очках с роговой оправой. У него обязательно были немного оттопырены уши, на затылке слегка взъерошены волосы – это делало его трогательным и беззащитным. Он был мечтательным, умным, возможно, даже учёным. Может, он обладал какими-то сверхспособностями, которые не давали ему покоя, показывая мрачное будущее. Он был ранимым, впечатлительным и очень несчастным. Возможно, болел. И его совсем-совсем некому было пожалеть. Не было рядом ни одной души, способной его понять, не было чуткого сердца, готового сопереживать, не было женщины, готовой ласково провести рукой по волосам, аккуратно снять очки и поцеловать по-матерински и по-женски – ласково и нежно, неистово и страстно.
Галина почувствовала, что слёзы бегут по её щекам, а с губ срываются рифмованные строчки. Кажется, она влюбилась! Бродя по краю поляны у кромки непроглядного леса, она бормотала строки своих новых стихов… Вдруг ей показалось, что из тайги раздался слабый нежный мелодичный перебор гитарных струн, очень совпадающий с её словами: «Га-ли-на! Га-ли-на!..» Она замерла.
– Галка! Ты где пропала? До ветру что ли ушла? – очарование было нарушено внезапным вторжением заботливой подруги.
Галина вздохнула и пошла к костру навстречу подруге.
– Ну, где ты там? От рассказа про барда обделалась?
– Если бы обделалась, к тёмному лесу бы не пошла, – огрызнулась Галя на навязчивую заботу.
– Ну, чего бука такая? Пошли по пятьдесят грамм и короночку нашу исполним?
– Не хочу! Пятьдесят грамм не хочу, а петь пойду, – миролюбивый Галин нрав не позволял ей обижать и обижаться.
Все вместе у костра под раскачивающимся антрацитовым куполом неба они запели со светлой грустью: «Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены…»
Галина вкладывала теперь в эти слова особый смысл, известный только влюблённым: «Тих и печален ручей у янтарной сосны. Пеплом несмелым подёрнулись угли костра, вот и закончилось всё – расставаться пора».
Ей показалось, что неподалёку грустный голос исполнил по-своему: «Вот и закончилось время, мне в вечность пора…»
Она долго ждала, когда все улягутся и уснут, дремала сама, потом просыпалась, ей казалось, что сердце стучит в голове, в ногах, что она – одно огромное сердце, соединённое с ночью-сестрой, – сострадательное и влюблённое. Но рядом с палаткой долго не умолкали разговоры – спорили мужчины, хихикали женщины. Выходить из палатки и при свидетелях идти к лесу, слушая дежурные шутки и заботливые вопросы, не хотелось.
Она очнулась внезапно, словно от тычка в бок. Неверный рассвет ещё только намекал о своём скором появлении. Поёживаясь, Галина выбралась из палатки. Очарование таёжной ночи ещё не отступило, но поднимавшийся предрассветный туман уже обещал покрывало дневной фальши, потому женщина поскорее укутала трепещущее сердечко уютным кусочком пледа оставшейся ночи. Безбоязненно Галинка двинулась к кромке леса.
– Ты здесь? Я знаю, что здесь, – тихо произнесла она.
– Здесь, – прошелестела листва.
– Тебе плохо?
– Плохо.
– Тебе больно?
– Больно.
– Почему ты всё время пел о смерти?
– О смерти.
– Тебе, наверно, было одиноко?
– Одиноко.
– Тебе не хватало любви?
– Любви.
– Хочешь, я буду тебя любить?
– Любить.
– Мы будем петь!
– Петь.
– Не только о смерти!
– О смерти.
– Ты уже споришь? Я говорю, мы будем петь о любви!
– О любви!
– О любви вечной!
– Вечной!..
Никто не подрался, не поранился, не упал на этом фестивале. Напротив, всем казалось, что после той сумбурной ночи, когда им почудился призрак тёмного барда, все краски мира стали ярче. А, может, это казалось только Галине – женщине средних лет. Она вдруг стала выдавать такие талантливые сильные стихи, что подруги стали подтрунивать: «не иначе влюблена, ведь так пишут, как дышат, только когда любят!» Но кого? Досужие сплетники рядом с Галинкой никого не замечали, но метаморфозу чувствовали. Один незадачливый ухажёр, не добившись расположения Галины, усмехнулся и, припомнив эту историю, пророчески произнёс: «Галя, а ты случайно не невеста ночного барда?» Женщина средних лет грустно улыбнулась своим воспоминаниям и ничего не ответила.
Ночь стала её любимым временем суток – её сестрой. Она садилась на подоконник, подолгу засматривалась в антрацитовый купол неба, где перемигивались с ней суетливые звёздочки; прислушивалась к ночной плотной тишине и ждала следующий фестиваль, чувствуя, что её ночной менестрель обязательно окажется рядом. Он будет тихо перебирать лунные серебристые струны, их услышит только она: «Милая моя, солнышко лесное! Где, в каких краях встретимся с тобою?»

Значит, тебе сражаться

Капает капучино
В нового дня стакан.
Мир подставляет спину
Тем, кто слабей пока.

Если удастся снова
Выбраться чистым в ночь,
Быть ни лгуном, ни снобом,
Видеть, кому помочь,

Значит, ты ‒ сила мира,
Значит, тебе рулить,
Душу стереть до дырок,
Чтоб не порвалась нить.

Значит, тебе сражаться,
Значит, таков расклад.
В жизни без декораций
Виден и рай, и ад.

Вопросы без ответов

Судьба, пошли мне радости простой:
Принять, как есть, все хлопоты земные,
Болеть лишь светлой милой ностальгией,
Уверенней идти своей тропой.

Пошли мне мир. Понятный и большой,
Где нет нужды делить чужих и наших,
Нет новостей о раненых и павших.
Что за узлы завязаны тобой?

Распутать нити в голове хочу.
Я задаю вопросы. Без ответов.
Решенье в снах, где тысяча сюжетов,
А правильный никак не ухвачу:

Не разобрать, тропа ли, западня?
И ностальгия давит, что есть силы.
Судьба притихла, видимо, забыла,
Куда вести заблудшего меня.

Когда мы споём?

Когда мы обязательно споём
С тобой, настроив старую гитару?
Опять ударит молодость в литавры,
А мы пропахнем полевым костром.

Когда припомним старые слова,
Стряхнем года и будем вновь наивны,
И чай попив из общей кружки дымной,
Вдруг опьянеем, как от волшебства?

И влюбимся когда опять навек
Неистово, как молодость велела,
От поцелуев чтоб заря горела,
И чтобы не заметить стрелок бег?

Когда? Быть может, не судьба.
Гитара та исчезла из кладовки.
А жизнь готовит новые уловки,
Чтоб грабли изучали, как всегда.

Но верь, мы обязательно споем!
Представится и случай, и гитара,
Подскажет память и аккордов пару,
И мы припомним, что еще живем!

Собачий адвокат

Я почти год работаю волонтёром в собачьем приюте, но говорящий питомец у нас впервые. Когда хозяин, разъярённый мужчина на дорогой машине, привёз Азарта к нам и впихнул его в калитку пинком под зад, пёс взвизгнул и отскочил. А потом, резко развернувшись, залаял вслед бывшему хозяину: «Па, па-па, па-па, па-па, па-па, па-па», - словно сын, которого бросили. Собаки понимают слова не хуже, чем люди, я в этом убедилась, ухаживая за ними в приюте. Конечно, пёс по кличке Азарт понял всё ещё час назад, когда хозяин звонил при нём по телефону, ругая на чём свет стоит собаку, которая настолько распоясалась, что продрала его любимый кожаный диван. «Заберите эту скотину, пока я его не убил!» - истеричный крик в телефонной трубке было слышно на весь приют.
На удивление, мужчина перевёл приюту некую сумму на содержание Азарта. Откупился и забыл. А пёс страдал. Первые дни он исступлённо звал папу, разрываясь снарядами бесконечного лая. Когда я приходила после колледжа, Татьяна Петровна, организатор приюта, с отчаянием смотрела на беснующуюся собаку и говорила, что запрёт его в железном гараже, чтобы не сорвался с цепи и не убежал домой. Азарт никого не подпускал к себе. Налаявшись до изнеможения, он падал и закрывал глаза. Я ждала этой минуты, и заносила в гараж еду и воду. Когда я гладила по голове, пытаясь уговорить поесть, из глаз его сочились слёзы. И я плакала вместе с ним. За неделю пребывания у нас Азарт ослаб. Слово «папа» звучало теперь всё реже и реже. Миска с едой оставалась нетронутой. Татьяна Петровна, понимая, что пёс никуда не убежит, открыла гараж, и мы пытались выманить Азарта на воздух. Бесполезно. Бежать из приюта он даже не пытался. Видимо, понял, что папе он больше не нужен. Поэтому Азарту не нужна была жизнь.

Мы совсем потеряли покой, понимая, что собака умирает. Татьяна Петровна пыталась найти Азарту новых хозяев, которые бы отогрели его сердце заботой и вниманием. Писала и звонила всем, кому только можно. Но было очевидно, что кроме папы собаке не нужен никто. И я решила стать адвокатом собаки. Учусь я на юридическом. И мне подумалось, что я должна найти все возможные доказательства того, что собака нужна бывшему хозяину. Я обдумала, что сказать, и позвонила. Он ответил, что разговаривать не может, работает, и что денег на содержание Азарта он дал столько, что можно на них прокормить весь приют. Но я решила не сдаваться, подготовила речь и позвонила ему следующим вечером. На удивление, хозяин внимательно выслушал меня, когда я рассказала о мучениях Азарта в приюте. Но предложение забрать собаку встретил враждебно. Ответил, что гулять с собакой по вечерам, уставший после напряжённой работы, категорически не настроен. А, главное, собака, которая посмела разодрать в клочья обивку любимого дивана, не имеет права жить в его доме, и бросил трубку.

Азарт таял на глазах. Выбора у меня не было, пришлось вновь позвонить. Я решила, что предложу хозяину свою помощь в вечерних прогулках с собакой. Но как решить недоразумение с диваном? Я набрала номер и поставила на громкую связь. Хозяин ответил. Азарт встрепенулся, услышав родной голос. Я стала говорить о том, что проблема с вечерними прогулками – это вопрос решаемый. Обещала ему свою помощь. Азарт, до сих пор внимательно слушавший наш разговор, встал на лапы, шатаясь, подошёл ко мне и из последних сил залаял: «Па, па-па, па-па, па-па, па-па!» Это была победа! Мы с Азартом выиграли процесс.

Каждый вечер я гуляю с ним в парке. Хозяин решил платить мне за выгул. Заработанные деньги я отдаю в собачий приют. А ещё хозяин купил себе новый диван, против которого собака ничего не имеет, и портить его не собирается.

Холодно. Мне неимоверно холодно.
Ветер с особой силой ударяет мне в лицо, ноги подкашиваются. Впереди высотки, словно великаны стоят и озирают свои владения. Дальше дачи, тишина… и метель. Я делаю первый шаг, второй, третий. Мне тяжело, мне страшно. Опять проживать все это?
Я согласна.
Пусть меня опять начнет топить тот странный запах машин, гари и леса. Северного леса.
Пусть ко мне опять бегут белки, собаки. Пусть будет холод, вой машин и байков.
Я вижу людей. Сквозь снежную пелену они выделяются особенно сильно, словно пятна. Где-то там стоит мой брат, а ещё дальше друзья.
Не знаю.
Я дома.

Странное время

***

Странное время, странные люди,
Праздники странные, странные будни.
Дни очень странные, странные ночи.
Даже погода странной стать хочет.

Как разобраться, откуда всё это?
И почему стала странной планета?
Где скрыты корни странных событий?
Кто этих странных людей повелитель?

Если задуматься — станет всё ясно:
Кому-то ведь где-то живётся прекрасно.
Вовсе не странно для них, что нам странно —
Они эти странности ткут неустанно.
И мир всё страннее от этих ткачей,
Но мы в них не видим своих палачей.

Странное время, странные люди...
Оглохли, ослепли. А дальше что будет?

***

Сын вернулся

***

Обнимала его, целовала,
Он молчал, улыбаясь, в ответ,
По щекам его гладила впалым,
И шептала: "Мой милый, привет,
Наконец-то мы свиделись снова,
Как же долго тебя я ждала',
Вот отец не дождался здоровым,
Я его навещала с утра.
Что встречаюсь с тобой не сказала,
Ни ему, ни сестре, никому,
Побоялась эмоций накала,
Ну ты понял, сынок, почему.
Очень слабое сердце у папы,
Ты же знаешь, какой он у нас,
Да сказали ещё эскулапы,
Что покой ему нужен сейчас.
Про прогноз говорят — никудышный,
Но я верю — поправится он,
И устроим, как прежде, мальчишник,
И любимую песню споём.
Ты же дома и главное это,
Значит всё образуется вновь,
Будет жизнь, будет тёплое лето,
Будет счастье и будет любовь".
Так сказала и вдруг зарыдала,
Струйки слёз потекли по щекам,
Сын молчит, только взглядом устало
Говорит: "Ну, не плачь уже, мам",
Он глядит на неё безмятежно,
В новой форме, в улыбке уста.
Мать целует его очень нежно,
И уходит... в слезах... от креста...

***

Крыло

***
— Ну, как ты там?
— Да я нормально...
А ты?
— А я на небесах...
Сейчас...
Спущусь — открою тайну.
Не всё же приходить во снах.
— Скажи... как мне тебя увидеть?
Я чувствую — ты где-то здесь...
— Прости...
Боюсь тебя обидеть...
Попробуй окна занавесь.
— Всё... занавесил... тьма...
Не вижу...
— Тсс... не волнуйся так...
Ложись...
Закрой глаза...
Я ближе... ближе...
Ну, чувствуешь? На —
Прикоснись...
— Да, чувствую! Дышать не смею.
Твой запах и твоё тепло...
Ты здесь! О, Боже! Я немею...
Ой... это что?
— ...Крыло.
— А можно я глаза открою?
Лицо, глаза — улыбку глаз!
Хочу увидеть неземное...
— Увидишь... только не сейчас.
Прости, мне надо собираться.
Ну, что за слёзы-то опять?
— А сможем мы ещё встречаться?
— Конечно, я тебе дам знать.
Мы встретимся с тобой, не бойся,
Живи, не плачь, за жизнь борись.
И за меня не беспокойся —
Я жду... но ты — не торопись...

***

От лица молодого человека

Она? Та девушка невысокого роста, которой приходится вставать на носочки, чтобы поравняться с моим плечом, та, что совершенно худая, того и гляди, ветер унесет ее куда-то далеко. Приходится следить, чтобы она ненароком не потерялась. Она — та девушка, чьи волосы под солнцем похожи на немного смятую рожь, а рядом с ней ты оказываешься на цветочном поле, которое дурманит.
Она — буря эмоций, главное качество которой — переменчивость. Ты никогда не будешь уверен, долго ли продержится этот штиль и как скоро начнётся ураган. Особенно я никогда не видел её ничего не делающей — сегодня она рисует, а уже завтра создаёт костюм из старых музыкальных дисков. Но в тишине ночи она, скрытая от всех глаз и слов, нервно перебирает пальцы, усмиряя вьющиеся вокруг мысли. Несмотря на это, она первая, кто заметит немного изменившуюся эмоцию на твоём лице, кто просидит с тобой всю ночь, собирая каждую скатившуюся слезу со щеки, а под утро не потребует ни злата, ни одолжения и пойдёт своей дорогой, лишь убедившись, что с тобой всё хорошо.

МОЛИТВА БАБУШКИ
Зажигала лампадку,
Утирала слезу...
Будто это в порядке -
Груз двухсотый везут?
Как там мой? Нету связи
Целый месяц почти.
Ты от бомбы и пули
Сохрани, защити!

В мирном городе праздник,
Фейерверки, гульба.
Будто нету напасти,
Там где смерть правит бал.
Где гремят не салюты,
Маскарад - маскхалат.
Дроны, штурмы, маршруты...
Гибнет много солдат.

Боль в душе, боль до дрожи.
Дай им жизни и сил!
Ты помилуй нас Боже!
Сохрани и спаси!
И лампадка светила,
Согревала мольба.
Голос слышался милый:
Я вернусь скоро, ба...

***
За окном июль,
За окном дожди.
Отдохни жара,
Завтра приходи.
Ровный капель стук,
Свежесть влажных крыш.
Чародейник дождь,
Что ты сотворишь?

Мокрые цветы,
Листья и трава,
Спрятались шмели.
Нет на небе льва.
Гриве золотой
Нынче не светить.
Изредка блеснёт
Молний грозных нить.

С каплями пока
Шепчутся кусты,
Приходи со мной
Пошептаться ты.
С чаем, с крендельком
Соберём патруль.
Будут не страшны
Дождь, гроза, июль.

***
Восторг. Огромных снежных хлопьев
Заворожил меня полёт.
Как завихряются! Танцуют
Чакону, вальс или гавот.

Они в пушистых белых пачках,
С небес спустившийся балет.
Из мрачных туч к нам прибывают
А сами радость, блеск и свет.

О, как бы мне из скорби хмурой
Сиять лучами доброты?
Ну хоть бы искоркою малой,
Снежинкой, капелькой звезды.

1. Симпосий
(басня)

Павлин любил покрасоваться,
И распутивши пышный хвост,
На фото деловито размещаться
С улыбкой голливудских кинозвезд.
Но нынче времена пришли другие,
И «голых вечеринок» листопад,
Чтоб распушить хвосты густые,
Другой необходим формат.
«Но выход мы найдем всегда», –
Павлин промолвил своим курам,
«Чтоб красоваться без особого труда
И соблюсти приличий процедуры,
Симпосий проведем мы, господа,
Для всей солидной профессуры!».
И куры понеслись туда-сюда,
Симпосий – это вам не шуры-муры!
И суета пошла, хоть выноси святых,
Какие уж в курятнике святые?
Шукать докладчиков, но это – во-вторых,
Во-первых – средства дармовые,
Ведь надо же от пуза накормить
Павлина, кур и прочу живность,
Еще и всех отблагодарить
За исключительную эффективность.
И вот настал симпосия день,
Дежурные все при параде,
Людей нагнали, словно Карфаген
Сам Сципион берет в осаду.
Президиум, как на смотринах свахи,
Растёкся ликами счастливцев,
Приветственное слово давши черепахе
И наградивши грамотой ленивца.
Потом была докладов череда,
Один нудней и муторней другого,
Ученый человек бы помер от стыда
От скудоумия такого вот скупого.
А чтобы зрители не разбежались,
Без перерыва, три часа подряд,
С президиума им мило улыбались,
Вид делая, что слушают доклад.
Но вот снегирь залетный задает
Вопрос из зала, дюже острый,
«В чем смысл того, что здесь идет,
В компании такой роскошной?
Где высший смысл того, что происходит,
На маленькой планете, от светила третьей,
Что на краю галактики забытой хороводит
Уже четыре с половиной миллиарда лет?
Ответьте?»
Ответа до сих пор всё нет… И нет…
***
Мораль сей басни не нова,
Но повторим ее слова,
Когда в цене пустая суета,
Фотоотчетом подменяются дела.

2. Мысли в стол
Когда по десять критиков на каждого творца,
Творца тогда мы трансмутируем в скопца,
И оскопленному его внимая слову,
Предчувствуем большую катастрофу.
А десять критиков на каждого скопца,
Не прокормить, не хватит холодца,
Кто будет слушать оскопленного слова,
Когда и так проблемами забита голова?
Но десять критиков на каждого глупца,
И холодца хотят и сладкого винца,
А до творцов совсем им дела нет,
Скопцы с глупцами ангажируют банкет.
А что творец, есть место ли ему,
В разгар чумы, организованном пиру?
Наверно есть, но где-то сбоку, у стены,
Но вот нужны ль ему такие вот пиры?

3. Памяти Виктора Цоя

Есть боги творцы, и есть вытворители,
Производители и потребители,
Кто теперь вспомнит их имена,
Проросшие кто соберет семена?
Есть истории творцы, и есть вытворители,
И кто из них проигравшие, а кто победители,
Станет понятно спустя столетия,
В нескольких строчках энциклопедии.
Есть люди творцы, и есть вытворители,
Профессионалы, а больше любители,
И кто из них более счастлив, не знает никто,
Время-вода утекла в решето.
Что-то отсеялось по величине,
Кто-то останется на войне,
И где-то опять прокукует кукушка,
Над путем тормозным легковушки.
Кто мы с тобой, творцы или вытвари,
Реальность взрезая калеными бритвами
Слов и поступков мчит череда,
Покуда над нами пылает Звезда.

Живая свеча

Сумерки накрывали зимним саваном Ленинград. Комната постепенно наполнялась звенящей тишиной, в которой ночные тени одиночества медленно протягивали свои жуткие и причудливые узоры со всех сторон к беспомощно стоявшей на коленях девочке. Малышку знобило, но она не чувствовала затекших ног и кутавшего ее холода. Зима выдалась настолько холодной, что иней покрывал стены видавшей виды квартиры, и сжимал сердце тисками безысходности. Сегодня опять бомбили, и где-то поблизости очередной разорвавшийся снаряд отозвался гулом в ушах и содроганием дома, стены которого едва не заходили ходуном от удара. «Это гром, это просто гром», - шептала про себя Вера, стараясь не думать о присутствии смерти в своей жизни. Но она была рядом. Сегодня не стало бабушки, столь близкой и горячо любимой. Свою маму девочка не помнила. Она умерла еще при родах, успев дать жизнь Верочке, которую старались окружать любовью и заботой отец с бабушкой. Вера вспоминала, как провожала отца на фронт, махая ему на прощание маленьким потертым носовым платочком, и крича «Возвращайся скорее». Бабушка же, молча утирая катившуюся по щеке слезу, обнимала девочку.
Вера помнила, как ночами бабушка, уложив ее спать, вставала на колени и чуть слышно шептала молитвы. Девочка не помнила всех слов, но сквозь дрему слышала размеренный шепот старушки, медленно осенявшей себя крестным знамением. Несколько бумажных икон висели в углу, и неспешно догорающий огарок свечи словно теплился надеждой на новую, счастливую жизнь. И теперь сама Вера стояла на коленях перед иконами, и последняя свеча, наконец догорев, погасла, медленно поднявшись вверх тоненькой прозрачной струйкой, словно чья-то душа, взлетающая в небеса. «Наверное, и бабушка так же ушла на небо», - подумала девочка. Старушка совсем ослабела от голода, отдавая свой скудный паек девочке. И сегодня она просто ушла. Не в силах подняться с постели, бабушка все продолжала шептать молитвы, которые становились лишь тише и тише, под конец превратившись в едва уловимое шевеление губами. Но вот они замерли, лицо превратилось в застывшую маску, а глаза так и остались открытыми, устремившись в потолок. Вера испуганно смотрела на бабушку, после чего, испугавшись звуков разорвавшейся недалеко бомбы, убежала в свою комнату.
Было темно. Свечей больше не осталось. Последний огарок растворился вместе с молитвой девочки. Молитв она не знала, ибо была слишком слаба, чтобы учить их. Ела она еще вчера утром несколько оставшихся крошек. Вера хотела оставить их для бабушки, но та лишь отвечала ей, что не голодна. Уже несколько дней она не вставала с постели, а девочка боялась выйти на улицу, совсем пустынную в эти дни. Бомбежки становились более частым явлением в жизни Ленинграда, но Верочка все никак не могла к ним привыкнуть. Да, многому может научиться человек, но только не равнодушию во время войны. Щупальца страха, черные и холодные, проникают в самую душу, заставляя сердце сжиматься в один комок неподдельного ужаса, когда жизнь может в любую секунду разорваться на части очередным снарядом, или медленно догорать подобно маленькому огарку свечи вместе с молитвами девочки.
Сначала Вера просто шептала, стоя на коленях. Что, она и сама не знала, ибо ее затуманенный разум отказывался видеть образы в их истинном свете. Девочка, не в силах даже пошевелиться от сковывавшего ее холода, просто стояла на коленях, глядя на образа. Она и сама не помнила, сколько простояла так, под конец упав на пол и забывшись судорожно лихорадочным сном. Вера не видела образы или картины, которые рисуют нам сновидения. Перед ней проплывала все более сгущавшаяся темнота, постепенно окружая ее и наполняя собой. Девочка силилась проснуться, но ей это никак не удавалось. Наконец эта темная масса буквально поглотила ее, и Вера провалилась в бездонную пропасть, становившуюся все глубже и глубже…
На рассвете девочка наконец открыла глаза. Голова болела, становившись ватной и с трудом державшейся на плечах. Вера поднялась с обрывка рваного ковра на холодном полу. Взошедшее солнце неприятно контрастировало с окружающей действительностью. Соседний дом был наполовину разрушен, двор изрыт осколками разрывавшихся снарядов. Выжившие уже не выходили на улицу, прячась по своим еще уцелевшим комнатам. Пошел легкий и безмятежный снег. Вера смотрела в окно на мерно падавшие с небес снежинки, и удивлялась, как природа может быть такой спокойной, когда вокруг смерть. Она медленно отошла от окна и подошла к комнате бабушки. Осторожно войдя, девочка увидела мертвенно бледное лицо старушки, и пустые глаза цвета далеких небес. Вера еле уловимым движением руки закрыла глаза бабушки, и заплакала. Впервые с момента начала войны она плакала, опустившись на пол подле кровати бабушки. И в этих слезах были вся горечь и непонимание происходящего. Душа девочки будто рвалась на части и звала отца, ее единственного родного человека на всем белом свете. Но Вера не знала, что отец никогда уже не вернется с войны, став одним из павших безымянных героев, что зажглись новыми звездами на небосводе жизни.
День медленно клонился к своему завершению. Стемнело рано, и квартира погружалась в темноту наступавшей ночи. Свечей больше не было, и Вера сидела на своей кровати, завернувшись в одеяло и всеми силами пытаясь согреться. Вдруг взгляд ее упал в дальний угол комнаты, где лежала давно забытая скрипка. Потертая от времени, с одной порванной струной, она была оставлена девочкой за ненадобностью. Вера смутно вспоминала, как отец подарил ей в раннем детстве эту скрипку. Где он достал этот музыкальный инструмент, девочка не знала. Но тот день рождения с улыбками отца и бабушки, и самыми наилучшими пожеланиями, она помнила всегда. Поначалу она неумело водила смычком по скрипке, издававшей какую-то непонятную мелодию, отчего отец смеялся еще больше, а бабушка просила сыграть еще. Потом с ней занимался ее сосед, старый еврей-музыкант, которого Вера ласково называла дядей Женей. Так уж прозвали его все знакомые, вот и повелось за ним это имя. Шли дни и месяцы, и игра девочки становилась все более осмысленной. Она научилась любить музыку, и проживать каждое ее мгновение своим сердцем. Дядя Женя хвалил ее, и Вера была рада давать импровизированные представления для всех соседей, собиравшихся у них дома или во дворе. Она вдохновенно касалась струн, и мелодия лилась вокруг, преображая души собравшихся, звучащие в конце обильными аплодисментами. И Вера радовалась этой возможности дарить людям радость. Как же хорошо жилось тогда! Но вот зловещее слово «война» зазвучало набатом, и все те прекрасные моменты остались в прошлом.
Вера смотрела на эту старую скрипку, и перед ней проплывали растворившиеся вдали картины. Девочка улыбалась. Слабость пронизывала ее насквозь все сильнее, пошевелиться не было сил, но огромным усилием своей недетской воли она встала с кровати и сделала несколько шагов, осторожно беря скрипку в руки и сдувая с нее тонкий слой пыли. Да, одна струна порвалась. Какая же неприятность. Но девочка, позабыв обо всем, уже держала скрипку одной рукой, другой беря смычок и плавно опуская его на струны. Комнату наполнила музыка. Сначала робкая и неуверенная, местами обрывавшаяся, ибо Вера от слабости чуть не уронила инструмент. В голове звенела совсем другая музыка, и девочка порою сама забывала, ее ли это игра, или же она совсем обессилела от голода. Перед глазами порою расплывались черные круги, но Вера продолжала играть. Для себя, для отца и бабушки, и для всего мира. Она преображалась с каждым мгновением. Щеки ее горели, глаза почему-то наполнились слезами, но вместе с тем и неподдельной радостью. Она жила, и она чувствовала эту жизнь. И дарила ее себе. Но вот снова темнота окружила девочку, и она, забывшись, упала на пол, выронив скрипку, издавшую прощальный жалобный звук. Девочка силилась подняться, встав на колени и беспомощно разводя по сторонам руками, будто пытаясь ухватиться за невидимую опору и встать на ноги. Но что это? Или наступила ночь, или она уже не видела ничего вокруг от собственной слабости. Как же хотелось есть! Хотя бы одну хлебную крошку. Может быть, она завалялась где-нибудь на полу? Девочка шарила по полу руками, но силы с каждым мгновением оставляли ее. Наконец она застыла, повалившись на пол, и ощущая его холодные касания. «Неужели это конец?» - пронеслось в голове. «Но почему? Почему именно сейчас?» «Может быть, сейчас вернется домой отец. И обнимет, ласково обнимет и прижмет к себе». Как же ей хотелось прикоснуться к его щетинистой щеке и забыть обо всем. Да, он вернется, обязательно вернется. Он же обещал. И, может быть, бабушка вовсе и не умерла? Может быть, она встанет сейчас и, с лукавой улыбкой глядя на девочку, скажет, как и раньше? «Вставай, вставай, соня. Уже утро». И они все вместе втроем пойдут гулять. И Вера будет бережно держать в руках любимую скрипку, словно самое драгоценное сокровище, что есть в ее жизни. Помимо отца и бабушки, разумеется. Да и война ведь когда-нибудь закончится, да? Мысли шумно проносились в голове у девочки. Или это был зимний ветер, ворвавшийся в комнату сквозь выбитое ударом сильного взрыва окно? Она уже не чувствовала холода, но почему-то с каждым мгновением ей становилось все теплее и теплее. И этот звон, сначала звучавший отдаленно, теперь становился сильнее и как будто приближался. Вера смутно понимала, что это не звучание скрипки, а нечто непонятное ей. Она хотела вытереть скатившуюся по щеке слезу, но не смогла даже пошевелить рукой. Девочка повела пересохшими губами, силясь позвать бабушку, но слова застряли комом у нее в горле. Неужели она умирает? Эта мысль внезапно пронзила ее. Но почему же сейчас, именно сейчас? Ведь она хотела сыграть на скрипке еще. И бабушка тогда проснулась бы, и разбудила ее. И вся эта война закончилась бы. Нужно лишь пожелать. Одно мгновение. Пожалуйста, еще одно мгновение. Темнота все сгущалась, но вот где-то в отдалении сквозь нее пробился тонкий солнечный луч. Значит, не все еще умерло в этом мире. Свет уже разрывал темноту, и Вера протягивала к нему руки. Живая свеча воскресала вновь…

Рождественское чудо

Зима, торжественно величавая, восставала над надеждами и чаяниями забытых в сельской глуши людей. Рождество пробуждало в душах затерянных посреди кровавого зарева мироздания проблески утреннего солнца. Словно капели, звенели где-то в глубине человеческого естества струны добра и радости, на которых играл Своей невидимой дланью сам воскресший Спаситель. Война уже не казалась неизбежностью и томящей безысходностью, вселяя веру в боевой дух русского народа. Процессия, показавшаяся из расположенной неподалеку лесной опушки, медленно подвигалась вперед. Замершая в немом благоговейном молчании деревенька пришла во все более возрастающее движение. Люди, сначала опасливо смотревшие в окна своих покосившихся от времени домов, постепенно выходили на улицу. Несколько человек шли спереди, возглавляя понурую процессию грязных и оборванных людей, еле перебиравших ногами и старавшихся не смотреть по сторонам. Несколько человек подталкивали их сзади прикладами винтовок, отчего один из пленных упал навзничь в истоптанную серую массу, и, силясь подняться, разводил в стороны голыми руками, черпая пригоршнями снег и словно на мгновения забывшись в неровном болезненном сне. Процессия замедлилась. «Вставай, я тебе говорю», - с этими словами один из солдат легонько ткнул еще раз упавшего прикладом. Два человека из шедших впереди него с неимоверным усилием подняли своего товарища по несчастью, что-то бормоча на родном для них и ненавистном для сельчан языке. Это были немецкие пленные солдаты, шедшие в неизвестность, но вместе с тем еще державшиеся за свои жизни. Отряд продолжал свой тернистый путь в обозримые дали. Несколько человек упали в вытоптанную колею и так и остались лежать, уже никогда не поднявшись с чуждой для них земли. Оставшийся немногочисленный отряд, сопровождаемый окриками солдат и ударами прикладов, вошел в деревню. «Смотрите, да это ж фашистов ведут!» Крикнула дородная женщина, стоявшая у первого дома. «Что же это, братцы, довоевались?» Приосанился стоящий рядом дед, выпятив грудь и энергично грозя пленным сжатой в кулак рукой. «У меня сын таких, как вы, будет бить, покуда совсем не кончитесь!» «Мы свою землю не отдадим!» Кричала молодая женщина, схватившая снежный комок и запустив его в толпу. Платок слетел с ее головы, волосы растрепались ветром, а раскрасневшееся лицо пылало гневом и ненавистью. «У меня муж на фронте погиб, а детей я одна поднимаю. И все из-за вас, иродов проклятых!» Гул людских голосов все нарастал, подобно переполненному улею на пчельнике, с каждым вливавшимся в толпу сельчан новым ручейком возмущенных криков. Вот сбежались деревенские мальчишки. Крича и улюлюкая, они на бегу хватали неровные комья снега и запускали их в пленных, даже не пытавшихся увернуться от снежного возмездия за несбывшиеся арийские надежды. Еще с месяц назад сами бывшие палачами и в упор расстреливавшие беззащитных людей, ныне они стояли перед разъяренной толпой, жаждавшей смести их со своего пути, и лишь тесно жались друг к другу. Светлый и белоснежный зимний день словно предвещал скорую радость и ликование от желанной победы. «Раз этих ведут, значит, убёг фриц. Поделом вражине», - кто-то произносил, сжимая кулаки и зубы в бессильной злобе. И таких среди сельчан было большинство. У кого-то на фронте воевали мужья, братья или сыновья. Кто-то уже был замучен в плену или угнан в концлагеря. Сын Марии ушел на фронт добровольцем. И она все ждала его каждый день, согревая душу своей материнской молитвой. У бабы Фроси безвременно канули в вечность все трое сыновей. Нюра похоронила умершего от лихорадки годовалого сына. Вслед за ним умерла и дочь. Есть было практически нечего. Старики еще держались, поддерживаемые сельчанами. Но смерть еще недавно нависала над ними свинцовыми тучами, как пару дней назад, когда дворы заметало рвущейся на волю метелью, а погруженные в застывшую темноту избы походили на бесформенные куски кромешной ночи, разорванной порывами ветра.
Один немецкий солдат стоял и задумчиво смотрел в ясное январское небо. Он не жался к своим товарищам, не сжимался внутренне от страха и неизвестности, но взгляд его был наполнен неподдельной болью. Кто ж знает, какие мысли проносились в его голове, но внезапно он протянул руку к бушующей толпе и на ломанном русском произнес: «Млеко, яйки подавите...» Хотя, скорее просто прошептал, ибо обессилевшие от голода и ходьбы пленные с трудом могли выговорить и несколько слов, скованные пронизывающим их насквозь январским морозом. Он сунул руку в карман и достал оттуда какую-то самодельную свистульку. Держа ее на ладони, он протягивал игрушку то снующим неподалеку мальчишкам, то обращал к стоявшей поодали толпе. «Млеко, яйки», - еще раз произнес пленный. Один мальчишка помладше подошел было из любопытства поближе, но его отдернула прочь подбежавшая мать. «Совести у вас нет, окаянные!» Крикнула женщина. «Мы тут с голоду погибаем, а вам еще и хлеба подавай!» «Дети наши снег жуют от голода, а вам и жизни мало!» Вторила ей соседка. Пленный опустил руку. Свистулька печально упала и растворилась в снегу. «Уведите их, братцы. Не рвите душу, родненькие». Толпа снова заволновалась. «Пойдем, фриц, чего застыл», - солдат начал подталкивать пленных вперед. Еле перебирая ногами, бесформенная людская масса двинулась вперед, осеняемая крестным знамением стоявшей у края дороги старушки. Спрятав руки за спиной, она уже прятала в них маленький кусочек засохшей хлебной корочки. Есть было нечего, и эту единственную корочку она прятала под подушкой, обретая в этом кусочке надежды и силы жить дальше. «Милая Анечка», как ее прозвали в деревне, чувствовала, как силы уходят день ото дня, и мертвенная бледность уже не сходила с ее лица. Но она знала, что как станет худо, эта корочка даст ей немного сил. «Пережить бы это Рождество, а там уж как Бог даст», - повторяла она про себя. Сын ее, Ванюшка, был единственной в жизни отрадой. Он ушел на фронт еще в первые дни войны. И служит сейчас где-то, родненький. Анечка верила, что он жив. Она просто знала это. И денно и нощно молясь пред лучиною, не плакала, но лишь просила Бога дать ей увидеть ее сыночка живым. Ведь Он слышит ее, и не оставит. Вот и в утешение дал ей эту корочку хлеба, которую она хранила уже несколько месяцев. «Если будет воля Божия, то и всё в мире управится», - любила повторять она заглядывающим к ней в гости женщинам, делившимся своими горестями. Да и немудрено, ведь радость нынче нечасто посещала их семьи. Войны же несут откровения совестью. Самые потаенные уголки души открываются навстречу ей. И либо находят свое утешение, либо же обличаются, что страшнее всякой неволи. Иной раз та или иная живая душа, захлебываясь в рыданиях, лишь повторяла: «Только скажи, как же дальше жить?» Анечку уважали за ее кроткий нрав и стяжаемую за годы мудрость. «Просто верь, и всё управится», - обычно отвечала она. И обнимала страдалицу, точно родную дочь, которой у нее никогда и не было.
Старушка медленно шагнула навстречу пленным. В глазах вновь потемнело, по щекам впервые за долгое время текли слезы, отраженные в возникшей невидимой радостью мысли. Сделав шаг к опустившему голову пленному, она протянула ему свою корочку, тихо промолвив: «Держи, я отдам». Немец непонимающе смотрел на нее. Казалось, он сам не верил, что кто-то делится с ним пусть и маленьким, но кусочком хлеба. «Держи, держи. Она тебе поможет». Ведь перед нею был живой. Живой человек. Как и ее Ванюшка, как и сам Господь, пришедший в мир когда-то. Ведь и он – тоже чей-то сын. Наверное, и его сейчас ждет дома мать. Пусть и заблудший, но ведь Человек. Анечка улыбалась пленному, словно видя в нем отражение своего сына. Так уж ее воспитали, и сама она старалась воспитывать Ванечку в верности слову и заветам. Пулей не сломленный, он обязательно вернется, постучит в покосившуюся дверь, а потом войдет, стряхивая снег на пол и оглядываясь вокруг. И скажет: «Ну и заживем мы теперь, мама». Ведь война все равно закончится. И правда будет за нами, ведь в ней вся сила. И Господь силен в правде, она это знала.
Пленный осторожно протянул руку и бережно, застывшими от холода руками взял корочку, словно в ней была вся его жизнь. Да она и была в ней, ибо обессилевшие и павшие товарищи по несчастью уже лежали поодали, припорошенные мерно падавшим снегом. Вот и не поднимутся они уже никогда, навсегда оставшись на чужбине, которую променяли на возвышенные слова и идеи. Жизнь утекала сквозь пальцы, подобно рассыпавшемуся в руках снегу на мириады белоснежных осколков чего-то близкого, но и вместе с тем такого далекого и растворившегося в полузабытьи.
Внезапно вокруг воцарилась тишина. Еще недавно кипящая негодованием толпа словно схлынула и отступила еще дальше, с удивлением глядя на сутулую старческую фигурку, медленно повернувшуюся и несмело шагавшую к своему домишке. Дети уже не бегали кругами вокруг пленных, а жались к своим матерям, которые, не в силах вымолвить ни слова, просто смотрели вслед Анечке. Один старик протянул «Эээххх, родная душа», и смахнул выступившую украдкой слезу. Какая-то женщина зарыдала и со словами «Мир Божий тебе» принялась крестить вслед старушке. Пленный же медленно поднес малый сухарик к лицу и осторожно вдохнул уже позабытый запах хлеба. Он стоял так, и плакал, словно в далеком детстве. Уже не боясь окружающих и не стыдясь своих слез. Коснувшись корочки губами, он вздохнул и положил ее в карман. Анечка же медленно опустилась на стул у окна и в разрисованное морозным узором окно смотрела на улицу невидящим взглядом. Сегодня было Рождество. И все, медленно расходившиеся по своим домам, думали о чем-то своем. Улица медленно пустела. Лучины давно уже догорели, но в сердцах людей сегодня затеплилось нечто большее, чем просто огонек надежды. Они верили, и эта вера крепла в них. Ведь если Анечка так сказала, значит, всё будет хорошо. «Она не соврет», - обычно говорили себе утешенные ею женщины. И сегодня каждый ощущал истинное значение Рождества и веры в чудо. Даже смущенные немцы, до конца не понимавшие жертвенность одной бедной старушки, перевернувшей весь мир в глазах односельчан.
«Ну, вы это, ступайте уже», - повторил солдат. «Нечего народ смущать». Пленные неровным строем двинулись дальше. Наступившее молчание нарушало лишь их прерывистое дыхание да судорожные попытки согреть заиндевевшие руки своим дыханием. Путь их будет нелегким, и дойдут ли они – никто не знал. Война же закончится, и победа близко. Никто не знал, когда наступит заветный час, но все понимали, что нужно обязательно дожить до него. И Анечка, сидя у окна, всё с надеждой смотрела на улицу, ожидая увидеть вдали широкоплечую фигуру Ванюшки. И пусть под подушкой не будет заветного сухарика, утешающего ее в минуты мучительных сомнений, отгоняемых шепотом молитвы. Главное, что наступило это Рождество, новое Рождество ее жизни. Значит, и сына она дождется. Ведь если верить, то и всё управится.

Мелодии Волги

Мелодичным напевом проснувшийся лик, словно шёпот ушедших столетий,
Осеняясь молитвой, вознёсся на миг к первозданию в солнечном свете.
Ветер шёпотом кружит небес облака, развевает убранство живое,
Шелестя вновь кудрями листвы сквозь века. Мне так близко звучанье родное

Нашей Волги реки, простираемой вдаль невесомым призванья теченьем.
Мне любовь прореки, пусть померкнет печаль в любованьи твоим отраженьем!
Лишь в чертогах души тишины вечный зов отзовётся божественным словом.
И в забвенья тиши под зеркальный тот кров я спешу с упоением снова.

Берег манит меня на рассвете судьбы единением с волжской землёю.
Лик возносится в небо дыханьем мольбы. Для меня стал родной край семьёю.
Так прозрачна вода, что сердца оживит. Словно душу я ей омываю.
В каждой капле - года, и пыланье ланит. Всё смущеньем девичьим играют.

Сколько звёзд собрала ты незримой рукой, утекая в бессонные ночи.
В каждом плеске твоём величавый покой, словно те в отражении очи,
Что задумчиво зрят на бескрайний простор. И времён переменчивых звуки.
Звёзд сиянье рисует всё новый узор. И качают прозрачные руки

Колыбель нашу песней родных берегов. Возвеличит творенье природа.
В глубине твоих грёз - ликованья альков. Вознесённая строками ода.
Жизни тонкая нить не порвётся в ночи. Будет петь тебе вновь серенады
Соловьиная трель. Одеяньем парчи так прекрасны цветенья отрады!

Милый Волжск вновь вознёс ликования стать. Облачившись в явления лета.
Красоте первозданья спешим мы предстать с наступающим зовом рассвета.
Вновь украшен наш град позлачённой волной. Драгоценней нет солнца сиянья.
Я молюсь о тебе, край марийский родной. Вдохновеньем творений звучанья.

Вьётся буйство грозы, иль полуденный зной неги сладость в душе пробуждает.
Чувств сплетенье лозы, словно девство весны, чистоту побуждений ваяет.
Лепестки белых роз в подвенечный наряд землю Божьим веленьем прозренья,
Средь смиренных берёз, и манящих наяд, пеленой облачат воскресенья.

Мне родная земля миром стала навек. Я взираю вокруг с умиленьем.
Ширь небесная видится в облике рек, отразившись хрустальным явленьем.
Зачерпни не спеша предрассветную гладь, что пылает, зардевшись пожаром.
В каждой капле её обретёшь благодать. Стала Волга родной нам недаром.

На твоём берегу вознесённый наш град, омываемый веры волною,
Одевается снова в цветущий наряд, столь любовно расшитый весною.
Здесь капель жемчугов, солнца нитью златой вышивались цветов ароматы...
Славь просторы лугов, звон церковный святой, и грозы отдаленной раскаты!

Край марийский в семье стал заветом живым. Зазвучал волжский глас единеньем.
В каждой строчке моей ты всем сердцем любим. И народов живущих сплоченьем.
В тишине наших снов слышу шёпот реки. Напевает она колыбельной
Детям мудрость веков. И касаньем руки их ласкает волной нераздельной.

Как простертая длань, устремленная вдаль, в обращеньи безмолвном с мольбою.
Предрассветная рань, нам мгновений не жаль, вдаль ушедших своею тропою.
Солнце лик обратит от беспечного сна, вновь явившись своим отраженьем.
Им в зеркальной воде любовалась весна, расцветая влюблённым плененьем.

Вешний смех юных дев уносился в закат. И луна, лик укрывши игриво,
Над землёю напев зазвучавших услад в диадему вплетала красиво.
Средь сверкающих звёзд и шелков облаков, на себя в услажденьи взирая,
Танцы стройных берёз, в хороводе веков, видишь в облике нашего края.

Здесь марийский узор на картине души вышивают умелые руки.
Лишь надежд полон взор средь звенящей тиши, что развеет сомнения муки.
Средь манящих лесов единения миг превратится в блаженства отраду.
И услышишь вдруг зов, словно бьющий родник, вновь пробившись сквозь мрака преграду,

Шепчет вечности глас, и живою водой лик земли не спеша омывает.
Пусть звучит вера в нас, и любовью святой сам Господь красоту обнимает!
Дар бесценный храним, неподвластный векам. Украшая народа свершенье.
Им наш край стал родным, и теченьем река вдаль уносит небес отраженье!

Реквием

В шёлке небес, убаюкавшем вешнями слёзы хрустальные лунных наяд.
Ветер сквозь лес нёс путями нездешними душу земли разрывавший снаряд.
Нежные очи взирали бессмертия на поругания хищный оскал.
Мир воскресал на картине столетия, бурные волны созвездий плескал.

Рваные клочья забвенья растрёпаны, чёрные космы плывут облаков.
Былью забытые тропы истоптаны. Звуком вдали застывавших шагов.
Лунные сны поднебесья увенчаны тлеющим в сердце мгновеньем тиши.
Жизни им павшими были завещаны, новым рассветом бессмертной души.

Тает в ветвях робкий шёпот молитвенный. Славит природа бессмертья творца.
Шрамы глубокие, слёзы и рытвины сердце пронзали печатью венца.
Долго томилась душа пред лучиною, звёздным воскресшей сияньем очей.
Вечность застыла безмолвной картиною, жизней храня не иссякший ручей.

Вдруг посреди задремавшего таинства, сенью укрывшего землю от ран.
Вспомнил весь мир о явлении равенства, павшей судьбе освящая курган.
Стон зазвучал не мелодией памяти, силясь прорваться мольбой из груди.
Словно на неба невидимой паперти встал не забытых сынов впереди.

Пламенем жгла сердце явь предрассветная. Кровь запеклась на застывшей руке.
Силой подняться любовь беззаветная робкой слезою стекла по щеке.
Дрожь лихорадочно била, как выстрелы. Пули навылет сквозь землю прошли.
Веки касались забытыми мыслями, новым прозреньем над миром взошли.

Очи стремились к судьбы отражениям, силясь былое в душе воскресить.
Стали картины рассветом вершениям, снова желавшим нам мир возвестить.
Жажда забилась в бреду недосказанном. Вихрем врываясь терзаний былых.
Ветер шептал зазвучавшими фразами, словно пророк завещаний живых.

Стала земля не забытою матерью, мерно качающей сна колыбель.
Вставшей над миром не сломленной статию, дланью укрывшей родных сыновей.
Вспомни, родная, бескрайнее полюшко. Сотканный солнцем злачёный наряд.
Жизнь положить за тебя - наша долюшка. Пусть для детей в небе звёзды горят!

Пламя рассвета, зардевшись смущением, славило павших в неравном бою.
Слёзы живых обратив всепрощением, встали герои в бессмертном строю.
Жизнь угасала свечой догорающей, теплясь молитвой средь плывших теней.
Верил солдат, что звездою мерцающей светит любимая в облаке дней.

Солнце пред суженой вешней природою новым убранством покровов златых
Мир воскрешало звучащею одою новых мелодий капелей живых.
Видел солдат небеса необъятные, нитями судеб расшитый наряд.
В них же томились мечты предзакатные. Звёздные тени далёких плеяд.

Видел любимую в таинстве сбывшемся. В шёпоте нежном коснувшихся чар.
Сон оживал в каждом звуке родившемся. Вечен блаженства невидимый дар!
Близились небом любимой объятия. Раны души исцеляющий свет.
Мир на коленях стоял у распятия. Павший ему улыбался в ответ...

Счастья рецепт так несложен, поверьте

Счастье порою нам кажется зыбким сквозь мириады сомнений в душе.
Но освещают прозреньем улыбки, в мыслях и чувствах стирая клише.
Каждый желает найти на распутье вечных мотивов изведанный путь.
Счастья рецепт средь невзгод не забудьте, лишь вдохновенья коснувшись чуть-чуть.

В лоск красоты заверните мечтанья. Внешность, поверьте, совсем неважна.
В облике душ откровенны чаянья, и средь мелодий одна лишь нежна.
То звон малиновый жизни открытий - нежность в сердечном биении слов,
Что отражают картины событий. Пусть же в сердцах воцарится любовь!

Капля её - словно влага живая. Ищут поэты знакомый портрет.
Ищут художники, время теряя. Встретят романтики новый рассвет.
Вечным же граалем, полным бессмертья, стала любовь, что весь мир облекла.
Душу превечную ей не измерьте, ведь благодать нам судьбу предрекла.

Вечность смешайте с живою молитвой. Вновь пред лучиной струится она.
Пусть благодарность мольбой не изжитой в людях с мечтой невесомой видна.
Льются из глаз покаянные слезы. "Боже, спасибо за явленный мир."
С рифмами вместе соседствует проза. Будет не вечным земной лишь кумир,

Что называем порою достатком. Сущих же благ так нетрудно сыскать.
Сердцем коснись человека украдкой. Счастлив лишь тот, кто себя всем отдать
В крайней нужде иль в блаженном моменте смог без укора и внутренних мук.
Нет во вражде и изменчивом свете той теплоты душу тронувших рук,

Сложенных вместе в едином порыве. Пусть за дитя снова молится мать.
Кто-то страдает в душевном надрыве... Силой своею сильна благодать!
Счастья рецепт так несложен, поверьте. Неба частичка - вселенной портрет.
В каждом его отыскать вы сумейте. В небе живом оставляя свой след!

Двое
На дворе было темно. Ночь. Все вокруг спали и даже машины, пролетавшие с диким рёвом время от времени по улице мимо дома, казалось исчезли. Последние полчаса их не было слышно вовсе. Возможно лихачи, гоняющие по ночам, просто устали или решили поменять свою локацию.
Фотиния сидела у окна и рассматривала кружащиеся за стеклом снежинки.
"Вот наконец-то и снег пошёл"- мелькнула мысль в её голове.
"И как всегда прекрасен" - она вздохнула и на лице появилась еле заметная улыбка.
Фотиния или для родных просто Фотя, была женщиной средних лет, небольшого роста и лишним весом, с которым она смерилась и перестала бороться. Её голову украшали русые волосы с большим количеством седины, удивительно красивого цвета и эта самая седина несколько не портила свою хозяйку.
Глаза же у Фоти были особые. Они меняли свой цвет, как хамелеоны и становились в зависимости от настроения серыми,
ярко-голубыми или зелёными. Близкие никогда не обращали на это внимания и потому даже могли поспорить между собой о цвете её глаз, но так и не придя к
какому-либо мнению, каждый оставался при своём. Зато супруг Александр, которого она называла ласково Шонечка, точно мог ответить на этот вопрос. Ему нравились глаза-хамелеоны и каждый раз когда они становились зелёными, Шонечка с хитрым взглядом спрашивал у Фотинии:
- Что ты задумала, дорогая? Есть новые идеи?
А она, как всегда отмахивалась:
- Да с чего ты взял? Просто сегодня день хороший.
Вот и сейчас её глаза за последние несколько минут успели поменять свой цвет несколько раз. Так и не заснув, Фотя поднялась с постели и медленно двинулась от неё прочь. Серые, наверное от усталости глаза, смотрели куда-то вдаль, сквозь стену, но неожиданно изменились и стали голубые, когда она увидела порхающие за окном снежинки. Ей, как всегда, не спалось. В голове бегали мысли, которые возникли вдруг из неоткуда, впрочем, как и всегда на протяжении десяти последних лет.
Днём мысли обычно не мешали, наверное потому, что она была занята работой и домашними делами, как и все люди на этой земле. Уставшая от переживаний, а их было достаточно и болей в спине, которые мучили бесконечно, доползая до постели каждый день Фотя думала, что уснёт, как говорится "без задних ног", а нет...
Стоило только опустить голову на подушку, мысли появлялись сами по себе и им не было конца. Они ходили по кругу, догоняли друг друга, а порой казалось, что перебивали друг друга, как маленькие дети, когда хотят, чтобы услышали именно их.
По началу Фотиния пыталась не обращать на них внимание и её даже забавляли всякие строки и рифмы приходящие в голову. Затем она стала пытаться их запомнить, чтобы записать утром, но утром в памяти была настоящая чёрная дыра, которая просто поглощала строки безвозвратно. Осознав однажды потерю пришедших к ней с неба стихов, женщина стала вставать среди ночи и записывать неизвестно от куда появлявшиеся в её голове строки.
Вот и в данный момент, глядя на красоту, которая опускалась с неба на землю, нежно укутывая деревья, дома и дорогу Фотя в голове укладывала свои мысли по полочкам и приводила их в порядок.
Как и положено ночью, Шонечка спал, похрапывал, укутавшись в одеяло. Рядом с ним дремал Тихон, большой белый кот.
Насладившись видом падающего снега, дама неспешно пошагала на кухню ставить чайник, по пути прихватив телефон. В былые времена, Фотя записывала свои мысли на том, что попадалось под руку. Это был блокнот, листы бумаги или даже газета лежавшая на видном месте. Со временем, появилась привычка вносить текст в телефон, который всегда под рукой. Особенно удобно было пользоваться им ночью, не нужно было включать свет, идти за ручкой и бумагой и к тому же получалось меньше шуметь и не тревожить спящего мужа.
Включив электрический чайник и присев на табурет Фотя начала записывать стихотворение. Строчки сами собой выстраивались и рифмовались в голове как будто она знает этот текст наизусть. Это для неё всегда было чудом. Чудом появления на свет чего-то нежданного и на удивление довольно приличного. Увлёкшись написанием текста дама даже не заметила, как вода в чайнике закипела и он отключился.
Фотя продолжала творить, а кипяток, забытый ею - остывать. Дописав до конца и перечитав несколько раз своё новое творение, она вдруг вспомнила, что хотела выпить чаю. Взглянув сначала на часы, которые показывали без четверти четыре, затем на пустую чашку, махнула рукой, взяла телефон и направилась в комнату. Там всё было по прежнему-супруг крепко спал, как маленький ребёнок и даже кот, который развалился на всю кровать нисколько ему не мешал. Фотиния подошла к окну, приоткрыла форточку и комнату начал наполнять свежий воздух.
Кратко помолившись и поблагодарив Бога за всё, она улеглась в постель и вскоре заснула. Мысли больше её не беспокоили.
* * *
Солнечные лучи, как молодые змейки, проползали в комнату через прутья старых бамбуковых жалюзей, нежно заполняя её тёплым светом.
Фотиния ещё дремала, но сквозь чуткий сон слышала, как её любимый Шонечка копошился на кухне. Так уж получилось в их жизни, что Фотя почти не спала ночами, а Александр наоборот, ложился спать незадолго до полуночи, просыпался рано и шёл готовить завтрак. Ему не стоило никакого труда заварить жене крепкий кофе, себе цикорий, отварить яйца, сделать бутерброды или сварить кашу. Он с удовольствием это делал изо дня в день, давая своей второй половине чуть дольше по спать.
Фотиния была благодарна мужу за его заботу, но старалась всё же не залеживаться в кровати долго и всегда присоединялась к тому моменту, когда нужно было накрывать на стол.
Вот и сегодня, услышав, как кипит чайник и громко мяукают коты, точнее кот и кошка, женщина открыла глаза, огляделась вокруг и воскликнула:
-Шонечка, как здорово! Посмотри какое солнце! Глаз радуется! , но он её не слышал видимо из-за криков домашних любимцев, которые настойчиво выпрашивали у него очередную порцию корма.
Немного потянувшись и тут-же ощутив боль во всём теле, Фотя стала подниматься.
Утренний подъем для неё, был всегда преодолением себя. Боль пропадавшая на какое время во сне, как правило возвращалась утром с новой силой.
Она била по спине, ногам, рукам, там где ей хотелось. Было невозможно предугадать в какой части тела произойдёт удар в очередной раз, чтобы хоть как-то собраться силами и легче его перенести. Да, да это чувствовалось именно как удары, такие, как будто тебя бьет током.
В эти моменты Фотиния, как бы в шутку говорила:
-Опять этот дятел прилетел, долбит! Когда же ему уже надоест это делать? .Но "детлу" не надоедало, он просто поселился в её теле, стал с ним одним целым и продолжал долбить без выходных.
Накинув халат и надев тапочки женщина подошла к старому трюмо, причесала волосы и громко крикнула:
-Шонечка, я проснулась. Завари пожалуйста кофе?
На этот раз из кухни донёсся ответ:
-Доброе утро, любимая. Кофе уже готов "
-Замечательно! Я иду - и она медленно, немного прихрамывая, побрела на кухню.
-Ну, вот и я. Теперь можешь идти, дальше справлюсь сама - сказала Фотя.
Александр улыбнувшись, отправился делать зарядку, которая была неотъемлемой частью его утра, обязательным завершением ее являлся аппликатор Кузнецова. На нём он лежал, затем стоял, а после отправлялся принимать водные процедуры.
Пока супруг делал гимнастику, женщина, успела умыться и стала накрывать на стол. По традиции, которая появилась сама по себе, ели супруги всегда в комнате. Так было для них удобнее да и маленькая кухня требовала уже ремонта. Комната представляла собой прямоугольник, разделённый "мебельной стенкой" на две части - гостинную и спальную зоны в которой находилось окно. Цветовая гамма мебели была выдерженна в коричнево-бежевом цвете и только синий диван, полученный в дар от их общей знакомой, невписывался в обстановку. В гостинной части комнаты помимо этого самого дивана ещё стояли журнальный стол и книжный шкаф. На стенах над столом и диваном висели полки, одна заполненая книгами, а другая, походившая на окно, разными игрушками. Это всё напоминало времена её детства...
Первыми на довольно большом журнальном столе цвета Венге появились чашка с кофе для неё - высокая с изображением смешного кота и цикорием для него - строгая, синего цвета и только потом- масленка с маслом, хлеб, плавленый сыр, колбаса и конечно же яблоки, без которых её Шонечка просто не представлял себе завтрак.
Как только всё было готово к приёму пищи, в проёме комнаты появился он - любимый мужчина, среднего роста с седыми волосами и небольшой лысиной на макушке. У него была аккуратно постриженная борода, совершенно белая от седины, на носу очки.
Мужчина выглядял намного моложе своих лет, его физической форме могли бы позавидовать многие. Глаза ярко голубого цвета, сияли радостью и детский озорством. Несмотря на свой зрелый возраст Александр любил подурачиться, как мальчишка и сейчас у него было именно такое настроение - прекрасное, как день, который заглядывал в окна их квартиры. Он стоял в зелёной борцовке, семейных трусы с рисунком в виде элемента народной росписи "огурцы" синего цвета и улыбался.
- Ну, что нового в мире? - поинтересовался великовозрастный мальчишка у жены.
- Пока не могу ничего сказать. Только включила телевизор - ответила Фотя и добавила, посмотрев на мужа с укором:
- Надень уже пожалуйста штаны и садись завтракать. Я жду.
-Хорошо, дорогая. - отчеканил мужчина и удалился из комнаты. Когда он вернулся, дорогая его сердцу, сидела на диване и смотрела телевизор. Александр присел на табурет, который стоял рядом со столом и они принялись завтракать.
Во время еды супруги посмотрели новости и обсудила планы на грядущий день. Закончив трапезу дружно навели порядок и каждый пошёл заниматься своими делами. Фотиния удалилась в кабинет и начала готовиться к занятиям, которые проводила четыре раза в неделю в изостудии. Александр же достал из ящика комода какие-то документы, газеты, фотографии и стал их внимательно изучать.
Вот так и прошло утро...
Следом в дом ворвался день, а с ним пришла суета, всё завертелось и помчалость куда-то без оглядки, как впрочем и в другие дни...

Я Господу спасибо говорю
Я Господу спасибо говорю,
За то, что он даёт мне сил трудиться.
Жить и любить и иногда писать,
Черкать и поправлять в своих страницах.
Пусть получается не очень - не беда,
Исправить можно будет всё когда-то...
Пусть не сегодня, а спустя года
Прочтет хоть кто-нибудь, я очень буду рада.
И если хоть один из сотни тех,
Которые совсем другими будут,
Поймут, о чем пишу в своих стихах
И прозе, значит может не забудут.
Я Господу спасибо говорю,
За милость Его, к грешнейшей персоне
За то, что я мечтаю и дышу,
И в мыслях быть могу иных свободней.
Могу парить, как птица над землей,
На параплане или самолёте
И любоваться чудной красотой
И вольной ощущать себя в полете
Я Господу спасибо говорю
За то, что Он со мною всюду рядом
За то, что любит душу Он мною
И большего поверьте мне не надо.

Колыбельная внукам.
Дождь стучит за окном кап да кап, кап да кап.
Детям песню поёт:"Спать пора, спать пора.
Ночь темна и луна из-за туч не видна,
Спать пора, спать пора, спать пора, детвора. "
Птички в гнездышках спят, не поют не шумят.
Мышки в норках заснули, ничем не шуршат,
Только дождик поёт и поёт за окном:
"Спите детки скорей, пусть приснится вам сон - Край родной, отчий дом и цветы на лугу,
Шмель жужжащий над ними и розы в саду.
Яркой радуги свет и звенящий ручей.
Доброй ночи, хорошие, спите скорей"
Ночь темна и так тихо, спокойно кругом.
Дождь затих, дети спят и во сне видят сон-
Отчий дом, край родной и цветы на лугу,
Шмель жужжит над сиренью в саду.
В небе солнце сияет и звонкий ручей,
Под ногами поёт "Спи скорей, спи скорей"

Небесное войско
В тумане вижу образы солдат,
Которые по небесам шагают.
Отправились они не в Райский сад,
А на границу между Адом с Раем.

Так Богом уготовоно для них -
Стоять на страже, нас всех защищая.
Чтоб гад нечистый в мир наш не проник,
Что души светлые зловоньем отправляет.

Идут дозором славные бойцы,
Готовые всегда с врагом сразиться.
В Небесном войске служат молодцы
И ими на земле мы все гордимся.

***

По старой памяти писал письмо, притом
родной язык нещадно исковеркав.
По старой памяти крестился я на церковь
и город лёг под ноги чертежом.

Я торопился, я завидовал почти,
тому, как бабушки всё раньше успевали.
Вот снег дурной, что делает - то валит.
Я написал письмо – смешно тебе? – прочти.

Там буквы вяжутся и каждый в них стежок
отчаянней и злей, чем предыдущий.
По старой памяти, я знаю – будет лучше,
но никогда не будет хорошо.

А ты прочти его, не думая понять,
к чему снежинки на окне твоём ложатся.
Пока ты в нём продолжишь отражаться,
оно не перестанет отражать.

Писал письмо тебе, задумался, а жаль –
ошибся, опечатался, но пусть уж.
Конечно, ты ошибки не пропустишь,
но грех отпустишь, чё его держать...

***

Знай, конфеты стали теперь несладкими,
знай, что время из кошелька - копейками,
и тоска не гнетёт с густыми осадками,
собственно, как и с редкими.

И ничто не колотит, не жмёт, не режется,
не болит, не ломает, не тинькает.
Только тучи вместе, как прежде держатся,
словно волосы твои резинкою.

Только тучи глядят с высока по-свидетельски,
оставаясь, при этом предельно высокими.
Припекают у нас на груди к ночи крестики –
вот и ходим на груди с ожогами.

***

Районная больница – лёгкий гул,
как будто души моют нержавейку,
а после, невзирая на пургу,
толпятся по привычке у аптеки.

И холодок от свежих облаков,
когда болит, когда повсюду бреши.
Какой, хирург, у тебя вышел шов,
такой красивый, хоть на стену вешай.

В газете прочитал про земляка,
про нечто важное, что не имеет смысла,
и список мой лекарств на пол-листка,
не больше и не меньше, получился.

Но значит – не беда, а полбеды:
вот облака, земляк теперь в газете...
К тому же, есть круговорот воды
и никакой не существует смерти.

Иногда изрядно уставшей душе хочется свободы. От напасти подобного рода не в силах уклониться ни один человек, особенно в современном суетном мире. Кто-то предпочитает сбрасывать оковы накопившихся тревог с помощью медитаций, кто-то стремится поскорее податься в сторону лесного массива, чтобы среди очаровательных берёзок прикопать очередной комок житейских проблем. Испробовав множество техник, гарантирующих душевное оздоровление в кратчайшие сроки, я понял, что доступная информация не приносит ровным счётом никаких подвижек. Вечная фраза «помоги себе сам» вновь возникла в месте, где по всем расчётам должен был располагаться мозг. Задача оставалась нерешённой долгое время, пока в один из дачных вечеров взгляд не остановился на полке, облупившейся, видимо, от обилия невыплеснутых из книг знаний. Марш полузабытых томиков гордо открывал труд Фёдора Ивановича Тютчева с колоритной закладкой цвета алой зари и, по совместительству, светлого будущего. Через несколько мгновений я без боя отдался власти подвернувшегося литературного вождя.
После прочтения книги от корки до корки прояснился неоспоримый итог: поэтический гипноз существует. Провести четыре часа без рассеивания внимания, сконцентрировавшись на стихотворном тексте, не так просто при вменяемом расположении духа. Но мне каким-то чудом это удалось. Дотошному человеку мало констатации факта, поэтому головные мощности начали работать в усиленном режиме, что дало определённый сгусток мыслей.
Всякая поэзия – культурная медитация. С суждением трудно поспорить, так как в момент чтения происходит концентрация непосредственно на смысле, заложенном в каждом слове, а порой и между строк. При выполнении буддистских медитативных практик внимание в свою очередь останавливается на ритмичном дыхании, осознанно прослеживается путь вдоха и выдоха на протяжении всего акта контактирования с воздухом. В стихотворениях работу лёгких заменяет ритм, который, подобно шаманскому бубну, вводит читателя в так называемое бессознательное состояние – состояние «полого бамбука», когда человек становится хрустальным сосудом, наполненным чистейшей энергией природы. Мозг полностью очищается от бесполезного сора блуждающих мыслей, занимая роль верного слуги личности, а не её хозяина. Видится чёткая параллель с поэзией и в этом аспекте. Читатель при встрече с красочной дорожкой метафор отбрасывает лишнюю умственную болтовню, всецело концентрируясь на визуализации воздушных стихотворных строк. Для подобного рода ментальной деятельности лучше творчества Ф.И. Тютчева не найти. Его работы пышут глубокими смыслами, изящно прикрытыми занавеской невесомых троп. А знаете почему произведения написаны именно в таком ключе? Потому что русский поэт почти всегда писал стихотворения набело, не правя первоначальный вариант. В этом нехитром (а многие именитые литераторы скажут глупом) приёме кроется колоссальная сила тютчевского мира. Позвольте, когда на свет рождается ребёнок, мать не вскакивает в агонии с акушерского кресла и не несётся переделывать дитя под свой вкус. Тут, значит, носик отнесла подправили, тут ротик, а там глаза бирюзовыми сделали, чтобы от Гоши из соседней квартиры отличался. Любая мама - гениальный творец уникальной композиции, которая априори совершенна. То же самое можно сказать и про истинных поэтов, к коим относился Фёдор Иванович. Он мог долго вынашивать идею нового стихотворения, с удовольствием переживать каждое слово внутри сердца, чтобы потом молниеносно излить на бумагу накопившееся. Процесс духовной работы над произведением, на мой взгляд, точно описал Юрий Нагибин в прозе, посвящённой Тютчеву. В целом поэзия брянского поэта близка по духу произведениям великих «шестидесятников». Такое же евтушенское правдорубство, гармонично соединяющееся с любовными нотками Вознесенского. К шестидесятникам относился и сам Нагибин, правда представлял скорее прозаическую ветвь литературы.
Для Фёдора Ивановича в принципе писательство было сродни отдыху. Он не искал славы, предпочитал вымучиванию заветных строк профессиональные обязанности дипломата. Некоторые знакомые поэта вспоминают, как во время застолий Тютчев мог невзначай оставить спонтанно родившееся четверостишие на салфетке. И это прекрасно. Недаром неоднозначный йогин Ошо произнёс мудрую фразу: «Пытайся сделать что-то совершенным, и это останется несовершенным. Природа совершенна, усилие несовершенно. Поэтому, когда ты слишком в чём-то усердствуешь, ты это разрушаешь». Тютчев действительно как никто другой понимал природу, отсюда лирика, посвящённая ей, возможно, самому верному другу. Будучи философом, он не ставил целью творить громоздкие, непригодные для чтения тома. Ведь философия говорит: лучше всего у человека удаются именно те дела, в которых он не собирается преуспеть. Ряд критиков открыто кричат о том, что дипломатическая работа убила внушительные объёмы неповторимой поэзии, которую смог бы явить миру Тютчев. Я радикально не согласен с подобным мнением. Если бы гения при жизни забросили на престол профессионального литераторства, то скорее всего Фёдор Иванович задохнулся в первые же месяцы. Поэт должен купаться в жизни, заводить с ней определённые отношения, а не просто наблюдать с тёплого местечка и восхвалять поразительность форм.
Своеобразная иррациональность проявлялась у Тютчева не только по части литературы. В любовных делах так же наблюдалась порывистость, отчасти даже неразборчивость. Но без многочисленных романов Тютчев не мог существовать. Хороший поэт постоянно должен находиться в состоянии влюблённости. Романтика подпитывает душу незаменимыми эмоциями, из которых рождаются бессмертные стихотворения. Недаром всё-таки Достоевский считал рациональность проявлением лакейства.
Хочется сказать, что спокойное отношение к поэзии обнажает сильный характер Тютчева. Его независимость от чужого мнения приняла вид стали за долгий период работы в странах Европы. Достойный уровень нервной закалки позволил относиться к замечаниям критиков-графоманов по поводу неточности рифмы с особым юмором. Вообще память насчитывает довольно внушительное число государственных деятелей, которые так или иначе были не прочь заложить мысли в капсулу рифмы. Достаточно вспомнить блестящего Евгения Максимовича Примакова. Не подвергающиеся сомнению дипломатические способности, без преувеличения спасшие державу в беспросветное время конца 90-х, без стеснения уживались в нём с поэтическим талантом. Согласитесь, изнурительная работа требует переключения внимания на другое занятия, в противном случае можно быстро лишиться дара здравомыслия. Каждый выбирает плацдарм для перезагрузки на свой вкус: одни разгружаются в спортивном зале, другие – за письменным столом. И последним суждено испытывать те волшебные ощущения вдохновения, которые лучше всех описал Михаил Танич:
Приходит первая строка,
И, как за ручку, за собою
Она стихи ведёт гурьбою
Издалека, издалека.
И пока на полках граждан нашей страны пестреют книги человека, бесстрашно продвигавшего русские идеи на страницах вражеской западной прессы, дома будет наполнять всепоглощающий покой самого медитативного поэта России.

Посёлок Зарубино. Г. Владивосток
Пять часов пути от города… Каждый раз, когда я понимаю, сколько туда ехать, как будто впервые, у меня начинает кружиться голова и подкашиваются ноги.
Пять часов в душном автобусе, где воздух будто давит на грудь. Пять часов ощущать всем телом каждую яму на дороге. Эту дорогу ремонтируют к каждому летнему сезону, но дождь, словно не замечая стараний людей, снова и снова размывает её. Автобус вздрагивает, скрипит, тяжело переваливается через выбоины. В салоне гул голосов смешивается с дребезжанием окон и глухими ударами колёс о неровный асфальт.
Внутри пахнет нагретым пластиком, пылью и чьими-то яблоками из пакета. Иногда в открытое окно врывается прохладный ветер - с запахом травы, мокрой земли и далёкого леса.
И вдруг - тишина. Автобус останавливается.
Я выхожу и делаю первый глубокий вдох. Воздух здесь совсем другой. Прохладный, свежий, пахнет морем, водорослями и влажным деревом причала. Ветер касается лица и рук, и кожа сразу вспоминает это место. Где-то кричат чайки, шуршит трава, тихо перекатываются волны.

БЕССОННИЦА

И.Б.

будит ласковый дождь —
будит стуком
по жести балкона,
будит стрекот цикад,
будит дрелью сосед,
будит плачем ребёнок,
будит солнечный луч —
будит светом об тонкие веки,
будит пасмурный день,
будит трелью
звонок телефона,
за стеной будит всхлип,
будит собственный всхрап,
будит мама,
будит завтрак в постель,
будит резь в животе,
будит жар тела справа,
будит влажная простынь,
будит плед,
будит пухом подушка,
будит слева
прохлада стены,
будит взрыв,
будит выстрел из пушки,
ото сна
будят сны,
будит смерть,
будит страх,
будит смех,
будит музыка сверху,

наверное,
будет и стих.

<***>

я в твоих руках
стебелёк —
собери меня
пальцами
в горстку,
чтоб как в детстве:
курочка,
петушок?
лепестками пусти меня
по ветру —
через север на юг
прямо к городу
Липецку.
упаду, где родился
и вырос я,
растянусь на дорогах
и вывесках,
нерастраченной нежностью
вывалюсь
прямо в руки угрюмым
прохожим:
погадайте на мне,
если сможете.

<***>

А иногда я просыпался по ночам
и проходился языком по дёснам,
цепляясь за осколки букв.
Какие потупее — вдавливал в себя.
Какие поострее — доставал наружу,
ссыпал на стол и складывал в слова.

Так я учился говорить о смерти.

Грушино

Сашу с видеокамерой пригласили его знакомые. Видеокамера у него полупрофессиональная, Саша снимает иногда свадьбы, юбилеи, пока еще не появилось много наступающих на пятки конкурентов. Он предлагает мне поехать с ним, я соглашаюсь с некоторой опаской. Давно не была ни в каких походах, не позволяла работа, дети, не было подходящей компании. Да и возраст уже критический, можно сказать, как выдержу поездку, ночевки в палатке? На Грушинском фестивале я не была ни разу, не знаю, что там, как одеваться, что брать с собой. Почему-то представляется песчаный берег у воды, жара.
Список необходимых продуктов нам Людмила выдала, палатку пообещала предоставить. После некоторых раздумий останавливаюсь на легком спортивном костюме, на ногах крепкие босоножки, ну и теплая одежда с собой, конечно, на всякий случай. Помню, как один наш Саратовец приехал из нашего зноя в Архыз в одной летней рубашке с короткими рукавами. А там, в ложбине между гор дожди, холодно. Мне тоже пришлось покупать на месте дополнительный теплый свитер, чтобы не замерзнуть.
Выезжаем вечером. Одна большая группа уже уехала днем на автобусе, мы едем на газели. Многие в нашей группе давно знакомы друг с другом, бывают в Грушино почти каждый год, мы с Сашей новички. Саша старательно снимает процесс посадки. Размещаемся по местам, нам достаются места рядом с водителем. Ехать всю ночь, на месте будем только утром. В начале смех, шутки, песни, но постепенно все утомляются, начинают дремать. Я тоже дремлю, а у Саши хватает бодрости поддерживать разговор с водителем, помогает ему коротать дорогу. Мы уже давно переехали мост в Балаково, движемся по левому берегу, проезжаем Пугачев.
Светится морем огней Самара, в город не въезжаем, дорога ведет по окраине, потом появляются дачные домики. Какое-то время едем лесом, но вот впереди шлагбаум, наш переезд окончен. Выгружаемся из газели и дальше идем пешком. Утро туманное, на тропинке лужи после недавнего дождя. Нас встречают те, кто приехал на несколько дней раньше, чтобы занять место. Вокруг сплошные палатки, даже палаточным городком не назовешь – скорее город! Наше место в лесу среди деревьев, а многие палатки на полянах, на открытом месте.
В первый день я неосторожно отхожу далеко от своего лагеря и не могу сориентироваться, в какой стороне его искать. Хорошо, что есть пункт, где у ребят на карте отмечено расположение всех групп из разных городов, они помогают мне найти расположение нашей группы.
Наши старожилы экипированы основательно, у них есть стол, тент, примусы, даже душ, огороженный брезентовым пологом. Рядом группа девушек-журналисток из Самары, с ними давно налажены дружеские отношения. Недалеко от нас основная эстрада, с которой ведутся телевизионные трансляции, на ней поют самые известные барды. А вообще эстрад несколько в разных местах, и концерты идут постоянно, хотя бы на двух – трех площадках. Слушатели переходят от одной сцены к другой, располагаются прямо на земле. У многих специальные «седушки» - кусок поролона с застегивающимися ремнями, это приспособление можно приобрести здесь же, на многочисленных торговых прилавках. Торгуют едой, туристическим снаряжением, сувенирами, дисками бардов.
Народу много, но атмосфера доброжелательная. Никто не возмущается, если пробирающиеся между сидящими на земле, случайно кого-то задевают. Пройти к Волге можно по мостику из понтонов, перед понтонами небольшая очередь, и они оседают под тяжестью постоянно идущих людей. Больше всего, конечно, молодежи, но в общем-то представлены все возраста, есть и старше нас.
Днем мы с Сашей переходим от одной эстрады к другой, купаемся и загораем на Волге, вечером располагаемся поближе к сцене основной третьей эстрады. Сменяют один другого певцы, Кочетков рассказывает свое:
Мой друг уехал вчера в Израиль,
Сижу, как будто в карман нас…ли.
Легкое замешательство, и поляна взрывается восторженными криками – на сцене Юрий Шевчук. В простой футболке, шортах, без своего оркестра, всего лишь с гитарой в руках. Как его встречают! Долго не хотят отпускать, трудно тем певцам, которым приходится петь после него.
Батарейка в видеокамере у Саши давно разрядилась, дополнительную батарейку и устройство для подзарядки он не взял. И снять успел совсем немного, причем те сцены, которые могли быть сняты в любом другом походе, они не отражают дух фестиваля.
На основной заключительный концерт на знаменитой «гитаре» мы не попадаем. Никто из старожилов не захотел пойти, а мы одни не рискнули. Впрочем, все эти же исполнители поют весь день в воскресенье на третьей эстраде. Поют до тех пор, пока еще остаются слушатели. Группы все постепенно снимаются, уезжают. Мы тоже сворачиваем палатки, переносим вещи к месту прибытия автобуса. Назад мы возвращаемся вместе с той группой, которая выезжала раньше нас и располагалась в другом месте лагеря. В этой группе в основном студенты педагогического училища.
Мы переполнены впечатлениями, получили огромный заряд бодрости, но очень хочется еще раз повторить эту поездку.

Повторяем на следующий год. На этот раз с нами едет Вася – мальчик-сирота, опекунство над которым оформил Саша. Ваську не очень интересуют песни бардов, но он с восторгом участвует во всех проводимых в разных концах конкурсах. Особенно ему нравятся те, где можно получить какой-нибудь приз: пакетик сахара, картонную фуражку, значок, шариковую ручку. Пытается забраться по отвесной стене по вбитым на значительном расстоянии друг от друга скобам. Но ее последний участок, представляющий собой горизонтальный козырек, за которым не видны скобы, преодолеть не удается почти никому.
В этот раз Саша подготовился основательнее, снимает много. Мы поднимемся по длинной лестнице на вершину горы, перед которой на воде будет расположена «гитара» - ее монтируют перед заключительным концертом. С высоты рассматриваем и снимаем простирающийся во все стороны наш палаточный город, затянутый дымками костров. Дрова для костров привозят с собой либо покупают здесь, на месте. Питьевую воду подвозят на машинах. Снимаем конкурсы поделок. В одном месте трудятся художники, пользуясь баллончиками красок. Забредаем в лагерь кришнаитов возле входного шлагбаума. Все они в белых длинных одеждах, глаза неестественно блестят, чувствуется резкий специфический запах. Здесь же на земле разложены их ароматические палочки, книги, шарики для массажа. Девушки на небольшой сцене монотонно поют, покачиваясь:
Харе Кришна, харе Рама…
Снимать здесь не запрещают, предлагают свои товары, проводят мне шариком по спине – щекотно и приятно. Но вид у них обкуренный, в их ароматах что-то наркотическое, долго мы не задерживаемся.
Шевчук в этот раз не приезжает, поют Хомчик, Шаов, Егоров, Третьяков. Разносится мощный бас знаменитого «знатока» Бурды: «Реки-тики-та, реки-тики-та!» И песня у него о том, что, если нет голоса и слуха, кричи как можно громче.
Смотреть заключительный концерт на гору мы отправляемся с девушками из Самары. Концерт начнется вечером, но удобные места надо занять заранее. Девушки занимают с утра, дежурят там по очереди.
В этом году Грушинскому фестивалю 30 лет, на «гитару» выходит Градский. Постепенно темнеет, и гора вспыхивает лучами покачивающихся в такт музыке фонариков. У меня в руке тоже фонарик, Саша держит видеокамеру.
В свою палатку возвращаемся уже утром, уставшие, но счастливые. Некоторые спят в спальных мешках на поляне перед третьей эстрадой, скоро здесь опять начнется концерт.
«Но сумерки тают, и тучи вплывают в рассвет,
И тихо вздыхает, нахмурившись рябью, река.
И завтрашний день наступает, а нас уже нет,
И только висит над поляной туман, а пока
Пой, кострами согретый остров,
Неси нас морем пустых скитаний,
И пусть туман обнимает остов,
Торчащий остро, былых мечтаний.»
(Олег Митяев, «Остров»)
Больше мне не удается попасть на Грушинский фестиваль, но желание вернуться туда не исчезает до сих пор.

Лунные фьорды и дюны
Манят к пустынной земле,
Спят изумрудные руны
В дальнем углу на столе.

В мантии света бездонной,
Ночи апрельской назло,
Дом — будто парус картонный,
Пруд — словно птичье крыло.

В дымке из древних поверьев,
В тонком рисунке ветвей —
Вижу не тени деревьев,
А силуэты коней.

Снова в другие пределы
Рвётся трепещущий блик:
В мир, где звезда догорела,
В лунный войдя материк.
***
И лампы качнулись,
И тень на страницах
Метнулась, как птичье крыло.
«Он в гонке был первым на той, в колесницах,
И бюст его мраморный гордо пылится,
А имя не помнит никто».

А в небе фонарь
На застенчивой ножке,
Нацелился, словно копьё,
Где розовый зверь проплывает в окошке...
И, кажется, здесь я живу «понарошке».
И вспомнят ли имя моё?
***
И ветер рождался на юной земле,
Где не было, не было стран.
Затишье перед бурей... И в пепельной мгле,
Где город, и дом, и цветок на столе,
Когда-то шумел океан.

Я слышу течений невидимых бег —
Вода под землёю стучит.
Над городом — дымка. Сквозь утренний снег,
Над сонными стёклами, словно ковчег,
Летя, поднимается кит.

И древних моллюсков тянуло сюда,
Где нынче висят провода,
И камень, что обнял мои города,
Лизала слепая вода.

И ветер, что вился на древней скале,
Незримо и гулко стучит.
Над городом — волны, и в утренней мгле,
Как будто хранитель всего на земле,
Летя, поднимается кит.

1 ДОЖДЬ

Пузыри на лужах раздувают щёки.
Мы идём, накрывшись стареньким плащом.
На босые ноги смотрим через щёлки,
Мокрая погода вовсе нипочём.
Дождик всё сильнее, гром басит сердито.
Отвечает эхо где-то за рекой.
Небо на осколки молнией разбито.
Ты меня покрепче обняла рукой.
Луж уже не видно, всё сплошным потоком
Катится в низину под седой лопух.
И в большой воронке, в вальсе одиноком
Сам с собой кружится тополиный пух.
Пролетело время быстро, без возврата.
Тополя намного стали выше крыш.
Но идут сквозь годы под дождём куда-то
Молодая мама и её малыш.

2 БЫЛО…

За окном дышит город чуть слышно.
Он устал от дневной суеты.
Осыпается белая вишня,
Где-то там в этом городе ты.
В этом городе сонном и душном
Вновь гуляешь под нашей луной.
В том же парке унылом и скучном,
Но гуляешь уже не со мной.
Не со мной ты встречаешь рассветы,
А ведь было когда-то давно…
Соловьями все песни допеты,
Стало мне и тебе всё равно.
Всё равно позабыть то, что было
Нам попробовать стоит опять.
Чтобы тлевшее сердце остыло
Не пытайся его распалять.
Распалять не пытайся, так вышло,
Как во сне невозможно дурном.
Осыпается спелая вишня,
Дремлет город за чёрным окном.

3 НЕРВ

Памяти Владимира Высоцкого

Когда всю жизнь свою живёшь на голом нерве,
То о грядущем думать некогда, пойми.
Не понимаешь? Значит, на слово поверь мне
И ближе к сердцу всё, что сказано, прими.
Но не пугайся, если боль пришла намедни,
Кольнув в печёнку или выстрелив в висок.
Ведь новый день однажды станет и последним.
И отвоюет смерть у жизни свой кусок.
До той поры тебе так много сделать надо,
Но строить планы нету времени и сил.
И дай-то Бог, чтоб не ограда, а награда.
Иль что ещё ты там у Господа просил?
Как ни кричи и ни беснуйся в исступленье,
Быть позабытым в жизни – вся-то недолга…
И, может, зря, что не считают преступленьем,
Когда не смог нажить ни друга, ни врага?
Но в скачке бешеной животные устали.
Не признают они в загон ведущих троп.
Я думал: волки привередливее стали,
А это кони за флажки ушли в галоп.

НОМИНАТОР СЕРГЕЙ КИРЮХИН

Девочка с «талантами»

Она смотрела на него, как на чудо. Смотрела большими глазами подростка, который остаётся маленькой девочкой. Маленькой девочкой, которая хочет мишку.
Вот этого самого мишку, что сидит на деревянном столе-витрине, склонив мохнатую коричневую голову. Настолько мягкого мишку, что его можно свернуть в трубочку, а можно расплющить в подушку, и он всё равно останется собой.
– Сколько?
– Шестьдесят.
Столько у неё нет. За всё время христианского лагеря она получила много «талантов» , но всё же недостаточно, чтобы купить вот этого бурого мишку, к которому сразу потянулась её детская душа, изголодавшаяся по подаркам, игрушкам и исполняющимся желаниям.
Шестьдесят… Дороже товара не было в этом магазине. Шоколадки, конфетки, мелкие игрушки от заграничных благотворителей стоили намного дешевле, и на её сорок «талантов» она могла набить карманы сладостями. Но не вернуться в домик её отряда в обнимку с новым плюшевым другом.
Новым для неё – но вряд ли новым вообще. Наверняка когда-то кто-то уже владел им, как и всеми остальными игрушками в этом магазине, уже нянчил, клал с собой под одеяло, таскал за большую мягкую лапу. А потом вырос и отдал, отправив мишку в другую страну растить другого ребёнка.
Мишка на неё не смотрел. Если бы он смог поднять голову, постоянно падающую на грудь, и удержать её на мягкой шее, его карие глаза встретились бы с её – умоляющими, предвкушающими, расстроенными, живыми карими глазами, глядящими из-под неаккуратно подстриженной чёлки. И тогда он бы уже не сбежал. Не пошёл бы в руки другой девочки – той, с двумя рыжеватыми косичками и шестьюдесятью пятью «талантами».
Но он пошёл. Девочка с косичками купила в довесок ещё только одну шоколадку – такую же коричневую, как её Миша, и такую же желанную: ни в каком другом магазине она не приобрела бы себе такие подарки. Ведь ни в каком другом магазине нельзя было расплатиться «талантами».
Девочка с косичками уносила Мишу в свой домик, зарывшись носом в его тёплый мех, пахнущий шампунем, пылью и солнечными лучами, согревавшими его, пока он ждал на витрине.
Девочка с неровно подстриженными короткими волосами делала вид, что не чувствует, как ещё одна заноза обиды всаживается в её голодное сердце, и говорила что-то острое вслед той, кто несла покупку, – вслед паре новых друзей, частью которой она сама так хотела быть.
Когда закончилось это лето и наступили холода, девочка с короткой стрижкой попросилась переночевать у девочки с косичками, чтобы не ждать автобус в морозный зимний вечер. Они не были подругами, но родились в одной деревне, ходили в один класс и в одну воскресную школу. Девочка с косичками была одной из немногих, кто знал её маму и бабушку и кто понимал, как может не хотеться возвращаться к ним, пьющим, домой.
Коротко стриженая девочка увидела Мишу на кровати. Он сидел рядом с большим голубым зайцем и куклой с розовыми волосами. Стоит только подойти – и она сможет наконец-то коснуться его бурой шерсти, покрывающей мягкие бока. Стоит только попросить – и этой ночью они будут спать рядом.
Она не попросила. Только погладила по мохнатой голове, заглянула в похожие на её, но не живые карие глаза и впервые порадовалась тому, что Мишу купила именно девочка с косичками.
Она решила, что той, тоже не избалованной подарками, Миша был нужен так же сильно, как и ей – намного более взрослой, но и более бедной. Она не узнала, что, когда девочка с косичками выросла, Миша на долгие пятнадцать лет переехал на веранду вместе с голубым зайцем и куклой с розовыми волосами.
Через пятнадцать лет девочка, давно распустившая косички, случайно увидела Мишу среди забытых игрушек своего детства и вспомнила, как заметила его в том магазине в детско-христианском лагере. Ей было одиннадцать. К витрине – нескольким поставленным друг на друга деревянным столикам и скамейкам, крашеным голубой краской, – она подошла, впервые в жизни чувствуя себя богатой: у неё было столько «талантов», сколько не заработал никто за эту смену, столько, что она может купить много-много сладостей и игрушек. Или одну игрушку, самую дорогую – мягкого и большого коричневого мишку с падающей на грудь головой.
– Сколько?
– Шестьдесят.
Она протянула продавцу «таланты» и едва заметила, с каким огорчённым лицом отошла от витрины девочка с мальчишескими короткими волосами – её четырнадцатилетняя одноклассница, которую мама поздно отдала в школу.
Только теперь она поняла, что та девочка тоже хотела Мишу, и что нужен он ей был намного больше. Поняла – и сама ощутила ту занозу, что больно пронзила чужое исколотое сердце.
Почему она тогда не уступила? Не подарила? Не обменялась? Даже не подумала об этом. Совершенно не подумала об этом.
Она забрала Мишу с веранды, выстирала, принесла в комнату. Изредка гладила по мохнатой голове, разговаривала с ним, зарывалась носом в его густую шерсть, пахнущую домом.
Она знала: у той некогда коротко стриженной неухоженной девочки, превратившейся в красивую шатенку с длинными волосами, есть семья. А у неё самой есть… Миша. Снова есть Миша. И много всего другого, что дорого её сердцу. И семья, она поняла, теперь тоже будет.

«Стихи о жизни и любви»

***
Не люблю я звучать, как набат,
да и против набатов, пожалуй.
Но порою мне хочется встать
с правдой-маткой: «А ну-ка, не балуй!

Ты зачем прямо сразу, с утра,
надеваешь лимонную мину?
И ругаешь, и рубишь с плеча,
будто кто подложил тебе мину?

Посмотри: там за тучками свет!
Ветерок разгоняет печали.
Перед небом здесь всякий раздет,
друг пред другом – в жилете из стали.

Сколько нужно нам веских “зато”? –
Поллианна со счёту бы сбилась.
Но и среди зубастых ротов
своего добротой бы добилась».

Не люблю я звучать, как набат,
да и против, пожалуй, набатов.
Если можно бы было обнять,
как любовью, словами собрата,

я ему бы хотела сказать:
«Улыбнись! Путь до счастья так краток!
И пройдя его, сможешь познать
сам себя, без шипов и заплаток».

***
Каждая слезинка станет словом,
каждая дорожка слёз – строкой.
Будем с тобой вместе снова, снова:
бурной и стремительной рекой.

Будем просыпаться под котами,
чай варить и греть вишнёвый сок,
строить новый мостик между нами,
верить, что любви не вышел срок.

В небе над Алтаем

Алтай остался подо мной,
А я лечу в молочной пене
Зефирно взбитых облаков
Туда, где отцвела сирень и
Чебушник бело-золотой
Осыпался от тёплых ве́тров.

А подо мной на глубину
Катунь несёт в прозрачных токах
Алтайских рек голубизну
Из вобранных в себя притоков.

В её водице ледяной
Я вижу зелень стройных сосен,
И сланцев блеск, и солнца зной,
Камней причудливую россыпь…

Хочу взмахнуть крылом вдали,
Сорваться с брюха самолёта,
Хочу слететь, спорхнуть самой,
На златоносные высоты,
Где, кутаясь в сосновой шали,
Катунь баюкает Алтай мой.

Стра́шище

– М-мышь, это что было?
Голос брата прозвучал сердито, и я опешила. Около трёх часов дня, полупустая электричка. Еду домой. И тут он звонит.
Молчу. Что я сделала-то? Всегда, когда Леший вот так говорит со мной, мне становится страшно и заведомо стыдно, будто я провинилась.
– А! – до меня доходит: видимо, получил сообщение о зачислении денег. – Так меня Нина попросила скинуть. В долг.
– А-а-а, н-ну ладно, – голос Лешего помягчел. – Я не знал. Спасибо. Что, как дела?
– Да хорошо, домой еду. Как ты себя чувствуешь?
– Н-нормально, по-старому.
«По-старому» – это значит, не очень: голова болит постоянно, температура высоченная. С койки вставать нельзя.
Вчера у него был день рождения. Не очень радостно встречать свои сорок четыре года в палате интенсивной терапии, но он держался, даже шутил, разговаривая со мной по телефону. Рядом, разместившись на койке и табуретках, пили сок его жена Нина и их дети-школьники Славик и Катя – светленькие и смешливые, как мама, и такие же любители читать, как папа.
А сегодня, сейчас, он там один, похоже.
– Понятно… Мы завтра приедем к тебе, с мамой и Олей. Ещё раз день рождения отпразднуешь.
– Хорошо, давайте. До завтра тогда, М-мышульда.
– До завтра, Леший!
Убираю телефон в карман и вижу Лешего в палате в тот день, когда мы в первый раз приехали к нему. Лежит на спине, повернув голову вправо и свесив её почти до матраса: видимо, так меньше болит. Я подхожу, наклоняюсь. Он замечает меня, поднимает взгляд: «П-привет, с-сестрёнка». Целую его в левую скулу, и мои губы чувствуют, как пылает от жара его сухая кожа. «Привет, Ле́шище-стра́шище».
«Лешищем-страшищем» я зову его с детства. Лешим – потому что Лёша, а страшищем… Ну, наверное, потому, что боялась его всегда сильнее, чем другого брата, Серого, или папу, или кого-либо и чего-либо вообще. Как и Оля, наверное, которая старше меня, но младше братьев. Строгий, резкий, грубоватый, он возвышался надо мной, маленькой, и ругал за неподметённые полы. И за что-нибудь ещё наверняка, но полы больше всего запомнились. После одной такой взбучки я всегда хватала веник за час до его прихода и подметала всю квартиру, чтобы, не дай бог, снова не нарваться. Хотя он ни разу и пальцем меня не тронул, я боялась его до дрожи. Словно тучи сгущались надо мной, когда он был рядом. И в этих тучах погромыхивало, когда он говорил.
Да, видимо, поэтому так и звала. Ведь внешне Леший был красив, особенно когда не забывал брить смолистую бороду и подстригать такие же волосы. Вместе, борода и волосы, частично скрывавшие коричневое от загара, цвета нутрянки пряника лицо, делали его похожим на истинного сына гор – или на абрека, как мы его называли, не зная о противоречивом значении этого слова. В молодости, пока не оброс, Леший сильно смахивал на Влада Сташевского, а к сорока четырём стал походить на сильно загоревшего Киану Ривза.
И вот странно, бояться я его боялась, но как-то назвала Страшищем – и ничего. Так и зову. А он – ничего. Ему же можно меня Мышью называть и прочими производными – и ничего.
Вообще, в детстве я бы ни за что не подумала, что позже, лет в тринадцать, буду с нетерпением ждать выходных и каникул, чтобы приехать к Лешему и Нине погостить. Когда родился Славик, и брат с семьёй поселился у нас, мы с Ниной подружились. Она готовила, а я читала ей «Гарри Поттера». Она стирала, а я читала ей «Котов-воителей». Через пару лет мы с ней засиживались до утра, играя в «Тыщу», гадая, болтая. Мы даже начали писать мистический роман про духов и привидения. И Леший всё это поддерживал. Даже роман: читал первые черновики, написанные от руки в тонких тетрадях в клетку, и хвалил. Его «А хорошо, захватывающе!» согревало и радовало: Леший был искушённым читателем. У меня на шкафу висит листочек с его фразой, сказанной в редкий период нечтения: «Книги – лишние мысли. Лишние мысли – лишняя боль».
Интересно, а больно ли ему было, когда мы танцевали на свадьбе Серого? Мне ужасно хотелось, чтобы меня пригласили на танец, но я дико стеснялась, да и ровесников не было. И вот Леший пригласил. И сказал мне поставить мои ступни в полуботинках на его. И мы стали танцевать! Он, высоченный «Сташевский» в костюме, со слухом и чувством ритма, как у медведя, – и я, мелкая школьница, смущающийся подросток в джинсах.
Помню, как он позвонил мне однажды ночью годы спустя, когда я была в гостях у наших троюродных сестёр.
– М-мышь, у тебя совесть есть? Ты почему мою Нину бросила? Не приезжаешь совсем. Подруга, называется! А она скучает по тебе, жалуется мне. Ей здесь совсем не с кем общаться!
– Ну… – я замялась, не зная, как сказать, что теперь у меня другие интересы и приезжать к ним уже не с руки. Что я, проще говоря, выросла.
– Что «ну»? Я разочарован. Не знал, что ты такая. Взяла и бросила подругу. Плохо, сестра. Нельзя так.
И отключился. А мне стало стыдно. И расхотелось спать.
А однажды, ещё через несколько лет, я так обиделась на него, похмельного, отлёживающегося на кухонном диване, так разозлилась, с такой силой сдавила руками рюмки из-под водки, оставленные им с ночи на столе, что они разбились в моих руках. Испуганный Славик побежал за метлой и совком, шокированный Леший сел в постели в одном исподнем, а я, разгорячённая, стряхнув осколки с ладоней в ведро (и как только не поранилась!), умчалась на веранду – остывать, реветь и простывать: начинался октябрь. Ягоды рябины стучали в окно, наливаясь оранжевым соком раннего заката.
Помню, как мне нравилось рисовать закат на море и лунную дорожку, переливающуюся серебром на морских волнах. Свои «картинки» я дарила Лешему. Почему-то всегда именно Лешему – и он дорожил ими, как величайшим сокровищем, вешая на стену или ставя в шкаф. «Это мне Маша нарисовала, – хвастался он. – Вот как меня Маша любит».
Нет теперь этих картинок. Сгорели в пожаре. И Леший сгорает от лихорадки и вызванной глубокой аневризмой головной боли.
А я вижу этой ночью во сне распростёртого на полу, едва живого черноволосого мужчину в круге свечей – и светловолосую женщину, пытающуюся оживить его своей любовью. Мне кажется, это какой-то фильм, и когда актёры встают, мужчина уходит в пустоту, но, прежде чем пропасть, оборачивается и смотрит на меня. И я вижу Киану Ривза с его чёрными длинными волосами до плеч и чёрной же бородой. Или Лешего, так похожего на Киану Ривза?
В ту же секунду просыпаюсь от звонка и боюсь снять трубку, видя, что звонит Нина. Она решает позвонить мне, а не моей маме. Чтобы та от меня узнала, что Лешему ночью стало плохо, и теперь он в реанимации. Я вспоминаю, что в моём сне промелькнули двое светленьких детей, мальчик и девочка, и думаю о Славике и Кате.
Киану в моём сне ушёл быстро. Чары женщины не сработали. Леший тоже уходит быстро: сначала – в кому, из неё – дальше.
И я понимаю, что вчера мы с ним говорили в последний раз и снова не о том. «До завтра тогда, М-мышульда! – До завтра, Леший!»

1 Смородина

На краю нехоженой,
Сплошной осоки
Остывают тёплые
Подтёки солнца.

Ни следов, ни дома мне -
Трава глухая.
И цветёт смородина,
Не утихая.

Скоро станет воздухом
Густая горечь.
Обживётся поросль
И каждый корень

В одичавшем сумраке
Кромешных комнат.
И цветёт смородина
В пустые окна.

И ни слов, ни голоса,
Скупого света.
Сквозь меня сплетаются
Слепые ветви.

И стою под гаснущей
Небесной синью.
И цветёт смородина
Невыносимо.

2 Ты не знаешь

Ты не знаешь, как спит
Заколоченный дом,
Как в колодце вода болит.
Свет исходит на пыль
И ложится на дно,
Поднимая холодный ил.

Как вживается в дом
Сорный корень травы.
И не тянет внутри печаль.
Я хочу на твоём
Языке говорить,
На твоем языке молчать.

Как смыкается гладь.
Глубоко под водой
По болоту идет тропа.
Ты не станешь искать
Отголоски следов,
И не тронет тебя трава.

Ты — болотная блажь.
Ты — блуждающий свет.
Ты — колодезный плач немой.
Я бы лучше могла
Твоим голосом петь,
Твоим голосом звать домой.

3 А после

А после – наступает пустота.
И долгий снег, и свет невыносимый.
Идёт по небу талая вода
И стережёт не переживших зиму.

Сама себе – елань и полынья.
Слепая высь. Ни берега, ни брода.
Кромешный снег проходит сквозь меня
И падает в разбавленную воду.

И я в каком-то беспробудном дне
Стою. А небо – тяжелей и ближе.
Стихает свет, и остается снег.
И больше ничего уже не слышно.

ФРОНТОВЫЕ КОТЫ.

Там, где взрывы растут
Как из дыма цветы,
Рядом с нами живут
Фронтовые коты!

И откуда они
Там, где горе и боль,
Словно с неба сошли...
Души Ангелов, что ль!

Только в каждый блиндаж,
Где вселялся народ,
Как божественный страж
Заявлялся свой кот.

Черный, серый, рябой
Перепутать нельзя
Есть на выбор любой -
Это наши друзья!

Кот водительский - "Дрон"
За Камазом лежит,
Пока ближний его
Под капотом торчит,

"Тайсон" - черный, как ночь,
На охоту ползет
И пошли бы все прочь -
Он в разведке живёт!

"Рыжик", хитрый зело,
По тропинке бежит!
Кто хозяин его?
Угадал! - Замполит!

Самый толстый, штабной,
Не боится собак,
Светло-серый, стальной
По прозванью "Черпак"!

"Боцман" - страшный на вид,
Разбегайся, народ,
Громче всех он шипит
И при кухне живёт!..

Если долго не спал,
На душе маета,
Если очень устал -
Позови ты кота!

Позови ты кота
И он сразу придет,
Словно скажет тогда
- Ерунда, все пройдёт!

В руку тыкнется лбом,
Рядом ляжет, урча,
Сразу вспомнишь свой дом
И заснёшь, как дитя...

МЫ - РУССКИЕ ДЛЯ НИХ!

Чечен, Калмык или Татарин...
Таких тут много позывных!
Я Провиденью благодарен
За то, что равный среди них!

Война дорогами богата -
Сегодня здесь, а завтра там,
Но, к незнакомому солдату
Ты обращаешься - "братан"!

Мы все здесь братья, как по крови,
Из ручейков течет река,
И чем всё строже и суровей,
Тем крепче братская рука!

Карел подбросит на машине,
Погреться Русич пустит в танк,
Башкир, как истинный мужчина,
На пулемёте "кроет" фланг!

Якут наш - снайпер с Сахалина,
Казах - он повар в РМО*,
Есть даже Немец из Берлина,
Как все - участник СВО!

Я тут с врагами солидарен
И нет ошибок никаких -
Чечен, калмык или татарин...
Но все мы - русские - для них!
-----
*РМО - рота материального обеспечения

Я - РЯДОВОЙ ОТРЯДА «ШТУРМОВОЙ»

Я - рядовой отряда "Штурмовой",
Я протоптал на фронте сто дорог,
Я - штурмовик с простреленной душой,
Скажу, всей жизни подводя итог!

Я на войне останусь навсегда
И не вернёт обратно медсестра,
А по ночам мне снятся города,
Где вдоль домов летают трассирА!

Друзья остались - там, среди боёв,
Они теперь на небесах живут
И здесь уже не надо лишних слов
Послушай, брат, как Ангелы поют...

Я - рядовой отряда "Штурмовой",
Я протоптал на фронте - сто дорог,
Я - штурмовик с простреленной душой,
Скажу, всей жизни подводя итог!

Приехал в отпуск - праздники гремят,
Арта - салюта, после тишина...
Стою и жду, что прокричит комбат
В ночной эфир - «Вперёд пошли, штурма!..»

Я - штурмовик, я побывал в аду,
И не забыть, как прохрипел Седых,
Сквозь пузыри, кровавые, во рту:
«Теперь живи, братишка, за двоих...»

Я - рядовой отряда "Штурмовой",
Я протоптал на фронте - сто дорог,
Я - штурмовик с простреленной душой,
Скажу, всей жизни подводя итог!..

Последний полёт Феникса

Раздававшийся неподалёку голос показался знакомым. Очень знакомым. Настолько, что я, довольный, улыбнулся. Если этот голос рядом, значит, всё будет хорошо. Я знаю это. Это голос моего друга, да чего там друга. Брат он мне! С большой буквы Брат! С огромнейшей такой буквы!
Я попытался подняться и вдруг, к своему изумлению, ткнулся физиономией в землю. Пришла идиотская мысль: «Хорошо, что трава попалась. Если бы мордой в асфальт, ободрал бы на раз!»
– Так, что за фигня, – пробормотал я, – какой к чёрту асфальт! О чём я тут вообще думаю-то?
– Ты чё там бормочешь, Саня? – раздался насмешливый голос друга. – Совсем крышей двинулся, что ли?
– Да бес его знает, – поморщился я от боли в запястьях и открыл глаза.
Реальность навалилась тяжким душным комом, так, что еле сдержался, чтобы не застонать от тоски.
Теперь понятно, почему я такой беспомощный и почему мордой в траву, – руки за спиной связаны.
– Ты, Феникс, сам-то как? Жив-здоров?.. – спросил я, усаживаясь на земле удобнее и стараясь не шевелить туго стянутыми за запястья руками. – Слышу, голос вроде знакомый… дай-ка, думаю, поздороваюсь, столько лет всё же не виделись.
– Да я-то в норме, – усмехнулся он, – а вот как у тебя дела с бестолковкой, не ведаю. Приложило капитально. Ты, можно сказать, чуть ли не в воронке оказался. Однако гляди-ка, живой. И смею думать, относительно здоровый.
– Да кажется в порядке, – кивнул я, отплёвываясь от прилипших к губам травинок и осторожно осматриваясь.
Друг и брат, это хорошо в мирное время. Когда же вы оказываетесь по разные стороны баррикад, это совсем другое. Хотя тоже неплохо. Относиться, может, полегче будут, по крайней мере, некоторое время.
В голове наконец-то прояснилось, мир, перестав раскачиваться, встал на своё место. Не считать же, в самом-то деле, звон в ушах и боль во всём теле катастрофой? Главное – живой, руки-ноги, чувствую, не переломаны, а значит, не всё потеряно. Ну а дальше поглядим… Жизнь она штука такая, замысловатая! Сейчас вот пинка дала, а немного погодя, глядишь и пряничек подсунет, ну а пряничком, ежели умеючи, можно уже и по морде дать.
Феникс, или, если хотите, Виталя Моисеенко, сидел рядом на корточках и внимательно меня рассматривал. Виталя. Друг мой с самого детства. Выросли в одном красноярском дворе. Вместе к девчонкам дружить бегали. Даже служить в Костромской десантный полк вместе попали. Потом вместе в Рязанское училище ВДВ, где он и приобрёл второе имя – Феникс.
Выпало нашему взводу счастье, в лесу зимой ночевать. Морозец не поскупился, в результате чего, Виталя слишком близко к костру уснул. Бушлат начал тлеть, его и припекло. Вскочил и, спросонья начал скакать, пытаясь потушить одёжку. Руками как крыльями машет, искры во все стороны, зрелище феерическое вышло. Так и стал Фениксом. После училища написали рапорта в спецназ ГРУ.
Затем чеченские войны, на которых мы с ним, можно сказать, окончательно сроднились. Не раз и не два жизнью рисковали, прикрывая друг друга. Хорошо повоевали, если это понятие вообще можно к войне применить. У нас даже награды одинаковые, к которым мы относились со здоровой иронией. Уважали их, как же без этого, в конце концов, собственной кровушкой за них плачено. Но как говорится, предпочли бы энную сумму в кармане вместо металла на груди, а ещё лучше, если всё вместе.
Но особо и не огорчались, понимали, что время страшное началось, дикое. Заклятые импортные друзья, воспользовавшись тяжёлым положением, рвали страну на части. Улыбались мило, сочувственно ручки заламывали: «Ах, какой, ужас! Людям головы, говорите, отрезают?! Надо же, кто бы мог подумать. Заложников целыми школами берут?! Ну надо же… Говорите, сотня детей погибла?!.. Ай-я-яй!.. Какая неприятность!.. Нет-нет, не может такого быть! Вы говорите неправду! Эти бородатые повстанцы, всего лишь протестующий народ. Они просто не могут себя так плохо вести!»
Сами же, с иезуитским удовольствием глядя на кровавый хаос, терзающий Россию, с банковской точностью перечисляли озверевшему от крови сброду миллионы долларов.
Все войны когда-нибудь заканчиваются. Закончилась и эта. Жизнь начала налаживаться, служба катилась дальше, со своими взлётами и падениями. Катилась, катилась и докатилась до почётных проводов на пенсию. Тут-то наши дорожки и разбежались по разным странам.
Родители Феникса перебрались на свою историческую, жовто-блакитную родину. Вслед за ними и он свою семью туда перевёз. И всё бы ничего, расстояние по нынешним временам не проблема. Загрузился в самолёт, и через несколько часов вот он я, встречай, мать городов русских!
Но не судьба, как говорится. Поначалу-то частенько перезванивались, а потом всё реже и реже. Наконец пришло время, когда вместо знакомого голоса я слышал только короткие гудки. Жалко. Очень жалко!.. Никогда не забуду, как он, хрипя от натуги, тащил меня на связанной из веток волокуше и приговаривал:
– Потерпи, братан! Потерпи, обязательно выберемся. Ещё немного осталось.
Это немного растянулось на двое суток, в течение которых Феникс, будучи сам раненным, таскал мою полуживую тушу по кавказским горам. Он справился, и сам выжил, и меня вынес. С тех пор его голос стал для меня голосом жизни. Только так, по-другому не скажешь!
Затем случился Донбасс и всё, что с ним связано. Мало этого показалось хохлам, взгромоздили они себе на холку кровавого комедианта, и понеслась кривая с косой по жизням людским…
Я не выдержал и сам пришёл в военкомат. Несмотря на возраст, прибрали меня быстро, как-никак подготовка имелась на уровне. Умели в советской державе специальные кадры готовить. Годочки, конечно, давили на плечи, но многокилометровые марш-броски с полной выкладкой и не предусматривались, требовались совсем другие навыки.
Группа моя оказалась удачливая, много раз у вэсэушников прямо под носом ползали. Хорошо так ползали, узнавать многое удавалось. Дроны и другие летающие приспособы – это отлично, что уж тут говорить. Прогресс на месте не стоит. Но есть места, на которые надо своими глазками посмотреть, чтобы потом умные люди верное решение принять смогли.
Удачливая до сегодняшнего дня. Накрыли нас при отходе. Качественно так накрыли. Насчитать успел только два прилёта, а потом всё, темнота, значит, под третий и попал.
– Ты изменился, – пробормотал я, – постарел, смотрю, поседел…
– Зато ты, гляжу, красавчиком молодым сохранился, – усмехнулся он и приказал: – Повернись-ка спиной, – встал на одно колено, и вытащил из ножен, болтающихся на поясе, нож.
За запястья рвануло, я облегчённо вздохнул, и начал растирать посиневшие кисти рук.
– А водички не найдётся? – попросил я. – Давай уж до конца гостеприимство проявляй.
– Ну да, как же, гость дорогой прибыл, – покачал головой Феникс, отбрасывая в сторону пластиковую ленту одноразового браслета, и поинтересовался:
– Может, тебе ещё горилки да дивчину податливую подогнать?
– Не, не надо, водички за глаза… не до дивчин сейчас… своя дома ждёт, – забросил я пробный камень, посмотреть, как он отреагирует на слова «дом» и «ждёт». Никак не отреагировал, вместо этого заорал, обернувшись в сторону кустов, прикрывающих узкую щель траншеи:
– Доцент! Подкинь пару бутылок!
Никто не ответил, но из кустов послушно вылетела пластиковая посудина и чуть не попала ему в голову. Виталя выругался, подобрал бутылку и сунул мне в руки. Вторую, летящую также прямо в него, умудрился поймать.
– Вот ведь чёрт!.. – пробормотал беззлобно. – Ничего не умеет! Как он вообще умудрился выжить? К жизни абсолютно не приспособлен, – он вопросительно посмотрел на меня, словно ища поддержки, и тяжело вздохнул:
– И это я ещё про мирное время говорю, когда возможностей скопытиться гораздо меньше.
– Неужто и правда учёный? – проявил я вежливый интерес.
– А то!.. – оживился Виталя. – Самый настоящий и есть! И между прочим, довольно известный не только у нас в Украине, – он протянул мне вторую бутылку:
– На, рожу умой, вся в земле.
– Слушай, а кроме меня…
– Нет, – мотнул он головой, – так думаю, что ты один под удар попался. Тебя, свои, скорее всего, не смогли в потёмках найти. Мои тоже чуть мимо не прошли, почти полностью землёй завален был.
Я кивнул и, не поднимаясь, стал лить на голову из бутылки воду, с наслаждением чувствуя, как она стекает с головы под камуфляж. Полегчало окончательно. Чтобы прервать затянувшееся молчание поинтересовался:
– Как твои девочки? Надеюсь, с ними всё в порядке?
– Да, слава богу, живы-здоровы, – улыбнулся он, забрал у меня из рук пустую бутылку, и забросил её в кусты. Потом, усмехнувшись, спросил:
– Ты знал, что у меня ни сыновей, ни внуков? Одни девки рождались.
– Про внучек не знал, к этому времени мы с тобой уже потерялись…
– Да бог с ним! – досадливо отмахнулся Виталя. – Потерялись и потерялись. Карта так легла...
– Слушай, ты бы руки мне связал что ли, подставляешься ведь, – предложил я, заметив, как из окопа высунулся боец и начал настороженно осматриваться, – а то заметят моё вольготное положение и наябедничают…
– Да плевать я на них на всех хотел! – зло фыркнул Феникс. – О том, что тебя притащили, уже, разумеется, узнали. Но ни для кого не секрет, что скоро здесь станет жарко, а посему, – потёр он ладони, – в ближайшее время заинтересованные лица сюда и носа не покажут.
– А бойцы твои?
– Мои бойцы, говоришь! – он обернулся в сторону траншеи и крикнул: – Акула!.. Выгляни-ка на свет божий, – и дождавшись, когда из неё вылезет невысокий худощавый солдатик в замызганном камуфляже и одетой набекрень каске, поинтересовался:
– Вань, скажи, пожалуйста, тебе есть вот до него какое-нибудь дело? – и он ткнул в меня пальцем.
Тот окинул меня озадаченным взглядом, пожал плечами и выдал:
– А кто это? Я его не знаю.
– А это, Вань, москаль. Под утро, которого притащили, неужто не помнишь?..
Иван опять пожал плечами, пробормотал что-то вроде «тогда утащите его обратно» и поспешно полез обратно в траншею.
– Чихать они хотели и на тебя, и на твою российскую принадлежность. Жить они хотят, вот только выживать не умеют, – и он зло сплюнул.
– А дальше-то что? – спросил я, внимательно осматриваясь, мало ли, коль такая пьянка пошла, может, случай и подвернётся…
В десятке метров углядел блиндаж, довольно грамотно замаскированный. Чуть дальше огневая точка с обвалившимся бруствером. Потом ещё одна. Дальше уже видно не было. Траншея изгибалась. Но чутьё подсказывало, тянется она по лесопосадке далеко.
– Дальше… говоришь… – пробормотал Феникс, вытащил из кустов, росших неподалёку пустой ящик из-под цинков, и уселся на него.
– Хороший вопрос Саня. Много раз я его себе задавал. «Что же дальше будет?» Задавал с тех самых пор, когда в первый раз увидел нацистов, марширующих по улицам Киева. Знаешь, сначала даже не верилось. Думал, перебесится молодёжь. Национальная гордость народу в голову ударила. Бывает, наверное, и такое. Мы, мол, теперь сами себе хозяева. Что хотим, то и воротим. Всё надеялся, что этот угар пройдёт со временем. Переболеют бандеровщиной, как чумой!.. Всё-таки столько жизней Украина потеряла!.. Миллионы, миллионы и миллионы!.. Должен быть у неё иммунитет от этой заразы. Должен быть… Не прошло это, Саня, и даже не собиралось проходить! Не выработался иммунитет, – он тяжело вздохнул, обвёл взглядом полянку, и спросил:
– Знаешь почему?
– Нет…
– Для меня это стало понятным, когда внучка, придя из садика. Показала деревянный нож и гордо заявила, что эти ножики им выдали, чтобы убивать русских. Я, Саня, это уже видел! По ящику чуть ли не каждый день гоняли, как девчушка-несмышлёныш, размахивая ножом, заявляет, что будет русню резать. И вместо того, чтобы прийти в ужас от этого, они радуются, какое, мол, дитя славное, а у этих нациков, – он ткнул большим пальцем себе за спину, – в руках уже не деревянные ножи, а настоящие. И не только ножи… Всё мы, Саня, проср…ли! Вообще всё! Второе поколение фашистов подрастает! Не хватило у нас духу на своих детей руку поднять… страшно это, когда отец на сына, брат на брата… – он махнул рукой и устало закрыл глаза.
– Почему семью не вывез?
– Не успел, Саня. Знаешь, смотрел на этот кошмар, и глазам своим не верил. Разумом осознавал, что убивают страну, а поверить в это никак не мог. Когда же спохватился, понял, что опоздал. Пришёл ко мне вежливый эсбэушник и, добродушно улыбаясь, сообщил, что в интересах безопасности моей семьи за ней будут приглядывать. «Как бы чего не случилось, времена, знаете ли, военные, пострадать ваши девочки могут ненароком. Чтобы этого не произошло, вам надобно следовать в военкомат на добровольных началах, и чем быстрее, тем лучше». Говорит спокойненько так, ласково, а мне, глядя на него, страшно стало. Глаза у него пустые, жизни в них нет. Такой перехватит глотку от уха до уха любому, будь то взрослый или ребёнок, разницу даже не заметит…
Как оказалось, ящиков из-под патронных цинков в кустах валялась целая куча. Я выудил ещё один, пристроил его рядом с бывшим сослуживцем, сел, и с удовольствием вытянул ноги.
Что здесь происходит непонятно. Ни офицеров, ни сержантов, никого, кроме пожилого Феникса. Чего мне ожидать, тоже неясно. Спрашивается, зачем меня вообще тогда сюда притащили, если я никому не интересен?
Но как оказалось, моей скромной персоной всё же заинтересовались.
Где-то в траншее раздалась возня, послышались громкие голоса, и я увидел, как из-за поворота вынырнули двое военных и, пригнувшись, быстро направились в нашу сторону.
– Ты смотри?! – присвистнул Виталя и, поднявшись с ящика, бросил на него свой кепи. – Надо же, начальство собственной персоной пожаловало! – он хохотнул и громко, стараясь чтобы его наверняка услышали выбирающиеся из траншеи закамуфлированные гости, съязвил:
– Ты, пан начальник, никак смерти бояться перестал? В любой момент ведь прилететь может, даже мявкнуть не успеешь.
– Ничего, я быстренько! Москаля вот только заберу, да обратно подамся. Есть нам о чём с ним потолковать, – он, запрокинул голову, и засмеялся, почёсывая пальцами плохо пробритый кадык.
Молодой мужик, лет тридцать, не больше. Одет в новый забугорный камуфляж. На голову выше меня. Рожа, как две мои физиономии. Неприятный тип, и не потому, что враг, он, скорее всего, по жизни такой. Судьба, она тварей метит. Этот, похоже, лучший представитель меченых, одни белёсые глазки, которые он постоянно щурит, чего стоят.
Второй, неприметный, как и я, среднего роста, примерно моей комплекции. Ничем выдающимся похвастать не может. Держится чуть позади, но камуфляжик тоже пока не обмятый, видно, что с землёй эта парочка ещё не встречалась. Не доводилось им на вкус её пробовать.
Повинуясь знаку Феникса, подниматься не стал, так и сидел на ящике, с интересом наблюдая за приближающимся мордоворотом.
Тот подошёл, несколько секунд разглядывал меня, а затем вдруг, ощерившись, зарядил мне с ноги в голову. Я машинально отклонился назад, но понял, что беспокоился напрасно. Тяжёлый армейский ботинок Феникса врезался в ногу бугая с такой силой, что того развернуло на месте. И он, крутанувшись вокруг своей оси, шлёпнулся на спину.
– Ты чё, гад, творишь! – неожиданно тонким голосом взвизгнул он, и усевшись на заднее место, начал растирать ушибленную голень. – Москаля защищать удумал?
– Нет, пленного, – хмыкнул Феникс, – или у вас там по-другому принято? С пленными-то?.. – ехидно поинтересовался он.
Толстый не ответил, поднялся, тщательно отряхнулся и спросил:
– Почему у него руки не связаны?
На этот раз Виталя отвечать уже не стал. Подошёл почти вплотную к нему и, уставившись в глаза, сказал:
– Знаешь, я передумал. Не буду я больше пленного защищать. Москаля ты грохнешь здесь и сейчас. Сам ведь рассказывал, что голыми руками их давил, – он оглянулся на заполнивших траншеи бойцов, выбравшихся поглазеть на подвернувшееся развлечение, – мужики, вон, соврать не дадут. Все слышали, как ты хвастал, что резал их пачками. Даже медалька у тебя, говорят, за рукопашный бой имеется. Выходит, что ты специалист в этом деле.
– Ты чё это затеял? – опешивший от такого поворота дела, проскрипел визитёр и покосился на своего сопровождающего.
– А ты на кореша-то не смотри, в этом деле он тебе не помощник, – зло засмеялся Феникс, тоже глянул на него, и сквозь зубы процедил:
– Или, может, всё же рискнёт?..
Тот, ни слова не говоря, молча поднял перед собой руки раскрытыми ладонями наружу, ясно давая понять, чтобы они разбирались между собой сами.
Я усмехнулся, боялись они Феникса! Ой, боялись!.. Знали, кто он такой и на что способен. По крайней мере, эти двое точно знали. Вон как мордами «поплыли».
– Только не говори, что очканул, – подначил толстого Феникс, – мачете у тебя, смотрю, страшный, Рэмбо от зависти бы удавился.
– И не боюсь я ничего! – прошипел тот, вытащил из ножен, закреплённых на бедре, здоровенный нож, и направился ко мне.
– Ну-ну-ну!.. Не так быстро, – осадил его Виталя, перехватывая за руку, – не обезоруженных же ты их резал, дадим этому шанс, – и он бросил мне ножны с торчащей из них чёрной рукояткой.
Я поймал ножны, встал и вытащил клинок. Отлично!.. «Катран». Сухопутный вариант. Лучше и не придумаешь. Привычно перехватил нож обратным хватом и пошёл навстречу противнику.
Кинжал мне противостоял знатный – лезвие широкое, сантиметров тридцать длиной, возле рукоятки насечки такие, что можно бревно перепилить. Вдоль лезвия идёт жёлоб, называемый почему-то кровостоком. Для острастки, наверное. На самом же деле это обычный дол, в некоторых случаях придающий лезвию жёсткость.
Толстый держал нож перед собой в вытянутой правой руке и, размахивая им, приговаривал:
– Ну, давай, давай, подойди, я твои кишки по всему лесу размотаю!
Глядя на его ужимки, стало ясно – этот идиот, выпустит потроха себе сам, без постороннего участия. Я покосился на довольную рожу Феникса, аккуратно положил нож на траву и шагнул прямо на мельтешившее передо мной лезвие. Непонятное поведение противника сбивает с толку не только таких профанов, как этот. Толстый явно обрадовался и, совсем уже несуразно замахнувшись кинжалом, бросился в атаку.
Я легко уклонился от размашистого удара клинка, перехватил руку и, не заморачиваясь освобождением противника от оружия, со всего маху приложился ему берцем по причинному месту. Вот и всё, теперь сам нож выпустит. Без надобности он уже ему.
Так и оказалось. Толстый сипло выдохнул, выронил кинжал, упал на колени и протяжно завыл, уткнувшись лицом в траву.
– Хорошо получилось! Заставил ты его почувствовать себя мужиком, – оскалился в усмешке Феникс и, глянув в сторону начавших расходиться бойцов, добавил:
– Зря ты его пожалел. Это наш идейный наставник. Тварь редкостная. Ей богу, я бы только порадовался.
– Извини, искушение, конечно, велико, но как к этому отнесутся твои бойцы, вопрос, знаешь ли.
– И то правда, – кивнул Виталя и опять уселся на ящик возле дерева, время от времени бросая внимательные взгляды на моего противника. Тот, продолжая подвывать, с помощью своего напарника неуклюже ковылял в сторону траншеи.
– Ты меня им не отдал, что дальше планируешь делать? Они это так не оставят, сам знаешь.
– Знаю, до завтра всё равно никто больше не заявится, далековато. Этот визит – исключение.
– Не будет у вас времени до завтра, – вздохнул я и тоже сел на свой ящик. – Уходить тебе надо до вечера. Забирай свою учёную братию и уходи…
– Что, «Буратины» подтянутся?
– Хуже, «Солнцепёки».
– А-а-а!.. Хрен редьки не слаще, тоже мне секрет выдал. И так ясно, что этим закончится! – отмахнулся он. – Что-нибудь придумаем, – и, опять подперев спиной дерево, закрыл глаза.
Но тут же встрепенулся:
– Ты ведь уже понял, что к своим вернёшься, а чего меня-то с собой не зовёшь?
– Не пойдёшь ты. Потому и не зову. Они, Виталя, тебе все пути отступления обрезали, нет у тебя выбора.
– Это точно, обрезали, – задумчиво покивал он, – а потом вдруг улыбнулся:
– Но ты, Саня, не переживай, будет у меня ещё полёт впереди. Видит Бог, будет!.. А ты, брат, иди, пора уже. Иди, и не думай обо мне плохо.
– Я и не думаю…
Друга я похоронил на той же полянке. Он так и лежал на ней. Один лежал. Никого больше обнаружить не удалось. Вывел людей из-под удара, а сам вернулся. Вернулся, чтобы совершить свой последний полёт.
Когда придёт время, я тоже вернусь сюда, чего бы мне это ни стоило. Я знаю это место и найду его, даже если здесь останется только чистое поле.
Вернусь и поставлю гранитную плиту. И будет на ней написано: «Вечного тебе полёта, Феникс».

Африканский остров Петра Великого
 
 
Была та смутная пора,
Когда Россия молодая,
В бореньях силы напрягая,
Мужала с гением Петра.
А.С. Пушкин
 
***
29 июня 1672 года в день святых Петра и Павла царевич был крещён в Чудовом монастыре (по другим данным, в храме Григория Неокесарийского, в Дербицах, протопопом Андреем Савиновым) и наречён Петром.1
***
Крёстным отцом мальчика вызвался стать его сводный брат — в ту пору ещё царевич Фёдор Алексеевич2.
***
С малыша Петруши сняли меру, по размерам которой, позже написали “родиму” икону святого, покровителя новорождённого.
Размер оной иконы, в точности определялся ростом и шириной плечиков, принявшего крещения мальчика.
Святой покровитель на ней, был писан, согласно канонам, исключительно в полный рост. Дабы сопровождала она по всей жизни отрока Петра, и служила ему защитой от всех бед и невзгод!
 
Пять лет спустя. Село Преображенское
 
— Петруше уже пора всяческие науки познавать. В такой возраст входит, что на лету всё ужо схватывает, — вдовствующая царица Ната́лья Кири́лловна, скрестила руки на груди и посмотрела на сидевших вдоль лавки, дальних и близких родственников, Нарышнкиных, — кого предлагать станете? Чтобы науки многие разумел, честен был, и нашему роду — племени предан!
— Так окромя Никиты Зотова, более и некого.
— Его учительские способности самим Симеоном Полоцким испытаны!
— Почитай сие есть лучшая рекомендация!
— Абы кого, в Крым, бахчисарайский мир с ханом Мурат Гиреем заключать, не послали бы.
— Был думным дьяком, а нынче всей Ближней походной канцелярией заведует! Вот оно как!
— И Часослов, и Евангелия, и Псалтырь, почти что наизусть знает!
Раздалось со всех сторон.
— Ты, уж, матушка, на деньгу-то ему не скупись.
— Как-никак царского сыночка обучать станет.
— Дело сие не простое, ответственное!
На том и порешили.
 
***
Через несколько дней боярин Фёдор Соковнин дьяка Челобитного приказа Никиту Моисеевича Зотова — человека "исполненного всяких добродетелей и искусного в грамоте и письме".3
Оставил его дожидаться в прихожей, а сам отправился доложиться царице.
— Ну и кто здеся будет Никита Зотов? — обратился к нему вышедший из комнаты, широкоплечий боярин.
Услышав раскатистый бас, кандидат в учителя оробел почти что до беспамятства, отчего не мог ни слова молвить, ни даже с места подняться. Так и сидел, словно к лавке приклеенный. Лишь пару минут спустя, еле слышно промямлил:
— Отдышаться позвольте. Мочи нет, дрожь в коленях побороть.
Наконец, он истово крестясь поднялся и на негнущихся нонах последовал за боярином.
***
Зотова испытывали долго и тщательно. Наконец, Наталья Кириловна поднялась с места и молвив:
— "Прими его и прилежи к научению божественной мудрости и страху Божию и благочинному житию и писанию", велела следовать за ней в часовню.

12 марта 1677 года.
Прибывший по такому случаю патриарх отслужил, в присутствии пятилетнего Петра молебен, после которого Никита Зотов
(получив авансом сто рублей серебром и полный комплект новой одежды, в которую почти сразу же, и облачился!) стал дядькою и, конечно же, полноправным учителем будущего императора Всероссийского.
***
Пять лет ушло у Зотова на то, что бы обучить своего подопечного грамоте. Начали, как и полагается с азбуки, потом, не спеша, закончив изучать Часослов и Евангелия, осилили «Деяние апостолов».
(В возрасте восьми лет от роду) После чего, помолясь, приступили к урокам письменным, кои давались ученику, «с трудностью превеликой».
***
(В настоящее время Сбербанк анонсировал создание специальной программы — Искусственного интеллекта, способного расшифровать собственноручные тексты Петра Великого.
Дело в том, что он писал много, "старательно", не задумываясь смешивая, в одном предложении, русские и иностранные слова. Писал все слова слитно, не делая между ними никаких пробелов. Мог запросто обрывать недописанные слова или предложения, с безумных количеством орфографических ошибок, не признавая ни точек, ни запятых!
Почерковеды и криптологи, утверждают, что тексты Петра — самые трудночитаемые в отечественной истории. Большинство из них, не расшифрованы, хотя бы частично, до сегодняшнего дня!)
 
Сорок девять лет спустя
 
— Минхерц, там этот, как его, всё забываю, — царский денщик, князь Меньшиков, переминался с ноги на ногу, и, сняв парик, чесал свой затылок, — вспомнил, шведский вице-адмирал Даниэль Якоб Вильстер, до твоей милости просится, услуги свои государству российскому спешит предложить. Так прикажешь пущать или пущай ещё часок — другой в приёмной помается? У государя, наверное, и поважнее дела найдутся.
(Эстонец по национальности, воевавший с датчанами против шведов, и со шведами — против датчан.
По завершении Северной война, перебрался в русский Ревель и заявил тамошнему наместнику, что отныне и до скончания своих лет, более не является врагом России и имеет важное государственное дело к царю.)
— Зови, — буркнул Пётр, и оторвав взгляд от карты, лежащей на столе, стал раскуривать трубку.
— Ваше Высочество нынче дела в стане шведов, совсем плачевные, — поклонившись государю, начал свой доклад вельможа:
— но, тем не менее, поход они затевают архиважный. Кораблей на то не жалея...
— К нам, что ли, опять лезть удумали. Полтавы им мало? — перебил его Пётр, глядя в окно и попыхивая трубкой.
— Тут ваше высочество -- вот какое дело, — Вильстер извлёк из папки бумаги и стал читать вслух заранее составленный доклад:
«Пираты карибские, шибко битые и гонимые англичанами, французами, да испанцами, в 1694 году бежали аж до Африки, где и захватили тамошний остров, именуемый Мадагаскаром.
Создали там свою пиратскую республику, назвали, на французский манир — Либерталия. Мол, отныне там есть — «Братство, равенство, Свобода!». Не для местных аборигенов, конечно, а для себя, и всех прочих белых людей, туда приплывающих. Понятное дело, союзников сия страна не имеет, так как все развитые государства знает кто там и по каким законам правит. Вот и додумались пираты отправить в Швецию своего посланника, некого капитана Моргана, дабы тот, посулами и увещеваниями убедил Карлушу Двенадцатого взять пиратов под своё покровительство.
И, шельмец, таки уговорил. Битый Вашим Высочеством король, видя в том свою выгоду, тут же назначил этого органа наместником Мадагаскара от имени Шведской короны.
И, дабы, подкрепить свой указ делами, велел готовить к походу на сей остров, большую морскую экспедицию.
По прибытии туда, шведы, желая застолбить своё право на этот Мадагаскар, повсюду вешать свой поганый шведский флаг...
— Что ты мелешь?! Всем известно, что их Карлушка погиб, ещё в восемнадцатом году! — Император, наконец повернулся к посетителю и открыл было рот, чтобы дать команду стражникам, чтобы те вышвырнули надоедливого Вильстра из кабинета, но замешкался, а тот, воспользовался моментом и выпалил на одном дыхании:
— Экспедицию в жаркую Африку, шибко быстро готовит ейная сестра4.
Посему, государь, позволю себе дать Вашему Высочеству совет. Опередить жёлто-синих5 балтийцев, и первыми заключить с тамошними хозяевами взаимовыгодный союз. Дня начала соорудите на их острове морскую базу, и опосля, со временем и всем островом, овладеете. Ваши люди станут денно и нощно все торговые пути контролировать, колоссальные деньги с этого, получая и казну российскую пополняя.
***
Император кликнул Меньшикова, и они вдвоём, усадив Вильстера на стул, слушали его, более не перебивая.
***
Из царского указа:
«Первейшей целью мадагаскарской экспедиции считать — проведение тщательной разведки. Выявить военные ресурсы, захвативших остров.
Изыскать возможность с оными мирно договориться о российском протекторате.
Всяких шведов и прочих европейцев, оттуда, немедля изгнать!
Основная же задача сего похода состоит в том, чтобы
сделать Мадагаскар зарубежной российской губернией!
На подготовку экспедиции, по негласной статье, на тайные операции, выделить три тысячи рублей.
Даниэля Вильстера немедля сослать в крепость Рогервик, под неусыпный надзор! Держать там до самого отплытия. После чего назначить его руководителем операции.»
 
Декабрь 1723 года.
 
Два хорошо оснащённых фрегата, голландской постройки, отчалили из Ревеля и, подняв все паруса, поспешили на юг, выполняя волю Петра Первого.
На головном корабле в сейфе хранились два документа, саморучно подписанный Петром Великим.
Первое. Капитаны обоих кораблей были обязаны вскрыть лишь через пару недель пути. В них были указаны координаты конечной точки их маршрута.
(Такая секретность была более чем оправдана. Ибо, узнай об истинной цели похода, в портах, в которые должны были заходить русские корабли, для пополнения запасов воды и продовольствия, проблем могло возникнуть, как говорится — «выше крыши»! По этой же причине капитанам кораблей было приказано из Северного моря выйти на просторы Атлантического океана не, коротким путём, через Ла-Манш, а не иначе как обогнув Английский остров, с севера.
При этом предписывалось корабли тщательнейшим образом замаскировать под торговые, далее следовать к цели, подняв португальский или английским флаги.)
***
Однако как говорится «человек предполагает, а Бог — располагает».
Русские корабли настиг жесточайший шторм и хвалёный импортный,(построенный всего пару лет назад!) «Амстердам Галей» получил серьёзные повреждения и чуть было не ушёл на дно.
Капитаны, посовещавшись, приняли решения — вернуться. Ибо не дойдут, не то что до острова, но и, вообще, до тёплых вод.
Из доклада Даниэля Вильстера императору Петру.
«О кораблях: «трудно поверить, что морской человек оные отправлял6».
***
Император, изучив все донесения, от завоевания дальнего острова не отказался. Повелел готовить к дальнему походу новую пару кораблей: — «Принц Евгений» и «Крюссер».
Но в конце зимы следующего года выход экспедиции в море отложили.
( И тому были веские причины. Англия и Франция активно боролись с морскими пиратами. И заключать какой-либо договор с правителями Либертании, Петру было не с руки.)
Тем не менее, уже сильно хворавший император, в течение всего года. Вновь и вновь возвращался к идее похода на далёкий остров. Велел спешно подчинить «Амстердам Галея» и присовокупить к нему, корабль «Де Крон де Ливде».
Увы. И этим планам не суждено было сбыться.
28 января 1725 года император Пётр Великий умер.
Ну а его приемникам было не до далёких стран.
У них не было решительности и настойчивости великого реформатора. И посему уникальный по своему замыслу «Мадагаскарский проект» был «успешно» похоронен вместе с другими замыслами первого императора Великой России.
 
 

1 Дорога

Я ритм ловлю в колёсном перестуке,
И в шуме ветра музыку ищу,
Меня пьянят и будоражат звуки.
Вот камень, покидающий пращу,
Чей тонкий свист меня переполняет;
Вдруг звук иной, и слышен вой гиен!
Мы тормозим, и стук колёс стихает,
И тишина нас забирает в плен…
Но он недолог, две иль три минуты,
И ветра шум, и стук колёс сильней,
И тишины разорванные путы,
Не властны над мелодией твоей!..
Я наслаждаюсь музыкой дороги,
И пусть слышны в ней крики воронья,
Зато опять во мне родятся строки,
Как оправданье завтрашнего дня!

2 Пыль

Я прославляю пыль дорог,
Она ценнее звёздной пыли,
Она хранит тепло тех ног,
Что по дорогам проходили.
Она как Божия пыльца,
Что покрывает всё былое.
Нас ждёт дорога без конца,
И исповедь пред аналоем.
И все мы, превращаясь в пыль,
Собой дороги покрываем,
А вдоль дорог растёт ковыль,
И незабудка полевая...
Бегут столетья без конца,
Расправив, словно птицы крылья,
И по иронии творца,
Мы были, есть и будем пылью!

3 С первых нот

Мелодию узнаю с первых нот.
И за окном метель под Новый год,
И видятся людей мне вереницы,
Снующие по улицам столицы.
Вот спешно тащит ёлку гражданин,
Шампанское «Советское» под мышкой,
Прохожие торопятся вприпрыжку,
На фоне разукрашенных витрин.
Вновь музыка и снега круговерть
Меня в волшебный танец вовлекают,
Лукашин Женя пьяненько икает,
И думает: «Иметь иль не иметь?».
И Ленинград, похожий на Москву,
Высотными панельными домами,
Как будто бы застыл в оконной раме
И навевает лёгкую тоску…
Всё светлое, забытое давно,
Разбужено мелодией знакомой.
…Я вглядываюсь пристально в окно
Давно не существующего дома.

НОМИНАТОР СЕРГЕЙ КИРЮХИН

«Без… опасный маршрут»

На основе реальных событий

1980 год, июль. Районный центр средней полосы Российской Федерации
Катя Новикова, швея-мотористка третьего разряда (и туристка-спортсменка второго взрослого разряда!) поправила покрывала на всех четырёх кроватях их комнаты, сходила за половой тряпкой, тщательно вымыла полы, убрала чашки и тарелки в тумбочку, затем подошла к прикреплённому на двери графику дежурств, и крест накрест перечеркнула клеточку, против своей фамилии. Теперь, наконец, можно сесть и спокойно прочитать Ленкино письмо. Его пол часа назад, не поленилась, и самолично принесла вахтёрша − тётя Люся, на пять минут покинув свой ответственный пост, у входа в женское общежитие комбината.
Лучшая подруга, недавно очень удачно вышедшая замуж, предлагала Новиковой немедленно взять отпуск (пусть даже за свой счёт, если по графику не получается) и приехать на месяц к ним, в гости. Пожить в их двухкомнатной квартире, пока она со своим Вадиком, соизволит отдыхать, по горящей путёвке, в одной из пансионатов Крымского полуострова. В качестве ответной услуги Катерине предлагалось, всего лишь, регулярно кормить их сиамского кота Рамзеса да менять песок в его лотке. «Одна, в двухкомнатной, да со всеми удобствами, целых тридцать дней! Рай! Причём самый, настоящий, земной!» − пронеслось в голове у девушки.
И она, окинув придирчивым взглядом, аккуратно заправленные койки с изрядно продавленными матрасами, не сомневаясь ни секунды, вытащила из своей тумбочки тетрадь, вырвала из неё листок, и принялась строчить заявление на отпуск.
Один из предгорных районов Северного Кавказа. Трое суток спустя
Ленка вывела подругу на балкон пятого этажа новенького панельного дома:
− Вон там у нас кинотеатр, будешь туда ходить, может быть… с кем-нибудь из местных парней и познакомишься… с далеко идущими последствиями. А там у нас, типа… природного парка. В общем, как это сказать, по-модному, по-современному…, вспомнила, наша местная достопримечательность − терренкур[1]. Рамзесика-пушистика покормила и вперёд, всякие там тропинки осваивать. Тебе − туристке это точно понравится. Гарантирую. Там недавно на деревьях и камнях указатели нарисовали, чтобы, ходоки, старички и старушки, всякие, не заблудились. Да разве там можно заплутать? - Тропинки же кругом. Шагай себе, по ним, и по сторонам посматривай, вдруг где неженатый, молодой, да ещё с собственной кооперативной квартирой, как мой Вадька, объявится. Тогда сразу хватай его, тёпленького, и бегом, по указателям, в ЗАГС, − хозяйка квартиры задорно рассмеялась.

Она ещё что-то говорила, но Катя её слушала в пол-уха, ибо две, почти бессонные, ночи, в плацкартном вагоне давали о себе знать.
***
Хозяева уложили гостью на шикарном, новом раскладном диване, украли импортным пледом и, не забыв наложить полную миску еды домашнему питомцу, отбыли к манящему Чёрному морю.
Утро следующего дня
Поскольку утренних сеансов в местном кинотеатре предусмотрено не было, Катя, почистив кошачий лоток, отправилась осваивать хвалёный терренкур.
Ленка не лукавила, когда говорила, что на камнях и деревьях имеются указатели движения, причём трёх цветов. Зелёный − обозначал самый лёгкий маршрут, он так и назывался − «Пенсионерский», жёлтый чуточку посложнее, и наконец красный − для туристов − разрядников.
Новикова решила начать именно с него, ибо тропинка с красным фанерным указателям вела круто вверх, к видневшемся вдалеке скалам. Девушка, перекинула ремешок с фотоаппаратом за спину и бодро пошагала вперёд. «Надо будет добраться до этих скал побыстрее, пока солнце не поднялось высоко. Иначе снимки не получатся. Будет слепить прямо в объектив».
А фотки надо сделать, классные! Фабричной кадровичке обещала привезти и подарить, за то, что она без задержек оформила и подписала у директора приказ на отпуск.
Вдруг девушка замерла на месте. В сторону от исхоженной дорожки шла едва заметная тропинка, ведущая к тем же скалам, но, по всему видать, кратчайшим путём.
− Местные-то, по знакам вверх не ходят. Знают короткий маршрут. Наверное, коз своих там выпасают, подальше от понаехавших туристов, − и ноги Катерины, не дожидаясь команды мозга, самостоятельно повернули налево, − солнцезащитный крем я взяла, фляжка с водой имеется. Час, ну пусть − два, и я на самой вершине. Минут двадцать на отдых и фотографирование, - и назад, вниз. К обеду должна быть дома. Затем сон, нанесение на лицо боевого грима и поход в кинотеатр, на вечерний сеанс. Отдыхать, так по полной. Отпуск, он ведь только раз в году даётся, − размышляя и любуясь сочной местной природой, Катюша ускорила шаг. Не встречая на своём пути ни то что человека, но даже мелкую живность.
Тропинка, по которой, шагала девушка, становилась всё тоньше и меньше, и скоро её уже невозможно было разглядеть. Катерина решила выполнить рекогносцировку на местности или попросту взобраться на большущий валун, попавшийся на её пути, и посмотреть, как быстрее добраться до манящих скал.
Сказано — сделано. Девушка, цепляясь за выступы и шероховатости, полезла на скользкий от утренней росы и покрытый мхом камень. В туристических походах ей не раз приходилось проделывать подобные упражнения, правда, тогда она была не одна, да к тому же всегда на ней был страховочный трос. Вскарабкавшись наверх, Катерина приложила руку ко лбу, заслоняясь от солнечных лучей и, поскользнувшись, полетела вниз!
Упала на соседний камень, с которого и начинала свой, злосчастный подъём и первое, что услышала, был жуткий хруст, донёсшийся из области бедра. Постанывая, и закусывая губу, попыталась подняться, но не то что встать, но даже пошевелить ногами ей не удалось. Нижние конечности не желали её слушаться.
Первое, что пришло в голову Екатерине это как можно громче заорать, позвать на помощь, что она и сделала. Но вместо крика из горла вырвался полушёпот, или точнее − полустон.
Стала вспоминать, как далеко она забрела, свернув с «Красного маршрута», выходило не более километра, сущая ерунда, для спортсменки второго разряда, но проползти на руках такое расстояние, да ещё превозмогая боль, у неё вряд ли получится. Закрыла глаза и погрузилась в полусон или в полуобморок.
Пришла в себя оттого, что добравшееся до зенита солнце стало нещадно жечь незащищённые части тела, руки и лицо. В горле пересохло. Кое-как дотянулась до висящей на боку фляги, сделала пару глотков. Потом, царапая ногтями каменистую почву и подтягиваясь на руках кое-как перелезла в тень валуна.
В памяти неожиданно всплыли слова Иосифа Бродского:
«...если дело идёт о боли
нашей; однако, не в нашей воле
эти мотивы назвать благими;
смерть - это то, что бывает с другими.»
***
Стала вытаскивать из карманов всё содержимое.
Пара бутербродов с сыром, колбасой и кольцами малосольных огурцов. − Самое то, чтобы ещё больше захотелось пить.
Связка ключей от Ленкиной квартиры, носовой платок, свёрнутая газета. Впопыхах вытащила её из почтового ящика и взяла с собой.
И... о радость! В заднем кармане спортивных брюк − пачка парацетамола (за день до отъезда покупала для соседки по комнате, да закрутилась и забыла отдать).
В другом кармане отыскался блестящий, импортный, миниатюрный брелок — перочинный нож-свисток. Подарок одного незадачливого ухажёра. Помнится, тогда высказала ему всё, что думала о подобных подарках, для девушек.
***
Разжевала и проглотила сразу две таблетки, запив одним глотком воды. Через некоторое время стало казаться, что боль немного поутихла, но ног она по-прежнему не чувствовала.
Сделала из носового платка буфф − головной убор, подобие тех, в которых щеголяют строители и стала вспоминать теоретические занятия по туризму.
На них, она, как правило, болтала с подружками, обсуждая достоинства и недостатки знакомых парней, но кое-что, из сказанного тренером в её голове всё-таки удержалось. «Наше светило - главный враг туристов − наставлял Иваныч - руководитель их турклуба, − напечёт вашу "тыкву", получите солнечный удар, и всё. Хана дальнейшему походу. Хорошо, если шандарахнет недалеко от начала маршрута, тогда можно вернуться, и с ближайшего автомата Скорую помощь вызвать. А ежели на середине маршрута, тогда, почитай, кранты, и не только горемыке − ударенному, но и всей группе. Далее. Всегда берегите воду. Не хлебайте её почём зря, ибо без еды человек месячишко протянет, кое-кому, так вообще, голодание даже на пользу идёт. А вот без Н2О, любой через пяток дней загнётся. Правда, говорят японские ниндзи, так те цельную неделю могут не пить. Но средь вас я не то что японца, даже нашего брата корейца ещё не встречал.»
***
Катюша дотянулась до пары засохших веток, валявшихся поблизости, перочинным ножиком заострила их концы, воткнула их в землю, с верху примотала к ним газету, использовав для этого ремешок от фотоаппарата, разрезав его на части. Получилось что-то отдалённо похожее на навес. И вовремя. Ибо солнце, покинув зенит, стало медленно клониться к закату, посылая свои лучи как раз в то место, где лежала девушка.
***
Понимая, что ей понадобятся силы, с трудом заставила себя съесть один из бутербродов, проводив взглядом выброшенный как можно дальше кружок малосольного огурчика.
Вечером попробовала свистеть в брелок, в надежде, что её трель привлечёт кого-нибудь, из совершающих моцион[2] по «тропе здоровья».
Но отвечали ей только нахальные птицы, подлетающие совсем близко, и привыкшие подбирать всё то, что оставляли безалаберные туристы.

***
Ночью ей приснился Рамзес и большие чёрные птицы. Кот стоял у пустой миски и требовал еды, стуча по посуде когтистой лапой, а чёрная стая, нахально уселась на подоконнике и тарабанила клювами в оконное стекло.
***
Второй день пролетел незаметно. Солнце стало припекать прямо с утра и Екатерине, с огромным трудом, превозмогая адскую боль, пришлось перемещаться самой и перетаскивать своё бумажное укрытие за валун. Потом был завтрак, он же обед и ужин. Вечером допила остатки воды из фляги, запивая очередную порцию таблеток.
Девушка пыталась свистеть как можно чаще, но толку от этого не было никакого.
Слабый звук брелока либо не долетал до исхоженной тропинки, либо на ней никого не было. Ведь ходить по трудному «Красному маршруту» согласится далеко не каждый. Всем же с детства известно, что «умный в гору не пойдёт…»
***
Периодически Катюша впадала в забытьё. То ли спала, то ли теряла сознание. А в голове поселилась и назойливо стучала в виски одна и та же мысль. Когда-нибудь люди изобретут такой маленький приборчик-телефончик, как рация, только гораздо меньше. Он будет у всех! И у взрослых, и даже, у детей. И тогда, можно будет в любом месте достать его из кармана и позвонить кому угодно, хоть на край света, и попросить помощи, или хотя бы сообщить, где ты находишься.
А ещё в нём обязательно должен быть встроен фотоаппарат! И снимки можно будет передавать прямо по воздуху. А ещё с этой штуковины можно будет позвонить в магазин и попросить, чтобы привезли воды, много-премного, целое море, вкусной, холодной, родниковой. Правда, ей до этого светлого будущего уже не дожить, и детям её не дожить, ибо нет у неё ни мужа, ни детей, и никогда не будет!
***
На четвёртые сутки сломалось лезвие её перочинного ножа. Утром срезала с валуна мох, пропитанный росой, и сосала его, но непослушное лезвие попало в расщелину, и всё!
Посмотрев на поломанный подарок, Катя попыталась расплакаться, но слёз не было. С большим трудом достала из кармана последние таблетки. Кое-как проглотила, ибо слюны тоже не было, с удивлением посмотрела на свои ободранные в кровь руки и… приготовилась умирать.
***
Нахальные вороны снова кружились над ней, а потом осмелев, опустились почти рядом. Прыгали в полуметре от неё, дожидаясь того часа, когда уже можно будет приступать к обильной трапезе.
− Ну, уж нет! Шиш вам, а не Катино тело, − прошептала девушка, облизывая пересохшие и потрескавшиеся губы.
Ценой невероятных усилий, она стянула с себя блузку, намотала её на ветку, и стала кое-как размахивать импровизированным флагом, отгоняя назойливых падальщиков.
***
− Гляди Алача, там за валуном белой тряпкой кто-то машет, сдаётся, что ли? − обратился к своему ослику старый пастух и продолжил:
− Если мы сейчас с тобой к нему поедем, то кто будет следить за тем, чтобы наши барашки не разбрелись? Никто. Значит, что? Едем дальше, вниз, домой?!
А если, тому, кто за камнем, нужна помощь, и он знак нам подаёт, а мы не поможем, тогда что? Позор падёт на мою седую бороду и на твои длинные уши.
Ну, чего молчишь, «иа-иа-иа» не говоришь? Давай сворачивай, да пошевеливайся, сын ослицы и внук осла!
 Год спустя. Травматологическое отделение краевой больницы
− Новикова, ты почему костыли оставила? Тебе врач разрешил, вот так, без опоры шастать? − медсестра подбежала к Катюше и положила её руку себе на плечо, − опирайся на меня и пошли в палату. Ишь канатоходка выискалась.
− Тёть Нюр, мне вниз надо на первый этаж, там меня человек ждёт, его сюда не пускают, а я уже совсем здоровая, ноги не болят и меня слушаются.
− Ухажёр что ли? Так староват он для тебя, видала я его, ходит там взад-вперёд, возле стойки регистрации, мается, − медсестра улыбнулась, − кто он тебе? Почему раньше не приходил?
− Он мне, редактор! − перебила медсестру Катерина, − книгу мою опубликовать хочет.
− Какую ещё книгу? Не поняла? − тётя Нюра замерла на месте.
− Ту, которую, я здесь весь год писала: про меня, про здоровенный валун, про ворон, про кота Рамзеса, ну и про тебя, конечно, тоже!

[1]     − метод санаторно-курортного лечения, предусматривающий дозированные физические нагрузки в виде пешеходных прогулок.
[2]     − Ходьба, прогулка для укрепления здоровья или для отдыха.

Эпиграф
В природе есть гармония и тайна.
Спокойствием достигнешь тех вершин,
Что знанием откроются бескрайним:
Целебным таинством целительства души!

Первая встреча с водой
Детство имеет особую власть: то, что увидено впервые, навсегда остаётся в сердце нетленным отпечатком. Так было и со мной, когда в двенадцать лет я впервые встретила море. Оно встало передо мной не стеной и не бездной, а огромным зеркалом, в которое я смотрела и в котором растворялась.
Я не спорила с ним. Оно не пугало меня. Я принимала его так, как принимаешь дыхание — естественно, без оговорок. Волна обнимала, и я обнимала её в ответ. Мы были единым дыханием.
Тогда родители уже не были вместе. Мама попросила папу уйти: его жизнь слишком часто затмевал алкоголь. Но как-то ему удалось уговорить её отпустить меня и сестру с ним в летний рейс — на танкер «Волгонефть-147». Судно, чёрное, тяжёлое, пахнущее машинным маслом, открывало нам не просто дорогу, а целую вселенную — рек и морей.
Палуба как дом
На палубе я чувствовала себя свободной. Жар железа под ногами, запах железа и соли, шум двигателей, перебиваемый криками чаек. Танкеры в моей памяти до сих пор светлые, как будто они несли не нефть, а солнечный свет.
Команда жила своей слаженной жизнью, и я была её частью. Особенно — на камбузе. Судовой кок с улыбкой допускал меня к своим тайнам. Я лепила котлеты, жарила, слышала, как масло шипит на сковороде, а потом видела благодарные глаза взрослых мужчин, привыкших к суровым будням. Эти простые «спасибо» были для меня как первые награды. Особым штрихом были слова папы: «Ты моя молодчина, Юльчона».
Папа трудился матросом-электриком. Но он был не только электрик. Родные всегда говорили: у него золотые руки. Он мог починить всё: от простого утюга до корабельной проводки. Я видела, как он помогал коллегам, не отказывая никому. В его заботе о нас с сестрой чувствовалась та самая защита, которой ребёнку так нужно касаться, как ручки поручня в шторм.
К тому же отец был безмерно талантлив: пел, рисовал, играл на всех музыкальных инструментах. Мог простую расчёску превратить в губную гармошку. Кстати, папа в поездке показал нам собранную собственноручно магнитолу. Слушая её, музыка лилась бальзамом в наши сердца. Он нам отдал магнитофон по завершению поездки. Папа всегда незримо был с нами через мелодичные звуки.
Сладости и открытия
Иногда к нам причаливал плавучий магазинчик. Его приближение всегда было событием: словно корабль-призрак из мира чудес. Тогда я впервые попробовала варенье из лепестков роз и грецкого ореха. Этот вкус неописуем: сладость нежная, цветочная, и одновременно терпкость ореха, как тайна, спрятанная в сладкой скорлупе. С тех пор этот вкус для меня — вкус отцовской любви.
Всё вокруг было связано: вода, солнце, тепло, запахи кухни, шум палубных шагов. Природа и человеческая жизнь сплетались в гармонии.
Дорога через шлюзы
Наш путь пролегал из Куйбышева (ныне Самара) в Ялту и обратно. Волга, Волго-Дон, Азов, Чёрное море. Это были главы одной книги, где каждая страница пахла водой.
Особое впечатление оставили шлюзы Волго-Донского канала. Их бетонные стены поднимались над нами, и казалось — корабль попадает в чрево гиганта. Я затаивалась в каюте, слушала, как скрипят створки, и видела, как вода то прибывает, то уходит. Моё сердце билось в унисон с этой мощной силой, созданной человеком, но подчинённой стихии.
Через эти шлюзы мы входили в Чёрное море. Я помню этот момент — будто вход в новый мир.
Чёрное море
Чёрное море встретило нас тёплой синевой. Мы купались прямо с палубы или в надувном бассейне, который всегда стоял рядом. Но ничто не могло сравниться с ощущением воды под открытым небом, когда вся даль принадлежит тебе и волне.
Мы рыбачили с пирса. Сначала ловили маленьких рыбок (бычков), потом использовали их как приманку для крупной рыбы. Мне не удалось поймать большую добычу, но сам процесс был завораживающим. Леска дрожала в руках, как струна, и казалось, что в этом напряжении заключено само дыхание моря.
Солнце почти не уходило: дни были горячими, воздух свежим до звона. Я пила его полной грудью, как глоток свободы.
Последняя встреча
Тот рейс был последним, когда я видела папу живым. Потом он исчез, словно растворился в тумане. Лишь через четверть века мама нашла его след.
Я пыталась вернуть его в свою жизнь — писала письма, отправляла фотографии внука. Одно письмо вернулось. Грусть была безгранична.
В 2011 году мама снова нашла его. Тогда он жил в Астрахани. Он мечтал сходить с внуком на рыбалку. Но этим мечтам не суждено было сбыться: пневмония оборвала его жизнь.
Слёзы и штиль
Годы спустя я впервые по-настоящему оплакала его. Плач переходил в рёв, и в этом был шторм. Несправедливость, раскаяние, горечь — всё навалилось разом. Но шторм не вечен. Приходит и штиль.
Я поняла: отец всегда был со мной. Его незримая нить вела меня, вытаскивала из смертельных опасностей, помогала выстоять в болезни, в испытаниях. Эта нить — как морской канат, натянутый от его сердца к моему.
Письмо
Дорогой мой папа, мой матрос, мой кормчий!
Я горда быть твоей дочерью.
Благодарю тебя за возможность рождения и проявления в твоём роду.
Ты жил во мне, даже когда мы были далеки.
Ты спасал меня незримо, ты шёл рядом в штормы моей судьбы.
Все мои силы — твои силы, все мои достижения — твои заслуги.
Я люблю тебя и буду любить, пока звучит в груди моё сердце.
Я верю: там, за горизонтом, ты гордишься мной.
Вечное море
Вода всё помнит. Волга, Дон, Азов, Чёрное море — все они стали свидетелями моей истории. Они приняли моё детство, мою любовь и мою потерю.
Море — это отец. Иногда оно ласкает, иногда штормит. Но оно всегда остаётся морем. И я всегда — его дочь.

Рогова М.Е.

«Фасадный рай»
В хрущёвках душ – ампирный макияж,
На трещины наклеены цитаты.
Вся наша жизнь – нелепый репортаж
О том, как мы немыслимо богаты.
Мы в фильтрах жарим бледный свой уют,
Где доширак в фарфоре под сусалью,
И нам в смартфонах ангелы поют,
Прикрыв бардак сверкающей вуалью.

Вот коуч прёт, как трактор по весне,
Торгуя «смыслом» в вакуумной плёнке.
Мы скачем на породистом коне,
Хотя в конюшне – дохлые болонки.
Диплом в шкафу, как орден за испуг,
Душа – в аренде, совесть – на парковке.
Мы чертим мелом самый высший круг,
Запутавшись в невидимой верёвке.

Блестит витрина, пуст торговый зал,
Внутри – лишь пыль и эхо манекенов.
Кто этот пир восторгов заказал,
Боясь своих обыденных обменов?
Мы лечим пустоту покупкой дров,
Чтоб развести костёр на пепелище,
И кормим свору лайковых богов,
Пока внутри мы делаемся нище.

И на балу картонных королей,
Где каждый – лев, а в сущности – креветка,
Среди огней, подделок и ролей
Судьба поставит каверзную метку.
Когда сойдёт ретушный приворот
И в зеркалах проступят чьи-то лица,
Окажется: швейцар у тех ворот
Не даст нам этой ролью откупиться.

Так и живём: в кредитах – до ушей,
А в сторисах – Шри-Ланка... Яхты...
Мы ловим в небе призрачных стрижей,
Сдавая сердце в каторжные вахты.
И жизнь стоит, как старый честный кран,
И капает на глянцевую плитку,
Пока мы лечим свой пустой карман,
На хмурое лицо тянув улыбки.

«В начале было
Слово» – летящая пуля.
Если не ты, то в тебя.
Боже, какое оружие
Выдумала Земля.

Слово пронзает время.
Слову бессильна броня,
Если стреляют в небо,
Можешь считать, спасена.

Ветер, туман, барханы,
Бури, дожди и снега,
Люди не выживут, знаешь,
Выживут только слова.

«Гончарный круг»
Мы все – лишь глина на кругу времён,
В ладонях Вечности, что лепит нас неспешно.
Из шёпота забытых идолов, имён
Слагается наш облик, грешный и безгрешный.

Судьба – кузнец. В жаровне звёздных руд
Она калит сердца, чтоб в стужу не остыли.
Мы – жемчуг, что рождает долгий труд,
Скрываясь под пластами серой пыли.

Душа – корабль. Парус – это мысль,
Что ловит ветры призрачных сомнений.
Мы ищем берег под названьем «Смысл»,
Сквозь лабиринты собственных видений.

Жизнь – это нить. Узор её остёр,
В нём узелки потерь и шёлк признаний.
Мы греем руки об один костёр –
Из памяти и прожитых желаний.

И пусть свеча горит у самого конца,
Оставив воску лишь печать финала –
Мы не исчезнем. В замысле Творца
Мы – капля света в бездне идеала.

Мама я вернулся…

Мама, я вернулся, я живой…
С солнечным лучом весенним,
С утренней прохладною росой,
С едва заметным ветра дуновеньем.

Мама, ты не плачь, я буду рядом,
Там, на страже Родины стоять.
Заряжать в орудие снаряды.
Больше я не буду умирать!

Я теперь останусь в этом вечном,
В облаке и капельке дождя.
Ты прости, что я теперь навечно,
Небесным стражем буду для тебя.

Мне было семь………

Мне было семь, когда снарядом
Площадку детскую снесло….
Мне было семь, когда здесь, рядом
Из черноты возникло зло.

Мне было семь, я помню маму,
Что хлопотала у плиты.
Мне было семь, ее не стало,
И вмиг рассыпались мечты.

Мне было семь, но я с букетом
У школы гордый, не стоял.
И на девятое с портретом
В полку бессмертном не шагал.

Мне было семь, я под бомбежкой
Уроки школьные учил.
От страха закрываясь книжкой,
Крепился, что есть детских сил.

Мне было семь, и там в подвале
Вся жизнь в кромешной темноте..
И тихо в уголке мечтал я,
Прижаться к маминой руке…

Мне было семь, уже не плакал,
Не ждал защитников извне.
Я шел и помогал солдатам,
За мир, за счастье на Земле.

Да, пусть меня лишили детства,
Не вижу маминых я глаз,
И нет подружки по - соседству,
Но жив, и борется Донбасс!

Мне было семь, учился драться,
Я жаждал защищать свой дом..
И вот теперь мне восемнадцать!
Иду я на борьбу с врагом!

Белые лебеди с красным крестом

Мрачное небо, солнечный луч,
Шаги по грязи, руки в крови.
Выглянет солнце среди темных туч,
Хрупкие тела, но души их сильны!

Белые лебеди с красным крестом,
Невидимым клином, железной броней
Летят, и снаряды им нипочем.
От вражеских пуль закрывая собой…

Шум битвы, и небо от горя кипит.
Раненья, контузии, муки,
И рядом с тобой медсестричка сидит
Подряд, четвертые сутки.

Медики в белых халатах – герои!
Битву ведут в незримом бою,
Сражаясь со смертью, муками, болью,
Гордо стоят за Отчизну свою!

Светлые ангелы в белых халатах,
Взлетите выше, чем пули и боль.
Снимите оковы, тяжелые латы.
Живым –вы, надежда, а мертвым –покой.

Белые лебеди с красным крестом
Летите туда, где вы снова нужны.
Все выше и выше, махая крылом,
Под звуки Победной весны!

ВЕРНОСТЬ

Она белила хату каждый год.
Узоры вышивала нитью тонкой.
Она ждала, что он вот-вот придёт.
Не верила проклятой похоронке,

В которой написали, что солдат
Пал смертью храбрых, землю защищая.
Она ждала, что он придёт назад.
Он обещал вернуться, уезжая.

Всё мыла окна, чистила ножи
И простыни крахмалила до хруста.
Она ждала его в ночной тиши.
И напевала, если было грустно.

И, вглядываясь в даль, ждала что вдруг
Она узнает лёгкую походку.
Знакомый стук шагов и в двери стук.
И он войдёт, сняв с головы пилотку.

И каждый раз - пусть год за годом шёл-
С надеждою встречала почтальона.
И в День Победы накрывала стол
В его любимом платье из шифона.

Порою приходила на вокзал,
Встречая поезда на полустанке.
А он давно умчался в небеса!
Рванул с земли в своём горящем танке!

Она смогла его всю жизнь прождать.
И напоследок грустно улыбнуться.
...Просила только дом не продавать,
Чтоб было бы, куда ему вернуться.

АНТРАКТ

Как-будто бы сквозь рампы свет
Смотрю в пространство зала.
Я вижу то, что много лет,
Совсем не замечала.

Мне яркий свет слепил глаза.
Помост качался хлипкий.
И застилавшая слеза
Скрывалась за улыбкой.

Я думала, что жизнь - игра.
Учила роль прилежно.
Но отвалилась мишура.
И я не буду прежней.

Слова, слова - сплошной обман -
В мои сочились уши.
Но яда сладкого дурман
Уже устала слушать.

Роль прожита. Сдаю в архив.
И я не жду оваций…
В театре жизни перерыв.
И смена декораций.

ЗИМНЯЯ СКАЗКА

Расскажи о чём-нибудь хорошем мне.
От своих проблем я так устала…
Пусть зима заносит белым крошевом
И река под ледяным забралом.

Пусть вокруг кружат ветра враждебные,
Вьюга в трубах страшно завывает,
Ты мне сказку расскажи волшебную,
Как на свете хорошо бывает.

В нашей жизни всё непредсказуемо.
Постоянно что-нибудь случается.
Обними меня и поцелуй меня.
Пусть подольше сказка не кончается.

Случай на экскурсии

Я однажды уснул в Эрмитаже
Белой ночью средь мраморных глыб,
Видел я шумный бал персонажей
На гранитных одеждах Невы.

Вот античные боги взлетели,
Осветив залы светом своим,
Бога Пана завыли свирели,
Апполон согрел солнцем своим.

Фараоны, гробницы покинув,
Восседают на тронах царей,
И, запрятав в свои ножны клинья,
Рыцарь с дамой танцует своей.

Императоры бал принимают,
Все заморских встречают гостей,
В Тронном зале мазурку играют
В золотом полумраке свечей.

В галереях Мадонна с ребенком
Затаилась, укутав дитя.
Стоят мумии только, умолкнув,
На торжественный сон мой глядят.

Оживились фонтаны, портреты,
И павлин с ветки прочь полетел,
Он довольно летает под небом, -
Клетки плен ему так надоел.

Первобытные люди украдкой
Наблюдают, храня Эрмитаж.
Каблучки стук-постук по мозаике.
А из окон - прекрасный пейзаж.

Над уснувшею Невской волною
Белой ночи плывет тишина.
.В голове моей мысль пеленою...
Сладкий сон, Петербург, Эрмитаж...

Лист прошлогодний

Лист прошлогодний пятернею
Вдруг приземлился на окно
И вспоминал он, как весною
Сиял на солнце высоко,

Как птицы пели рядом звонко,
Как с веток осыпался цвет,
Мыл дождик его струйкой тонкой,
И в той росе сиял рассвет.

Потом под музыку ветров
По осени он в пляс пустился,
Но с краской яркою простясь,
Он вдруг под снегом очутился.

Его топтали сапогами,
И град стрелял над головой,
Но вот, пришла опять весна, и
Он сообщил нам: «Я живой!

Я снова слышу птичьи трели,
Могу лететь за ними вслед,
Я слышу, как звенят капели,
Меня вновь греет солнца свет.

Но там не я на тонкой ветке
Пускаю стрелы в небеса,
Покрылся я тончайшей сеткой
И к корню дерева пристал.

И лишь трава напоминает
Дни моей свежести былой,
Со мной цветы благоухали,
И резвый дождь играл со мной.

Теперь я зеленью покрытый
Лежу среди весны цветов
И, ветром вдаль порой гонимый,
Стремлюсь достать до облаков».

Романтика осени

Романтикой осени город овеян,
Солнце ласкает нас редким лучом,
В золоте листьев сияют аллеи,
Где мы с тобою бродили вдвоём.

Городу сны императоров снятся,
Снятся сады у античных дворцов,
По островам гордо бродят фазаны
Между коврами прекрасных цветов.

А ветер, прогнав прочь печальные тучи,
Сам устремился в небесную высь.
Кроной своей шелестит дуб могучий —
Он сказки старинной читает стихи.

Солнце в волнах искупалось игриво,
В центре аллеи Венера стоит,
В воды, как в зеркало, смотрятся ивы,
И звон колокольный над прудом летит.

Здесь птицам поётся от яркого солнца,
Как будто во сне императора мы.
Здесь каждый стебель наполнен любовью,
Духом романтики и красоты.