Заявки - литература

***
Облетел вчерашний вечер.
Крики чаек далеки.
Облака спешат на встречу
С белым ветром у реки.

Спят деревья. Только слышно
В предрассветной темноте,
Как луне о тихих листьях
Звёзды шепчут на воде.

***
Молочный путь лежит в густые земли
Ночных деревьев. Белой тишины
Исчез прозрачный свет. На долгом стебле,
За памятью дождей или луны,
Гонимый вдаль блестящими ветрами,
По, возвращённой времени, воде,
Качается корабль над городами
Тревожных листьев, спящих в темноте.

Им кажутся сады и снится осень,
Кромешные колючие снега.
На нашем старом месте, между сосен,
Остался запах мокрого песка.

***
Всю ночь лил дождь.
Был тих звук звёзд,
Лишь лес, им вслед,
Плыл вдаль сквозь ночь
За мост, на юг.
В май путь звал птиц.
Меж трав спал свет.
Вдоль гор и рек
Весь день шëл снег.
Стал бел наш луг.

Одиночество

Когда зарядят серые дожди,
А лампы тусклой свет уже не греет,
С надрывом, будто ржавой бритвой бреют,
Скребется одиночество в груди.

И сон-предатель бросил до утра,
А память застревает костью в горле,
И сладкие мечты давно прогоркли
Под гнетом расставаний и утрат.

Как небыль - те далекие года,
Мираж - с друзьями песни, шутки, споры.
А в мираже том мчатся поезда
К вершинам, перевалам и озерам.

А нынче где они, твои друзья:
Кто за бугром, кто спился, как свинья,
Тот лег на дно, а этот пал в Афгане,
Лишь фотографии хранит альбом в чулане.

И лампы тусклой свет, и скрип дверей,
И одиночества тоска грядущих дней...

Смерть лягушки

Она на лавочке резной
На самом краешке сидела
Вечерней летнею порой
И о своем о чем-то пела.

Что привело ее сюда
Из своего родного края,
Где меж кувшинками вода
Недвижимая и немая,

И где, от неземной любви
Сгорая на заре пастельной,
Терзают сердце соловьи
Волшебной музыкой свирельной?

Сюда привел ее злой рок!
А люди шутки ради взяли
Гвоздя четыре, молоток
И на столбе ее распяли.

И не оплакали ее
Ни темный лес, ни месяц ясный.
Никто. И даже дождь не льет
С немого неба слез напрасных.

Октябрь

Октябрь. Распухло, покраснело
Лицо земли от слез дождя
И листьев. Ветви ошалело
Трясутся, корчатся. Свистя

Сочится ветер в щели. Лает
Иззябщий пес. Старуха из
Окна уныло наблюдает
Бесстыдной осени стриптиз.

Артековец сегодня – артековец всегда!

Когда-то моя жизнь разделилась на две части: до «Артека» и после.
В далёкие «лихие девяностые» меня, студентку минского педвуза, фортуна ловко забросила в Международный Детский Центр «Артек» – в дружину «Лесная», и это навсегда изменило мою жизнь.
Нас, будущих педагогов, оправившихся в Крым на практику, ждали пионеры из бывших республик Советского Союза и даже из Вьетнама и США. Поездка в «Артек» была престижной наградой для детей и притягательным местом для тех, кто мечтал там поработать, – высокая планка, до которой непременно хотелось дотянуться. Мы – неугомонные пионерские вожатые, дерзкие авантюристы, молодые «полководцы» – решительно шагали на отряд, забывая про сон, лень и неуверенность. Пылающие звёзды и костры «Артека» освещали и освящали путь, а горячие встречные ветры наполняли души сильными эмоциями, важными смыслами и неутомимой жаждой жизни.
В этом удивительном месте закалялась моя «личная сталь»: ковался внутренний стержень и шлифовался характер. Каждая смена в «Артеке» – это маленькая жизнь. Порою один день, прожитый в «Артеке», перевешивал мои институтские знания по педагогике и психологии. Планёрки до рассвета, долгие разговоры, глубокий анализ проделанного. Волнения, репетиции, тренировки. Мы уставали, но упорно преодолевали свои «не могу», «не умею», «боюсь». Мы учились ответственности, дружбе, гармонии. Испытывали свою человеческую годность и прочность. «Артек» – это моя «комсомольская стройка», моя «армия», мой «днепрогэс». И моё место силы.
А вокруг царила изумительная природа! Море, солнце, Аю-Даг – священная гора, на вершине которой мы посвящали ребят в артековцев. Её крутые склоны истрепали множество пар детских кед и впитали в себя соль пионерских и вожатских слёз, проверяя друзей на надёжность и крепость рук. К слову, и теперь, приезжая в Крым, я обязательно поднимаюсь вверх по «мохнатым» бокам Медведь-горы, чтобы встретить манящее рассветное солнце, встающее из бесконечной морской дали, ощутить мощную энергетику благословенного места и увидеть прекрасный мир у своих ног.
Ах, какие необыкновенные люди трудились рядом: талантливые, светлые, мудрые! Они щедро отдавали себя, вдумчиво помогая и вдохновляя на подвиги, согревали и учили смело биться наши робкие неумелые сердца. В напарниках у меня были стойкие «универсальные бойцы» – первоклассные ребята, на которых я могла полностью положиться, идя с ними в огонь и в воду! Эх, обняться бы и затянуть как прежде: «Комсомольцы-добровольцы, мы сильны нашей верною дружбой…»
С нашими замечательными пионерами – трогательными, непоседливыми детьми – мы успевали съесть пуд соли, двигаясь к чудесным свершениям. Мы учили ребят быть командой, творчески мыслить, старались быть с ними искренними и чуткими, подставляя плечо в трудную минуту и пытаясь быть маяками для них. Мы прирастали друг к другу душами и, расставаясь, неизбежно плакали. Никогда не забуду, как утешал меня на разъезде 12-летний парнишка, крича из окошка отъезжающего автобуса: «Ира, блаженны плачущие, ибо они утешатся!» И летели потом весточки в конвертах – добрые письма из разных уголков земли. От этого становилось очень тепло!
После кипящих летних месяцев мы возвращались – домой, в институты – полностью «переформатированными»: серьёзные, просветлённые, будто познавшие некое чудо. Пережив славные артековские смены, впитав новые ощущения и опыт, невозможно было остаться прежними. Мы словно подрастали вверх, к небу, и вдохновенно пели:
«Можешь верить в Христа,
Можешь верить в строй,
Только святость нужна душе:
Колокольню свою построй,
Но не тронь, что стоят уже!»

Какое-то время мы наслаждались покоем и учёбой. Но недолго. Потому что наступала весна, и нас, как перелетных птиц, снова тянуло в дорогу – в милые сердцу заветные артековские края, в особенное место расцвета счастливой бесшабашной юности. Мы бросали дела, сдавали досрочно сессии и, пульсируя мыслью «Только бы успеть!», летели, не щадя крыльев, на яркий свет, туда, где мы нужны, в наш второй дом.
Не получалось больше жить без «Артека»!
Окончив вузы, став педагогами, инженерами, журналистами, обзаведясь семьями, мы стремились хотя бы несколько недель своего отпуска проводить там – в «Артеке» – и не иначе!

«Мы твои птицы, «Лесная»,
И по весне прилетая,
Пьём непростую воду живую,
Осенью в небе растаем…»

«Артек» – неповторимая сказка, в которой мне посчастливилось побывать. И я горжусь званием – артековец!
В 2025 году легендарный «Артек» отметил юбилей. Знаменитому лагерю исполнилось 100 лет!
В памяти навечно остаётся его дух, светлое небо, кипарисы, песни и верные друзья. Никогда не погаснет в сердцах огонь большого пионерского костра. Сегодня мы, взрослые дяди и тёти, с трепетом повторяем главную клятву «Артека»:
«Артековец сегодня – артековец всегда!»

НА КОНЧИКАХ ПАЛЬЦЕВ...

Незрячим людям посвящается

На кончиках пальцев живёт мой день,
Касаний в нём – сотни тысяч.
Я каждое утро беру кремень,
Чтоб искру во мраке высечь.

Держусь всеми силами, как могу,
За остов вселенских пяльцев,
Хватаюсь за тонкую их дугу
И стрелы протуберанцев.

И так день за днём. И тревожно мне.
Кромешная тьма – не шутка.
Но ангелов света в её окне
Я слушаю сердцем чутко.

И чувствую преданность Божьих рук
В волне, в тополином пухе,
И красками радуг сияет звук
В моём обострённом слухе.

Я спрашивал Господа: «Этот "сон" –
Награда моя иль кара?»
В нём проблеск обманчиво невесом,
Как крылья в мечтах Икара.

И вдруг над отчаяньем к свету взмыл
И тьмы приподнял вуаль я:
Из россыпи точек сложился смысл
И ожил в рельефах Брайля!

Упрямо и верно ведёт звезда
К рассвету своих скитальцев.
Любовь и надежда со мной всегда
На кончиках пальцев…

ДОЖДЬ В ДЕКАБРЕ

Ёжится утро в хмурой житейской стыни,
Вспомнить пытаясь всуе о чём-то светлом.
Только глаза унылых домов пусты: ни
Солнца, ни грёз – всё выдуло мозглым ветром.

Тычутся краны мордами, как жирафы,
Сонно в небесно-сизый туманный ворот.
Многоэтажек рослые голиафы
Заполонили дерзко любимый город,

Завоевали с тучами всю округу
И с высоты угрюмой глядят ехидно.
Город потуже стянет проспект-подпругу,
Чтобы его печалей не стало видно.

Дождь в декабре – вполне рядовая штука,
Невидаль эка: битые лужи-стёкла.
Меланхоличность входит опять без стука
В сердце, в котором чувство насквозь промокло.

Грустно лежат на влажных еловых лапах
Мысли, надежды – рваные клочья ваты –
Под мандаринов предновогодний запах…

Дождь в декабре отчаянно виноватый!

ИЗ ГЛУБИН БЫЛОГО СЧАСТЬЯ…

Из глубин былого счастья
Вдруг всплывают чьи-то лица,
Как фантом забытых истин,
Смотрят тени старых грёз.

Жизнь, пытаясь в осень влиться,
Прячет зябнущие кисти
В паутинки кружев платья
Из оттенков пепла роз.

И лежит незримым грузом
Непричёсанное небо,
Позолоченной листвою
Осыпается простор.

Бьётся солнце в складках крепа,
Будто шар, попавший в лузу,
И трепещет вечер, стоя
В полумраке плотных штор.

Меркнут рано или поздно
Косы палевого лета.
Сонный дождь в разливе грусти
Смоет пыль ушедших лет.

Хмурый день тебя отпустит,
И по краешку сюжета
Ты покорно и бесслёзно
Выйдешь в завтрашний рассвет…

Савченко Ольга «Однажды лифт приехал в сказку»
Однажды в торговом центре случилась сказка. Я и моя подружка Оля решили воспользоваться лифтом, чтобы добраться до своей любимой кафешки. Лифт поднимался как обычно, мы весело смеялись. И тут Оля сказала: «каждый день похож один на другой, а так хочется сказки». Мы доехали до 4 этажа, дверь открылась и вдруг перед глазами оказались не множество магазинов как предполагалось, а густой туман с искрящимися частицами в нем.

Что это? – выдохнула я, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Туман был не просто густым, он был живым, переливающимся, словно сотни крошечных светлячков танцевали в воздухе. От него исходил нежный, сладковатый аромат, похожий на смесь лесных ягод и утренней росы.

Оля, обычно такая прагматичная, замерла с открытым ртом. Ее глаза, обычно полные озорства, сейчас были широко распахнуты от изумления.

«Это… это не четвертый этаж», – прошептала она, и в ее голосе прозвучала смесь страха и восторга.

Мы осторожно выглянули из лифта. Пол, который должен был быть блестящим кафелем, теперь был покрыт мягким, изумрудным мхом. Из тумана доносились странные, мелодичные звуки – не птичье пение, не шум ветра, а что-то более сложное, похожее на шепот множества голосов, сливающихся в одну гармоничную песнь.

«Посмотри» - удивленно сказала Оля и указала на что-то, едва различимое сквозь туман. Это было нечто высокое и тонкое, с мерцающими, словно из хрусталя, листьями. Оно не было похоже ни на одно дерево, которое я когда-либо видела.

Мы сделали шаг вперед, затем еще один. Туман обволакивал нас, был теплым и ласковым, как мягкое одеяло. С каждым шагом звуки становились отчетливее, и мы начали различать отдельные ноты, похожие на звон крошечных колокольчиков.

Внезапно туман начал рассеиваться, открывая перед нами невероятное зрелище. Мы стояли на краю поляны, залитой мягким, золотистым светом, который, казалось, исходил не от солнца, а от самого воздуха. Вокруг нас росли деревья с серебристыми стволами и листьями, переливающимися всеми цветами радуги. На ветвях сидели птицы с оперением, похожим на драгоценные камни, и их пение было чистым и пронзительным.

Поляна была усыпана цветами, которые светились изнутри, и по ним порхали бабочки с крыльями, сотканными из звездной пыли. Вдалеке виднелся хрустальный замок, его башни уходили высоко в небо, отражая золотистый свет.

«Оля…» – только и смогла вымолвить я, чувствуя, как сердце колотится в груди.

Оля повернулась ко мне, ее глаза сияли. «Ты слышала меня, да? Я сказала, что хочу сказки…»
В этот момент из-за деревьев вышла фигура — высокая, в длинном блестящем плаще. Лицо было скрыто капюшоном, но из-под него исходил мягкий свет.
— Добро пожаловать, — прозвучал голос, нежный и глубокий одновременно. — Вы вошли в мир, где сбываются желания, где каждый может найти свою сказку.
Мы переглянулись, не веря своим глазам.
— Кто вы? — спросила Оля, делая шаг вперёд.
— Я — Хранитель Сказок, — ответил незнакомец. — И сегодня вы получили шанс увидеть то, что обычно скрыто от глаз обычных людей.
Он протянул руку, и перед нами возникла блестящая книга. Страницы её были пусты, но в воздухе вокруг них начали появляться слова и картины, словно сама история писалась прямо на наших глазах.
— Эта книга — ваша сказка, — сказал Хранитель, — и только вы решаете, каким будет её сюжет. Каждый ваш шаг, каждое желание и каждое чувство наполнят её страницы смыслом и волшебством.
Я почувствовала, как сердце наполняется теплом и вдохновением. Оля взяла книгу в руки, и страницы засияли ещё ярче, отражая наши мечты и надежды.
— Но помните, — продолжил Хранитель, — сказка — это не только радость и чудеса. Это испытания, выборы и уроки. Только пройдя через них, вы сможете по-настоящему понять себя и мир вокруг.
Мы кивнули, ощущая ответственность и волнение одновременно. В этот момент вокруг нас зазвучала музыка — нежная, волшебная, словно сама природа пела нам свою песню.
— Пойдёмте, — предложил Хранитель, — я покажу вам места, где рождаются мечты и где сбываются самые заветные желания.
Мы последовали за ним через лес, где листья шептали нам на языке ветра, через поля, усыпанные светящимися цветами, и наконец подошли к озеру, поверхность которого была зеркальной и прозрачной, отражая небо и звёзды.
— Загляните в воду, — сказал Хранитель. — Там вы увидите то, что скрыто в глубине вашей души.
Я наклонилась и посмотрела в озеро. В отражении появились образы — моменты из прошлого, мечты о будущем, лица близких и незнакомцев, которые когда-то повлияли на мою жизнь. Всё это переплеталось в единую картину, полную света и тени.
— Это и есть ваша история, — прошептал Хранитель. — И теперь вы можете написать её дальше, наполнить её смыслом и волшебством.
Оля улыбнулась, и я почувствовала, как между нами возникла невидимая связь, крепче любой дружбы.
— Спасибо, — сказала я, — за этот подарок.
— Помните, — ответил Хранитель, — сказка живёт в каждом из нас. Нужно лишь открыть сердце и позволить ей войти.
Мы стояли у озера, погружённые в тишину, которая казалась наполненной смыслом и ожиданием. Хранитель Сказок медленно повернулся к нам и улыбнулся, хотя его лицо было скрыто в тени капюшона.
— Теперь, — сказал он, — настало время сделать выбор. Ваша сказка только начинается, и от того, каким путём вы пойдёте, зависит многое. Вы можете остаться здесь, в этом мире чудес, или вернуться обратно, неся с собой частичку волшебства.
Оля взглянула на меня, и я увидела в её глазах решимость и лёгкую тревогу. Мы обе понимали, что это не просто игра, а настоящее испытание, возможность изменить что-то в себе и в своей жизни.
— А если мы захотим вернуться? — спросила я.
— Вернуться всегда можно, — ответил Хранитель, — но помните: тот, кто однажды увидел сказку, уже не сможет жить прежней жизнью. Она навсегда изменит вас.
Мы обменялись взглядами и, не раздумывая, сделали шаг вперёд, вглубь леса, где свет и тени переплетались в танце. Вокруг нас начали появляться образы — сцены из наших самых заветных желаний и страхов, которые словно оживали и приглашали нас пройти через них.
Первым предстал образ — огромный лабиринт, стены которого были сделаны из зеркал. В каждом отражении мы видели разные версии себя: смелых и робких, счастливых и печальных, сильных и уязвимых. Лабиринт манил и пугал одновременно.
— Это испытание выбора, — тихо произнёс Хранитель. — Чтобы найти свой путь, нужно понять, кто вы есть на самом деле.
Мы вошли в лабиринт, и каждый шаг отзывался эхом в наших сердцах. В зеркалах мелькали воспоминания, мечты и сомнения. Иногда казалось, что мы теряемся, но вместе мы находили силы идти дальше.
Внезапно перед нами возникла дверь, украшенная резьбой из светящихся цветов. Хранитель подошёл и коснулся её ладонью.
— За этой дверью — ваше будущее, — произнёс он тихо, — то, что вы создадите своими руками и сердцем. Но помните, что путь к нему не всегда будет лёгким. Иногда придётся пройти через тьму, чтобы увидеть свет.
Мы обменялись взглядами и, собравшись с духом, открыли дверь. За ней раскинулся просторный зал, наполненный мягким светом, в котором парили сотни светящихся сфер. Каждая сфера хранила в себе маленькую историю — мгновения радости, горя, надежды и любви.
— Это — ваши воспоминания и мечты, — объяснил Хранитель. — Вы можете выбрать любую сферу и погрузиться в неё, чтобы понять себя лучше и найти ответы на вопросы, которые давно тревожат вашу душу.
Я протянула руку и коснулась одной из сфер. В тот же миг меня окутало тепло, и я оказалась внутри воспоминания детства — солнечного летнего дня, когда мы с Олей бегали по лугу, смеясь и не думая о будущем. Это было так живо, что я могла почувствовать запах травы и слышать звонкий смех.
Оля выбрала другую сферу, и её взгляд стал задумчивым. В её памяти всплыли моменты, когда она сомневалась в себе, боялась сделать шаг вперёд, но всё же находила силы идти дальше.
Мы провели в зале несколько минут, погружаясь в свои истории, и с каждым мгновением чувствовали, как внутри нас растёт уверенность и понимание.
— Теперь вы готовы, — сказал Хранитель, когда мы вернулись к нему. — Перед вами два пути: один ведёт обратно в привычный мир, другой — в неизведанное, где вас ждут новые испытания и открытия.
Оля посмотрела на меня, и я увидела в её глазах решимость.
— Мы выберем путь вперёд, — сказала она твёрдо.
Хранитель улыбнулся и протянул нам руки. В этот момент вокруг нас зазвучала музыка — ещё более волшебная и глубокая, чем прежде. Свет сфер объединился в один поток, который окутал нас и поднял ввысь.
Мы почувствовали, как волшебство наполняет нас силой и вдохновением. Хранитель Сказок мягко улыбнулся и сказал, что теперь наша сказка только начинается. Сделав шаг вперёд, мы вместе вошли в новый мир, полный чудес и открытий. Лифт исчез, оставив за собой лишь свет и надежду. Теперь мы знали — сказка живёт в каждом из нас, стоит лишь захотеть её увидеть.

На краю холма

Захлебываюсь от восторга
В порывах ветра,
Качнувшего небеса,
Словно взлетаю долго.
От края холма полметра,
В траве – роса…
Срываются белые флаги
Стремясь за край света:
Послушные облака.
Гнутся травинок шпаги,
В преддверье лета.
Их сталь тонка.
Касаешься взглядом, только
расправив руки,
Как тень легка.
Запах полыни горькой,
Прибоя звуки,
Тепло песка.
Простору границ не надо,
Свободой дышит,
Преград сильней.
Пчелою летит из сада,
Над кроной вишни
В цветение дней.

Весна идёт

В ожидание знобит
И отчего то хочется плакать.
Воздух, что мед
Но сейчас ядовит:
Вдохну бессонницу, пыль и слякоть.
Будет весна
И исчезнет покой, который
Грела под мягким пледом
Делила вечер и день с котом.
Читала Фрейда, Псалтирь и Веды.
Душа искала живой родник,
А находила лишь сны и тени
Во сне однажды явился лик:
Виски вдруг сжали тиски мигрени.
А сердце мучалось от тоски.
И потому так хочется плакать:
Весна сплетает свои венки,
Опять бессонница, пыль и слякоть.

Алиса
Тут она увидела под столом
Маленькую стеклянную коробочку.
Алиса открыла ее -внутри был пирожок,
на котором коринками было красиво написано:
«СЪЕШЬ МЕНЯ!»
Льюис Керролл, «Алиса в стране чудес»

Я плод, уже созрел и вырос.
Но ты меня не съешь, Алиса.
Латте возьми с собой на вынос,
И уходи – весь день расписан.

Походкой легкою актрисы:
На улице, в сети – онлайн
В историю запостишь рилсы,
Не открывая сердца тайн.

Блестят в лучах машин доспехи,
Урбанистический обман.
Где правит слава, там успехи
И не до врачеванья ран.

Где время, как паршивый пастырь
Ума не дал своим стадам.
Наклеенный на душу пластырь:
Потом воздастся по делам.

Но ты меня не съешь, Алиса.
Я – горький и правдивый плод.
Смотри, уже цветут ирисы,
Ступай дорогой на Восход.

Гитара
Часть первая.

Вы часто бросаете деньги музыкантам в переходе или на улице?
Музыка улиц — это крючочек, за который можно зацепиться, как за спасательный круг. Она увлекает за собой, заставляет остановиться и даже вернуться, чтобы дослушать или поблагодарить. Можно войти в подземный переход одним человеком, а выйти из него совершенно другим.
В тот день старый гитарист снова променял ужин на новые струны для своей спутницы — гитары. Народ, как обычно, спешил, в переходе было шумно. Поймав атмосферу, гитара ненавязчиво сопровождала движение людского потока, вплетая свои звуки в шум шагов, кашель, телефонные ринг-тоны…
Она знала, что сегодня обязательно нужно постараться и заработать на еду для своего друга. Он ведь уже немолод, и большие перерывы между приёмами пищи горько сказываются на его здоровье. Люди, им необходимо питаться, чтобы жить и творить! И неправда, что музыкант должен быть голодным! Он должен быть в меру сыт, чтобы думать о творчестве, так она считала.
Они играли часа три. Люди останавливались, слушали, благодарили и шли дальше. Наконец, старик убрал медиатор в карман и стал не спеша собираться домой.
«Устала, Принцесса моя? Ничего, уже идём домой», — сказал он инструменту.
Принцесса. Так ласково он назвал её, много лет назад, будучи помоложе, выступая в составе группы. Всё потому что, когда он приобрёл гитару, на грифе у неё была гравировка в виде короны, с инкрустацией. Корона была изящной, золочёного цвета, как будто для маленькой принцессы, а они, как известно, народ капризный, вот и наша была с характером. Он сразу понял, что играть на ней «дешёвую» музыку не получится! Струны лопались от бездарной песни. Благо старик, будучи ещё молодым человеком, ценил гениальную музыку. В группе его называли — Дед, за придирчивый вкус, немного ворчливый характер и мастерство, которое опережало возраст.
Города, посёлки, пляжи — концертные площадки были разными. За бурную музыкальную жизнь Дед так и не обрёл семьи, его ребёнком стала она. Он ухаживал за ней с особой заботой, приобретал и ставил дорогие струны, и она звучала действительно по-королевски! В одном из гастрольных туров ему посчастливилось приобрести добротный футляр, с тех пор она бережно укладывалась в него каждый вечер, самыми добрыми руками на свете.
Гастроли закончились, когда стареющего музыканта стало подводить здоровье, и он обосновался в родном городе «Н». От родителей ему досталась небольшая квартирка в хорошем районе, возле метро, и ходить на заработки было недалеко. Сегодня он особенно медленно собирался, тяжело дышал, но, как и прежде, аккуратно уложил своё единственное богатство в футляр.
«Ну, что ж пойдём, пожалуй», — пробормотал он и двинулся к выходу. Принцесса забеспокоилась, но по дороге домой её укачало, и она уснула.
«Снилось ей в эту ночь, будто она человек — девочка лет 13, а старик — её дедушка, и они живут возле большой реки, в окружении высокого соснового леса. Небольшой домик на берегу, лодка, маленький пирс. Она гуляет по пирсу…
Неожиданно падает в воду, но не тонет, а лежит на воде и течение уносит её всё дальше от знакомого места. Течение такое сильное, что она не в силах повернуть назад, где остался старик. Кажется, она немного выросла в воде. Постепенно её прибило к берегу, и какой-то мальчонка, в одном башмаке и с другим в руке, подбежал к ней. Она помогла ему обуться, затем они долго карабкались в гору и, наконец, перед ними открылся бескрайний горизонт. Они зашагали в его направлении, и тут на горизонте показалось что-то невероятное, это солнце, но не одно, их было несколько…»
Проснувшись, гитара забыла про сон, была полна сил и готова к новому дню. Однако футляр долго не открывался, это было странно. Но вот, наконец, замочки щёлкнули и чьи-то руки подняли крышку.
«Чьи это руки? — мелькнуло в мыслях, — и где старик?»
Парень, лет 20, поднял её и стал рассматривать: «Какой хороший инструмент. Спасибо, дядя»
«Какой дядя? Что происходит?» — забеспокоилась гитара.
Он сунул её обратно в футляр, захлопнул крышку, и она осталась в темноте, наедине со своими мыслями, а они путались, перебивали друг друга: «Где старик? Что случилось? Неужели…»
Только через неделю крышку футляра открыли те же мужские руки.
«Ну, что ж привет, Принцесса! Ну и имя тебе старик дал, — разговаривая с гитарой, парень стал готовить её к работе. — Нужно придумать тебе новое имя, точно».
Гитара фыркнула про себя: «Вот ещё! С какой стати?»
 «Раз теперь я твой хозяин, то назову тебя, пожалуй, Альфа?»
«Какая Альфа? Я не собираюсь быть Альфой! Я же не собака»,- возмущалась про себя гитара. — Ну, я тебе устрою Альфу! Пришёл в наш дом и порядки свои наводит. Отойди от меня. Положи на место…»
Всё же они стали жить вместе. В быту парень был неплох, квартира даже посвежела, только его любовь к различным музыкальным шоу её не радовала. Он записывал видео на камеру телефона, рассылал резюме по программам, надеялся.
«Наивный! Право слово, как ребёнок, веришь в чудо», — скептически реагировала Принцесса.
Парень, как будто понимал и отвечал: «А вдруг заметят? И мы с тобой зазвучим на весь мир? Ну, же давай…», и он репетировал день и ночь.
Ходили они в тот же переход и работали усердно, но всё её существо бунтовало против нового имени, против этого наглеца, который посмел его присвоить. Играл молодой гитарист божественно, этого она не могла не признать, что раздражало ещё больше! Когда собирались слушатели, на самом пике выступления гитарная струна с треском рвалась, и это было её маленькой местью за нанесённую обиду.
Да и не получалось у неё веселиться, а парень не мог догадаться, что это происходило не случайно и терпеливо натягивал новую струну. Она забывалась только, когда он играл медленные композиции. Поддаваясь, плакала, потому что представляла старика, как будто он играет, как будто не уходил. Лишь в этот момент они становились одним целым с новым хозяином, струны слушались его, звук завораживал, разлетаясь по подземному переходу станции. Со временем некоторые люди стали специально приходить, чтобы послушать этот волнующий «плач гитары».
В один из дней на эти звуки к ним и подошёл мужчина. Как оказалось, он прислушивался и присматривался к ним, и предложил работать в группе. Парень обрадовался, и следующие три месяца они бегали на репетиции, играли новый репертуар, начали выступать в составе группы. Только не шло дело, что-то не совпадало. Он и сам понимал, что ни тексты песен, ни музыка его не вдохновляют, но жить на что-то нужно, а тут платят неплохо. Парень злился на гитару, которая снова начала упорствовать. Струны рвались одна за другой. Она кричала ему: «Что ты играешь? Разве это музыка? Где твоя гордость? Старик никогда не играл такого, ни за какие деньги!», но он не слышал её.
Как-то вечером, укладывая её в футляр на ночь, он не закрыл крышку, как обычно, а оставил открытой. Расположился рядом, на диване, и о чём-то думал, разглядывая гравировку на грифе. Затем обратился к ней, чем очень удивил:
«Да, ты и правда не Альфа. Старик не напрасно тебя Принцесса назвал. Ты прости меня, я погорячился с переименованием», и снова замолчал. Гитара заметила печаль в голосе. Не понимая, что происходит, ей почему-то стало жаль его. Следующую неделю они не виделись. Принцесса поймала себя на мысли, что переживает.
Он разбудил её глубокой ночью и, устроившись в кресле, молча начал перебирать струны, наигрывать тоскливую мелодию.
Парень забыл положить её в футляр, уснул, а во сне неразборчиво бормотал. Единственное, что она отчётливо услышала: «Мама, папа, мам… куда же вы?»
Тут она поняла его состояние души, что случилось, и к чему снился ей недавно этот странный сон. Река, мальчик в одном башмаке…
«Спи, сынок, спи. Всё будет хорошо!» — отозвалась гитара и только под утро заснула сама.
Шло время. На репетиции они больше не ходили, вернулись в знакомый переход метро и весь следующий год играли там. Равнодушных не было. Их футляр щедро наполнялся разными купюрами и мелочью. На жизнь хватало. Возвращаясь домой, до глубокой ночи сочиняли. От лирических грустных песен перешли к более светлым, о жизни, о любви, и наконец, зазвучали более весёлые песни. Струны больше не лопались!
В этот вечер в переходе собралось большое количество людей. Гитарист играл и пел так, что овации следовали после каждой композиции, кто-то даже подпевал. Он ничего вокруг не замечал, а она заметила. Там, в толпе, за ними пристально наблюдали особенные люди, несколько операторов с видеокамерами…
«Это же репортёры! — догадалась Принцесса — Сработало, Сынок! — пропела она в финальном аккорде, — Мы стоим на вершине горы, смотри! Всё как в том сне, подымается солнце и не одно!»

Часть вторая.

Как вы понимаете, в тот вечер парень и гитара стали главными героями центральных новостей. Их жизнь изменилась.
Теперь они ходили на официальную работу, выступали в составе знаменитого городского коллектива.
Честно говоря, гитара ожидала чего-то большего, но понимала, что в мире людей всё не так просто. В детстве мы легко выбираем, кем хотели бы стать, и тем не менее талантливые, уникальные люди порой проживают обычную жизнь, реализуются только наполовину. Причин, по которым подобное происходит, множество.
Однако наш парень был не промах и большой оптимист. Кстати, звали его Ярослав. Друзья и коллеги называли Ярик. Принцесса радовалась успехам молодого человека и, как мама, стала заботиться о нём.
«Пора обедать!» — расстроенной струной проныла гитара.
«Да, видимо, пора отдохнуть? О, пора обедать! Понятно, чего ты не строишь», — улыбаясь, произнёс парень и, отложив гитару, поплёлся на кухню.
Готовил он отвратительно. Гитара хоть и не нуждалась в пище, но кое-что в ней понимала. Нельзя же почти постоянно есть одну лапшу быстрого приготовления, смотреть по телевизору кулинарное шоу и считать, что ты нормально поел? Или эти пельмени, в которых не мясо, а не понятно что, ну и т. д.
В эти моменты Принцесса понимала, что человеку нужен человек. И неплохо, если бы у Ярослава появилась подружка, которая бы следила за его образом жизни и рационом.
Девушки бывали в гостях, но не готовили. Обычно они заказывали какую-нибудь «гадость» из местной пиццерии и вместе «гробили» своё здоровье! Такое положение вещей Принцессу не устраивало.
«Ну, кого ты привёл? Красивая, но посмотри, она даже яичницу приготовить не может… С лица воды не пить!» — сокрушалась Принцесса очередной знакомой.
Итак, у неё появилась важная задача, найти достойную спутницу пареньку. Известно, что людей объединяют общие интересы. В оркестре, в котором они теперь работали, было немного девушек, но и те, почти все были заняты.
«Здесь искать нечего!» — понимала гитара. А вот в Университете, в котором парень учился с прошлого года, было много девушек. Ярослав обращал внимание на красивых, встречался, но дружба прекращалась, когда ему становилось скучно.
Как-то дома, после работы, играя на гитаре, парень поделился с ней: «Эх, Принцесса, кажется, я влюбился!»
От неожиданности гитара замерла. Парень продолжал::«Только она не смотрит на меня. Хотя нет, смотрит, но не так»
«Так смотрит или не смотрит, ты определись!?» — отозвалась гитара, но он не ответил. Полночи сочинял песню, и стало понятно, что у той девушки карие глаза и тёмные длинные волосы, а ещё приятный голос и красивые руки. Песня получилась хорошая. Когда сочиняет влюблённый человек, слышно сразу. Гитаре передалось это волнение, трепет, и она уже заочно полюбила эту девушку. Ведь она не может быть «не той», раз так запала в душу!
«Как же её зовут?» — спрашивала гитара.
«Ты, наверное, спросишь, как её зовут?» — улыбнувшись, шёпотом спросил парень, наклонившись к грифу гитары.
«Да, уже спросила,» — засмеялась про себя гитара
«Вера! Красивое имя, правда? Но дело не только в её красоте, она поразительно умна и талантлива, просто гениальна!» — парень вскочил и закружил гитару по комнате.
«Ты, это, осторожней, сумасшедший! — продолжала радоваться гитара, — когда познакомишь? Позвал в гости её?»
Парень рухнул в кресло и с досадой сказал: «Только я ей не пара. Вряд ли она согласится даже выпить со мной чашечку кофе».
Принцесса от умиления разрыдалась бы, если б могла, но только чуть слышно подёрнула струной: «Соберись, сынок! Приберись в квартире. Купи цветы и вперёд! Первое впечатление важно!»
«Такую девушку простым букетом не удивишь, — продолжал парень, — тут нужно подумать…» и он думал, до рассвета сочиняя музыку. Часа три он всё же поспал и убежал в университет, а гитара сегодня осталась дома и уснула.
«Снилось ей три реальности, одновременно. Она, взрослая женщина, стоит посередине поля, а вокруг бушует пыльная буря. Неподалёку Ярослав в пустыне, а вокруг него танцует смерч, не даёт пройти ему, сыплет песком в глаза. В противоположной стороне кусочек другой реальности: уличное кафе, темноволосая девушка за столиком. „Ждёт его!“ — догадалась гитара. Но он, замороченный смерчем, идёт в другую сторону. Гитара кричит ему „Сынок, повернись! Ты не туда идёшь!“, но он не слышит её и продолжает идти в эпицентр смерча. Вдруг девушка встаёт и…»
И тут она проснулась от звуков открывающейся двери — Ярик вернулся домой. Он зашёл шумно. По всему его виду было понятно, что случилось что-то хорошее!
Он сбросил кроссовки в угол прихожей и, проследовав в комнату, схватил в руки гитару. Принцесса подхватила настроение парня, и Рок -н -ролл заставил ходить комнату ходуном! Надо сказать, все вещи и предметы квартиры, когда-то принадлежавшей старику, давно прониклись к молодому хозяину симпатией. И сейчас они ликовали вместе с ними, даже не зная причин! Вот, наконец, Ярослав прекратил играть и упал в кресло. На его лице читалось торжество, и присутствовала загадочная улыбка.
«Хотите знать, что случилось?» — он обращался в этот момент к гитаре, комнате, ко всему миру! Все ждали ответа. Выдержав театральную паузу, парень заговорил томным голосом: «Я познакомился с ней, мы пили кофе и разговаривали! Она необыкновенная, да!» и, выйдя на балкон, улыбаясь, раскинул руки в стороны, запрокинул голову вверх.
«Ну, слава Богу, решился-таки! Я же говорила, что ты ей понравишься,» — выдохнула гитара.
Предметы, поддакивая гитаре, шептали наперебой: «Я знал! Мы были уверены, что так и будет! Конечно, без сомнений!»
Настало лето. Следующие два месяца квартира видела молодого человека только по ночам и то спящим без «задних ног». Плотный гастрольный график изматывал, но любовь придавала энергии вдвойне. Молодые люди ходили в кино, гуляли в парке и по утренним крышам старой части города… Оказалось, девушка живёт всем тем, чем и он, любит хорошую музыку, природу, играет на инструментах, поёт и, главное, им есть о чём поговорить.
Сегодня он вернулся с работы и занялся экстренной уборкой квартиры. По его поведению было понятно, что он ждёт Веру в гости. Через час квартира сияла от чистоты. Гитара волновалась. Было важным, чтобы девушке здесь понравилось, поэтому она наказала всем обитателям квартиры быть дружелюбными и гостеприимными!
Фарфоровый мужичок с гармошкой, стоявший на полке, на самом видном месте, даже нацепил бумажный бант на шею в честь такого события, но гитара не одобрила цвет, и он его снял. «Ты и так хорош!» — подбодрила она его, а он не стал спорить. Свечи стояли по всей квартире, готовые романтично сгореть в этот вечер. Стол занимал центр зала и смотрелся солидно. Он был круглым из красного дерева и считал, что очень подходит для подобного случая. К слову сказать, вся мебель в квартире была изысканной, хоть и не современной. Скатерть давно мечтала оказаться на виду, и вот парень накрыл ею крышку стола. Раньше он её никогда не доставал из ящика, не было повода. И фужеры из хрусталя много лет простояли без дела. Нашлись и столовые приборы из серебра, и многие другие предметы, без которых, как казалось, точно не обойтись в этот вечер! Молодой человек, окинув взглядом комнату, произнёс: «Спасибо, дядя!», и вышел на кухню.
Комната и её обитатели охнули.
«Я сейчас заплачу!» — произнесла скатерть, — он помнит его»
«Ага, сейчас, только плакать недоставало, оставь это дело свечам, тебе не положено, — ворчала гитара, — конечно, помнит, как и мы все помним, потому что любили старика, что тут удивительного?»
«Я слышал, будто Вера меня любит!» — заговорила книга, под названием «Мастер и Маргарита», и выдала голосом персонажа: «Тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит».
«Не могу с тобой не согласиться, но сейчас мрачновато звучит,» — отозвалась гитара.
«Патефон, ты готов?» — обратилась она к старенькому проигрывателю грампластинок.
«Я всегда готов, моя королева!» — ответил патефон, явно заигрывая с Гитарой. Все давно заметили между ними некую симпатию, но они были хорошо воспитаны, чтобы обнаружить это. Патефон же устал смущаться и решился последовать примеру молодого хозяина и открыть свои чувства Гитаре сегодня, в этот волшебный вечер. Он ждал подходящий момент, и даже нужная пластинка была наготове. Ведь ему хорошо знаком был её музыкальный вкус и многие мелочи, которые обычно подмечают влюблённые.
Неожиданно раздался звонок в дверь, все замерли.
Парень открыл и пропустил в прихожую девушку. Однако на пороге стояла не та девушка, это стало понятно из разговора:
— Оу! Привет!
— Привет!
— А ты как тут?
— Да, вот, решила зайти. Давно не виделись.
— Ты извини, мне нужно убегать…
— Я вижу, ты меня ждал, — не обратив внимания на его слова, улыбнувшись, она шагнула вперёд, не дожидаясь приглашения. Яркая блондинка быстро окинула взглядом пол, усеянный лепестками роз, свечи, которые уводили в глубь квартиры, и направилась по коридору прямо к залу.
Как по команде, точнее, именно по команде, свечи в комнате разом потухли. Патефон остановил пластинку, а дверь в зал захлопнулась перед носом незваной гостьи, едва не ударив её. Девушка вздрогнула: «Ничего себе у тебя сквозняк!», почувствовав себя некомфортно, всё же открыла дверь. Парень пошёл следом, не зная, как избавиться от непрошеной гостьи. Ведь его через двадцать минут будет ждать Вера на углу, возле кафе. Она впервые, с момента знакомства, согласилась заглянуть к нему в гости.
«Принеси мне воды! Пить хочется. На улице такое пекло», — продолжала испытывать терпение девушка. Он спешно ушёл за водой на кухню, в голове перебирая вежливые слова, чтобы не обидеть, но выпроводить незваную гостью.
Гитара и другие помнили эту девушку, она приходила однажды. Они пили кофе на кухне, разговаривали. Точнее, больше гостья говорила о каких-то торговых центрах, яхтах, Турции… Затем она много раз звонила ему, напрашивалась в гости, но парень вежливо отшучивался: «стал капитаном дальнего плаванья, ушёл в море и вернусь нескоро!» Звонки прекратились, и он обрадовался, что девушка потеряла к нему интерес, но не тут-то было.
Девушка достала из сумочки помаду и аккуратно положила её на диван, недобро улыбаясь, пробормотала себе под нос:
«Свидание, значит, решил устроить! Что ж, помогу тебе сделать его незабываемым!»
Она стремительно отошла от дивана к книжной полке и взяла первую попавшуюся книгу. Хотела открыть, но почему-то не получалось.
«Склеились страницы, что ли?» — произнесла она.
В это мгновение свечи в комнате разом зажглись и заиграл патефон, а помада полетела в обратном направлении, прямо в её хозяйку. Девушка вскрикнула от неожиданности, выронила книгу и попятилась к выходу. Книга шумно открылась и зашелестела страницами. Вдруг всё закончилось, будто ничего и не было. Она повернулась, чтобы бежать, и столкнулась с парнем, который поспешил из кухни на её крик.
«Что случилось? Ты уже уходишь?» — только и успел он бросить ей вслед, но она его уже не слышала. Более в эту квартиру она не возвращалась.
«Странно, — проговорил он, вытирая воду, которую расплескал, — Ладно, пора!»
Уже на пороге квартиры, он остановился, повернулся и крикнул вглубь: «Спасибо!»
Через год в квартире жила молодая семья — Ярослав и его любимая жена Вера.
Признался ли Патефон в своих чувствах Гитаре, спросите вы? Да. Как только захлопнулась дверь, тут же заиграла пластинка, загорелись свечи, они тоже были в курсе, как и все остальные, и Принцесса, расчувствовавшись, официально приняла ухаживания Патефона. С того момента они часто играли на пару, конечно, когда оставались в квартире без людей. Потому что у предметов есть правило — «Не шокировать и не мешать людям своим осмысленным существованием!»
Впрочем, иногда бывают исключения из правил.

Там
Саша Аб
Там, где, казалось, в невозможности
Черпали жизнь в самозабвении
Ребята той советской выковки -
Вочеловеченной, неровною,
Всё ж доброй искренности полною.

Подспудно и не детским зрением
Они не просто к звёздам грезили;
Они едва ль не с первой буковки
Впитали с песнею раздольною
Босыми ножками Отечество.

Ребята бытности давнишнею,
Советской то бишь, хоть и скромною,
Не гнали гнусно против Родины -
Мать как-никак их ставит на ноги;
Им без неё, душе не можется,
Слабеют корни, жизнь кукожится.

И пусть хотя не вышли в гении,
Любили жизнь до изумления...
Володьки, Юрки, Кольки, Лидки ли...
Недаром всё же жизнь-то прожили -
Любили землю-мать, отечество...
Ребята давней русской выделки;
Владели честью, дружбой мерили
День прожитый и в счастье верили.

Таит всеведенье обман
Саша Аб
таит всеведенье обман
который случаем иль сном
нас совлечёт мечтой в туман
сквозящий забытьём

а следом (как бы чья-то власть)
тебя со мной тебя со мной
затянет в омут в коем страсть
вращает шар земной

как если б праздный звездочёт
там где Плеядам несть числа
вменил нам звёздный небосвод
блеснув талантом ремесла

так сбившись с ног вступают в лес
волшебных снадобий ища
где светлячков призывный блеск
маняще дарит мне тебя.

Старинный заговор матери
Саша Аб
Как на море Океяне
Буян остров,
Да на той ли на поляне
Дуба остов;

Как сидит под дубом этим
Дева красна-
Во тоске сидит, печали,
Горе страшном;

Как нежданно подошли к ней
Да семь старцев-
Гой, ты еси бают, красна,
Ты ль в кручине-

Ты пошто сидишь
На этой на поляне,
Что на острове
На море Океяне.

Во слезах девица рече, во кручине-
Мол тоска среди околицы напала,
Залегла в ретиво сердце, так уж щемит,
Что и светушко ей ясный стал немилым.

Возопиша старцы всемером столь грозно
На тоску, да за околицу ломали;
Кидма кинулась тоска с востока в запад
И нигде-то не нашлося ей укрыться...

Так-то дитятку спасает родна мамка
Заговором от тоски наносной, злобной.
Слова верного никто не превозможет
Ни в сейчасную минуту, ни в другорядь.

На бордюре ползают божьи коровки,
Их шансы вызвать неприязнь низки,
Если выбросить из черепной коробки
Воспоминание о том, что они — жуки.

На что ещё посмотреть? На кузнечика?
Вероятность того, что при прыжке
Он попадёт тебе в глаз, высока,
Поэтому держи его на поводке
Или наблюдай за ним издалека.

Смотри наверх, там стрекоза летит,
Как будто из басни Крылова.
Возможно, она тоже муравья навестит,
Но в итоге останется голодной.

Гусеница врезалась в солдатика:
Межвидовые розни — это классика.
Я ставлю на то, что оба проиграют,
Потому что их дети раздавят.

Бабочка на земле с разорванным крылом
Без результата пытается подняться.
Ничего страшного, иди пешком
И впредь будь осторожнее, бедняжка.

Летом улица превращается в инсектарий,
В "рай" для тех, кто боится насекомых.
Это потенциально прекрасный сценарий
Для нового успешного ситкома.

В углу старой комнаты паук
Старательно плетëт свои сети.
Я вижу тебя, немилый друг.
Подвинься, это моё место.

Ты занял любимый угол,
И пусть он мне совсем не нужен,
Я против того, чтобы он пауком
И его паутиной стал загружен.

В тебе, паук, нет ни красоты, ни тайны,
В твоём существовании нет плюсов.
Так не хочется, чтобы со мной рядом
Жил "мерзкий членистоногий якудза".

Нет изящества в паучей ловкости,
Нет секретов в их вечной безмолвности.
Их удивительные навыки плетения
Не вызывают во мне восхищения,
А только лёгкий интерес и отвращение.

Мурка, фас! Я нашла для тебя обед,
Он в углу, обреки его на смерть!..
Жил спокойно паук, а теперь его нет,
Было бы о чём сожалеть...

Возле цветочков пчёлы летают —
Красивые чёрно-жëлтые гады.
Они не просто пыльцу собирают,
Но и людей порой, сволочи, жалят.

Сдался нам ваш мёд, пчёлы...
Для нас сладости не новы.
Если хотите людей удивить —
Перестаньте их кусать и злить.

Пчёлы — символы трудолюбия,
Но насекомыми управляет инстинкт.
В плане труда к ним нет правосудия,
Зато есть из сказок красивый вердикт
О том, что пчёлы работоспособнее нас.
И кто вам внушил этот фарс?..

Насекомые трудятся, но для себя.
Люди, берите в этом с них пример.
Наша эффективность бывает слаба
Без принятия соответствующих мер.

* * *

Поделись огоньком! Ты не помнишь, как?
Для чего это – путь дальше Млечного?
Как твоё самочувствие, Солнышко?
Горько знать, что ты всё же не вечное.

Раскалёнными плотными нитями
Туго связано, словно оковами,
Умирало в безликой обители,
Для того, чтобы зваться – Сверхновая.

Каждый люмен – холодному космосу,
Каждый джоуль тепла – для забвения.
Ну а кто о тебе позаботится
В бесконечных пространстве и времени?

Безутешно рыдает галактика,
Не желая мириться с потерянным,
Над безмолвием белого карлика,
Раскалённым в пятьсот тысяч кельвинов.

* * *

Я всё помню – ничьей нет вины,
Что потеряно время-сокровище.
В тридцать лет – до сих пор пацаны,
Постоянно сильны и беспомощны.

Расстояния, стёртые в пыль,
Запирают нас в клетку с чудовищем.
От ударов спасёт нашатырь –
Поднимайся, а после опомнишься.

В благодати ночной тишины
Не сломаться – последняя стадия;
Оставаясь на гребне волны, –
Не уйти в Марианскую впадину.

Шелест ветра и запах весны
Согревают забытую молодость.
Безусловно, мы все спасены
На дороге, где белые полосы.

* * *

Мой Урал... Пики снежных вершин
Сотни лет устремляются в небо.
Несговорчивый снег мельтешит
И кусается мелко... А мне бы

По дорогам проторенным сëл
Пробежаться и встретиться с дедом,
Помолчать бы о том и о сём,
Что со мной теперь счастье, не где-то

Рассказать. Ну а после пройти
В тёплый дом, что стоит в чаще леса,
Заварить травяной чай... И пить,
Заедая его свежим кексом.

Улыбнулся б находчивый дед
И добавил варенья бы к чаю.
Да, я знаю, его больше нет,
Но по тем временам я скучаю,

Где средь леса стоит тёплый дом,
Где забор окружают берёзы,
До деревни – минутка пешком
По сугробам – а дальше всё просто.

Дарит тяжесть наколотых дров
Вот теперь объяснимую нежность.
После бани – с бараниной плов
И, как будто бы, целая вечность.

Вместо дома – теперь камыши.
Шелестят, словно просят кого-то
Заглушить свист далёких машин,
Что доносится к ним на болото.

Я гляжу на седые кусты
На ветвях – лёгкий снег, чистый-чистый.
Вдруг всплывает вопрос: «Где же ты,
Тот мальчишка, что вырос так быстро?»

Заходи на кружку чая

Швартуй корабль, мореход,
Заходи на кружку чая!
Посидим, поговорим,
Снова в путь морской отчалим...
* * *
Новый край , новый причал,
Новый стих , всё тот же чай...
Готовь рюкзак к походу в горы,
Туда , где спят во льду озёра...
* * *
Тайной тропкой в лес Дриад ,
Нас привёл Эльфийский след...
Наливай горячий чай,
Доставай шелковый плед...

Муза

Воет ветер, гуляет по кронам
Позолоченых осенью древ,
Листва опадает, кружится
Будто платья нарядного шлейф;

Менестрель заводит на лютне
Мажорных аккордов бой!
На языке Дриадовом, муза
Говорит откровенно с тобой...

Светлячки

Этой ночью на милость прохладнее,
Лёгкий ветер колышет полынь,
По полю рассыпались искры,
Будто звёздного неба простынь...

- А вдали мерцают зарницы,
Это начит , что , скоро гроза?
- Нет, это эльфы празднуют лето!
Танцуют как пламя костра!

Простые мысли

Когда погода хороша,
И осень, листьями шурша,
Идёт, и требует душа
Просторной обстановки,
Окно перчаткою протри,
На мир снаружи посмотри
И выйди за две или три
До нужной остановки.
И вот шагай себе, шагай,
К простому ритму привыкай,
Ленивых голубей пугай:
Не важно, вдаль ли, ввысь ли -
Пускай летят вперёд они.
Шагай под солнцем и в тени.
Не думай лишнего, цени,
Цени простые мысли.

Осень

По лесам спешит, бежит -
Сарафан небрежно сшит:
Старый лоскут, быстрый крой.
Осень, дерзко приоткрой
Нижних юбок пёстрый ряд.
Гроздья алые горят
Так, что глаз не отвести...
Осень, косы распусти,
По ветрам своим развей
Рыжей гривою ветвей.
Вечеров прозрачных синь...
Осень, шаль на город скинь,
Пусть развеется покров
Дымом лиственных костров.

Осень - яблок три мешка.
До морозов полшажка…

Троллейбус

Утро, набравшее в рот воды:
Серые улицы пусты.
Лишь одинокие кусты
Что-то во сне бормочут.
Солнца не будет и нынче, нет.
Тучи рассеивают свет.
Утро лишь силится дать ответ
Натиску зимней ночи.
Сонное, темное шесть-нольноль.
Тащится в гору рогатый тролль.
Зимнее утро - тупая боль
Старого сердца мира.
Тролль на дороге совсем один.
Спит за рулем пропитой блондин.
Дышит водителем никотин,
Как иудеем - мирра.
Шепот в салоне гудит, как крик.
Зяблый студентик к стеклу приник.
Сухо зевает седой старик
В брюках - коллегах пледа.
Сквозь электрических нервов гул
Шепчет троллейбус:"Усни". Уснул.
Он через зиму ползет в весну
И - неизбежно - в лето.

1 Полынья

Нам бы идти по жизни — плечом к плечу,
брать высоту и собирать по нитке,
с дальних материков друзьям посылать открытки,
кроме свободы, я мало чего хочу.

Думать о смерти, даже когда горит
твой поцелуй и зацветают вишни,
«я тебя люб» —
лю, но слова излишни,
через влюблённых — Боженька говорит,

будь со мной рядом, пока за черту не вышли,
будь со мной родом.

Кроме кусочка бренного бытия,
что нам дано: лишь охнуть да оглядеться,
корочкой покрывается — полынья
недолюбившего сердца.

Сжать бы тебя до хруста и целовать,
помнить о не-возможности, не-возврате,
в небо моя запрокинута голова:

времени всё равно,
всё равно не хватит.

2 Состояние абсолютного непокоя

Посмотри, как крутится колесо:
состояние абсолютного непокоя,
засыпай на моих руках, и всё,

засыпай — и всё,
я тебя прикрою.

Там минируют аэропорты, метро, тц,
наступают конём и ломают Трою,
миллиарды живут с бессонницей на лице,

засыпай, засыпай,
я тебя прикрою!

Наплевать, что про это писали все —
на открытках, в дешёвых сборниках
и на партах,
я кручусь на чёртовом колесе
и вчера, и надеюсь, что буду завтра,

и поэтому нужно тебе сказать,
объяснить, что есть на земле такое
состояние /господи, как мне его унять?/
состояние абсолютного непокоя.

Засыпай,
мы можем не говорить,
делать вид, что любви нашей нет в помине,
только так нестерпимо внутри горит
пламя выживших в ядерной Хиросиме.

Я люблю смотреть на твоё лицо,
невозможно нежное и родное.
Спи, пусть крутится адово колесо,

я прикрою тебя,
прикрою тебя,
прикрою.

3 Провинциальные боги

Случайная станция, пять минут,
незнакомый город,
где люди живут, где дети их ходят в школу,
заборы латают, песком посыпают дороги,
обычные люди, провинциальные боги.

Торговые центры, проспекты героев, скверы,
и если огонь — то вечный,
а выстрел — верный,
сотрудница пункта выдачи спит в подсобке,
коробки товаров, коробки домов, коробки.

Пока не сгорело время, не сбились даты,
пока не вернулись выцветшие солдаты,
пока чернозём прилипает к советским берцам,
у незнакомого города бьётся сердце —

за тех, кто по белому снегу ушёл в столицы,
за тех, кто разносит суши, биг маки, пиццы,
за тех, кто снимает видео для подкаста,
за вдовье сиротство и разбитное братство.
///
Застрявшие в лифте, в займе, в плену экрана,
послушник, закрывший на ночь все двери храма,
учительница, проверяющая тетрадки,
подросток, сквозь зубы кинувший «всёвпорядке»,
налогоплательщики, неплательщики,
кто угодно —
богоподобны.

НОМИНАТОР ИРИНА МАЛЬЦЕВА г КИРОВ

Евгений Серебряков
Чулан
рассказ

И еще там стоял отвратительный запах. Как-будто мокрые тряпки, облепленные скорлупой подсолнуха и дохлыми мухами жарили на сковородке. Среди мешков со старыми пальто я свил себе гнездо. Сюда я, заплаканный мальчик, прибегал всякий раз, когда дядя Боря, подвыпив, принимался стегать ремнем свою жену. Он хватал меня за ухо и шипел, как ненавидит всех, живущих в коммуналке. И еврея Исаака Самуиловича, и его жену тетю Розу, и машинистку Дашеньку, и мою маму.
Иногда мне удавалось вывернуться из мясистых щупальцев, и тогда я прятался в чулане. Я становился недосягаем от этого свистящего шепота и вони гниющих зубов. Здесь было мое царство, полное тайных кошмаров. Но самый странный из них являлся лишь в особенные минуты.
В чулане жили серые человечки. Я никогда не видел их в обычные дни. И лишь когда дядя Боря принимался ловить меня и шептать как ненавидит всех нас, живущих с ним рядом, появлялись они. Из сундука с продавленной крышкой выползала одна серенькая фигурка, за ней другая. Я всякий раз пытался сосчитать их, но всегда на сто двадцать первой или сто двадцать второй засыпал.
Человечки начинали водить хоровод вокруг меня, они пели протяжные песни. Иногда спрашивали как живется нам, не вернулся ли из далекой командировки дашенькин жених, или что подарила мне на День рождения мама? О дяде Боре они не спрашивали, словно знали о нем все. Но иногда посмеиваясь приглашали: «Пусть приходит к нам, пусть. мы тут его давно ждем!».
Однажды я рассказал ему о человечках и о том, что они говорят. Дядя Боря шарахнулся от меня словно это я ему прижег палец окурком «Примы». С тех пор он стал очень внимательно смотреть в мою сторону, если нам случалось столкнуться на кухне. Так продолжалось две или три недели: дядя Боря оставил меня в покое и когда бывал трезв даже просил вынести ему из чулана лыжи или банку с вареньем. Сам он старался туда не заглядывать.
Но потом на заводе вдруг не дали получку. Дядя Боря осатанел. Он вернулся откуда-то весь в снегу и принялся крушить нашу вешалку. Потом отстегал жену ремешком и, схватив меня за плечо, вновь стал шептать страшные слова про то, как он ненавидит нас. Мама хотела увести меня но дядя Боря оттолкнул ее, а я убежал в свой чулан.
Я видел как они появились: сто двадцать один, сто двадцать два… А дядя Боря что-то кричал в коридоре и кричала мама. Грохнула лампочка. Потом он ввалился в мое царство как сарделька в ковш с кипятком. Я зажмурился но человечки были уже здесь. Они смеялись и пели на разные голоса: «Мы давно ждали тебя!». Дядя Боря начал визжать, я боялся открыть глаза но слышал как он бьется о стены.
Помню, что меня вывели из чулана. Люди в белом вынесли на носилках Дядю Борю - он был весь в крови, из горла его торчали почему-то мамины маникюрные ножницы. Я-то думал, что потерял их когда клеил бороду Деду Морозу в прошлом году. Меня увезли в больницу, поили какими-то горькими микстурами. Наступила весна.
Человечки в чулане больше не живут. Они ушли испугавшись криков и крови. Я теперь все реже играю в чулане, потому-что дядя Боря не хватает меня и не бьет жену. Она уехала от нас, когда растаял снег, и скоро в комнате поселился новый жилец. Он работает на грузовой машине. Его зовут дядя Семен.

ГРОТ

Далеко-далеко, в океане,
В бесконечной дали голубой,
Есть еще острова без названия,
Где мы счастливы были с тобой.

Там по-прежнему в бухте хрустальной
Спит ветрами расколотый бот,
Мячик солнца над дальними пальмами
И - в тумане - коралловый грот.

В этот грот драгоценные вазы
И кувшины с искусной резьбой,
Изумруды, янтарь и топазы
Собирает послушный прибой.

Там томится на бронзовом ложе
Дева, взором которой пленен,
Стережет этот грот, быть может,
С золотистою кожей дракон

И когда моряки на причалах
Собираются в дальний поход,
Я пою о туманах и скалах,
Что скрывают коралловый грот.

В бесконечные зимние утра
Я слежу сквозь узоры стекла
За холодным огнем перламутра,
Огранившим озер зеркала.

Но мне грезится вспоротый штормом
Звездный занавес южных широт,
Где уже невесом от снотворного,
Спит в тумане коралловый грот.

ЛИВЕНЬ

Словно щелканье тысяч бичей,
На безмолвия рвущийся ситец
Враз обрушило стаи грачей
Небо сонное синью насытясь.

И опять на полуденный звон,
В стрекотанье травы, сквозь кустарник,
Хлынул ливень из мутных окон,
Обрывая крылатые ставни.

За раскатами грома вразнос,
Опустевшая сразу терасса,
Как по швам, поползла под откос
И всплыла силуэтом баркаса.

В сад из комнат спустившись, лови
Сквозь туман золотистую пряжу -
Уронив лепестки на клавир,
Мокнет солнце в далеком пейзаже.

ВЕЛИКАН

Он появился на заре
С глазами полными стрекоз,
С кузнечиками в янтаре,
Со свитою веселых гроз.

Сияла пряжка башмака,
Когда шагнул он через лес.
Качнула лодками река
Едва за мост он перелез.

Пока весь город сладко спал
Не в силах устеречь обман,
Он церкви, шпили, купола
Лукаво сгреб себе в карман.

Он пил росу, пил сок с лозы
И хохотал, и пел для нас.
Неистовей ночной грозы
Был его смех и дикий пляс.

Под вечер утомленный гость
Нам рассказал про ад и рай
Блестящих изумрудов горсть
Рассыпал точно невзначай.

Своей шарманкою шальной
Он распугал окрестных птиц
И растворился в час ночной
Среди акаций и больниц.

У печали есть - глаза.

У печали есть глаза,
У тоски — тревога,
У разлуки есть слеза,
Дальняя дорога.
Ходит, бродит чёрт — не бес
Тёмными лесами,
Звёзды падают с небес
В чашу с чудесами.
В этой чаше дополна,
До краёв налито.
Бог ты мой, твоя ль вина,
Что не всё испито?
Эх, и теплится в душе,
Что-то шевелится,
Хватит мыкаться уже,
Коль пора влюбиться!
Выйду из лесу к реке,
Повернувшись к полю,
И зажму пятак в руке,
Загадаю волю.
Чтобы сабля и броня —
Из дамасской стали,
Чтоб цыганки для меня
Счастья нагадали.
Эх, разлейся, мёд-река,
Чтоб не было мало!
Не дрожи, судьба-рука,
Отрезая сало.
Вот уж грезится вдали
Шапка Мономаха...
Топну оземь — всё в пыли!
Разорвись, рубаха!
Развернись, баян-гармонь,
Песней многострунной,
Разгорись в душе огонь
Ночкою безлунной!
Ради милой всё отдам —
Вот оно, ухарство!
Всё пропью и всё продам,
Хоть за морем царство!
У печали есть глаза,
От тоски — тревога...
Ты катись-беги, слеза,
Русская дорога…

У озёр пропащих.
У озёр пропащих, в чаще, гуще леса,
Встретишь настоящих ведьм и ведьмаков,
И кикимор страшных с чешуёй блестящей,
И лихого беса с шайкой бандюков.
Хоровод заводят и завоют страшно,
Обольстят-заманят, пыль в глаза — туман.
Тот, кто лесом бродит ночью бесшабашно,
Всякого обманут, вывернут карман.
А потом как в сказке: нищий да убогий,
По кривой дороге выйдешь в ширь полей.
Ни коня, ни воза, голый-босоногий,
Но зато свободный — без мирских страстей.
И не падший духом, и всё так же веря
По мечте на счастье за своей звездой,
Побредёшь по слухам до пещеры зверя,
Чтобы с ним сразиться голою рукой.
И как в сказке выйдешь — молодец кудрявый,
С девкой Василисой прямо под венец.
И какой бы ни был раньше ты корявый —
Как у всякой сказки, сказочный конец!

Это я, в период грусти.

Это я, в период грусти,
Боль в душе и в сердце стон,
Опечален девкой Русью,
За её церковный звон,
За её кривые хаты,
За убогий сельский вид,
Там где куст покрытый матом,
Потерял природный стыд,
Все несчастия в дорогах,
Все печали в дураках,
Сонм и умных и не многих,
Да и правда не в ногах,
Вроде всё на свете просто,
Или просто всё враньё,
Только с криком по погосту,
Пролетает вороньё,
Русь, она сама собою,
Будто рядом ни кого,
Ничего от нас не скроет,
И не даст нам ничего,
В этом, Русь, твоё значенье,
В этом, вся, твоя беда:
Для тебя — предназначенье,
Для других — тоска-судьба.
Вот и я в период грусти —
В сердце плач и боль обид.
Опечален девкой Русью
За её косматый вид.

ДЕРЕВЕНСКИЕ БАНИ

Деревенские бани,
И туман на реке.
Прикоснуться б губами
Да к румяной щеке.

Здравствуй, милая детка!
Годы… Нам ли до них?
Засиделась ты в девках,
Всё, нашёлся жених.

И под звон благовеста
Будет литься вино.
Ты пока что невеста,
Скоро станешь женой.

Истоплю-ка я баньку,
И с тобою вдвоём
После пива полбанки
Прямиком в водоём.

Хорошо после пара
Плыть в просторах реки.
Мы — красивая пара,
Ну, где ж Амуры-стрелки?

Ковш горячей на камни.
Веник вышибет дурь.
В лету прошлое канет,
Скажет, что на роду.

Щёчки. Чёрная родинка.
Пот стекает со лбов.
Вот такая эротика,
Вот такая любовь.

Пусть ругаются бабки —
Время главный колдун.
В деревенскую баньку
Я тебя приведу.

Дым из печки клубами,
Счастье сжато в руке.
Деревенские бани,
И туман на реке.

АНТОНОВКА

Говорила мне бабка Антоновна,
Торговавшая на заре,
Что всех яблок вкусней антоновка,
Та, что сорвана в октябре.

А собою, ну, чисто бабочка,
Весела, словно во хмелю.
- Хороша антоновка, бабушка,
Но я преснушки больше люблю.

- Молодой ты ещё, Николка,
Всё поймёшь через сорок лет.
А в душе у меня наколка –
Той антоновки спелой цвет.

Больше зелены, каплю белые
У антоновки той бока.
А как парни за мной бегали –
Все клялись в любви на века.

Под Добрынина, под Антонова
Сотрясала я каблуки.
А всех яблок вкусней антоновка,
А преснушки чуть-чуть горьки.

А была я тогда гордая,
Одного лишь пустила в кровать.
А теперь, ну, куда я годная?
Только яблоки продавать.

- Ах, ты, милая! Ах, Антоновна!
Как я твой разговор люблю…
Продавай мне свою антоновку,
Всё до яблочка я куплю.

СВЯЖИ МНЕ НА ЗИМУ ВАРЕЖКИ...

памяти бабушки

Свяжи мне на зиму варежки,
Они согреться помогут.
Обуй-ка старые валенки
Опять на босую ногу.

В окно посмотрим с тобою,
Забрось дела у кудели.
И небо сплошь голубое
Накроет белой метелью.

Вернуться снова бы в детство,
Так просто, с бухты-барахты.
Я от тебя взял в наследство
Порой несносный характер.

Горласт, не в меру обидчив,
На правду очень уж резок.
А, в общем, парень обычный
И вроде мыслящий трезво.

Люблю я в распри впрягаться,
Хотя ещё не по чину.
Изящно матом ругаться
Ведь ты меня научила.

Своё отвыли метели,
А вещи сплошь покупные.
Не ноги, душу мне грели
Твои носки шерстяные.

Твоей породы. Породистый.
Уткнусь опять головою
Я в лик святой Богородицы,
Который вышит тобою.

Вокруг враньё, безобразие,
Приди хоть ты на подмогу.
Свяжи мне варежки на зиму,
Они согреться помогут…

Всю ночь за маленьким окном метель кружила в белом танце,
Шептала тихо,что с утра судьба двоим опять расстаться.
Горела свечка на столе,её тепло лишь согревало,
Проговорили день и ночь,но как же мало, как же мало....
Войны уродливо лицо... и жизнь,и судьбы покалечив,
Она подачку им дала-среди окопов эту встречу..
Орудий слышен был раскат,как гром в их первом, нежном мае...
И сколько в жизни предстоит,из них пока никто не знает...
Есть только этот день и ночь,горит свеча и рядом двое...
А за окном трещит мороз,да всё сильнее ветер воет...

***
Зимняя ночь бесконечная
Тянется словно елей...
Нежно с луною повенчан
Жемчуг белёсых полей.
Тропочки кутая бережно,
Дарит природа красу...
В варежки спрятаны снежные
Лапы у сосен в лесу.
Заяц-шутряк,засыпая
Видит чудесные сны...
Снова январь осыпает
Лес серебром до весны...
В окнах чудные узоры
Художник мороз наваял.
В них видятся наши просторы
И праздничный карнавал!
Будет на празднике этом
Лис и незлой Барабас....
Эй,на соседней планете!
Что там со снегом у вас?!
С какой звезды к нам явилось
Снежное торжество?!
Волшебная сказка случилась
В Светлое Рождество!

***
Пахло лето мятою и липой,
Грушей спелой,скошенной травой,
А на Троицу всегда зелёной кипой
Веток ясеня с душистою листвой...
Луг гудел пчелиным разговором,
Вишня алая темнела с каждым днём,
Краски лета ,деревенские просторы
Оживали под грибным дождём.
Золотое солнце к западу ложилось
За соседние безкрайние поля...
А под песнь сверчка ночами снилось-
Речка, лес,степные ковыля...
Лето было радостно-свободным,
С ароматной земляникой по лугам,
Звёзд на небе россыпь путеводных-
Все пути подвластны были нам...
И звенело лето,и искрилось
Солнечными зайцами в росе...
И хотелось,чтоб оно продлилось....
В наше средне-русской полосе!

Сонет Уайетта

Под вечер разведённые мосты
Напомнили, что всё недолговечно.
Пусть время раны прошлые залечит,
Вписав в подкорку новые шрифты.
Вином прощенья исцелюсь. А ты
По-прежнему начнёшь строчить картечью
Избитых слов. Ты так в них безупречен.
Где ложь, где правда? Всё до хрипоты.

Тебе внимаю. Просится подстрочник,
Что бьётся пульсом на седых висках.
Канун субботы — словно впопыхах
Опять мы вместе, только одиноки.

Подай мне, Персефона, нужный знак —
Весну встречать или скатиться в мрак!

~~~~~~~~~
******
На тёплых осколках
разбитого прошлого
танцую босыми ногами отчаянно,
к душе приложив стильный лист
подорожника,
я кофе варю с тонкой ноткой раскаянья.
Я кофе варю восхитительно-знаково,
а время листает страницы безвременья,
и так мне становится
розово-маково,
лечусь от хандры
и читаю поэмы я.
В какие-то дни ускользающей нежности
ты нам приготовь два эклера безумия
из свежего теста и с ноткой подснежника,
но только скорей, ни о чём не раздумывай.

Но только скорей…
Ты же видишь изранены
Мы оба шипами сердец необузданных.
Не поздно ли?
Слышу вопрос мироздания,
А может быть это простая акустика…

~~~~~~~~~
*****
Финал. Расстались по-французски.
Всплакнули свечи —
ах, пассаж!
Тут всем святым хвалу воздашь,
когда строку диктует
чувство.

Любовь нас держит на плаву,
считая каждый шаг
вчерашний,
как-будто снова одомашнен,
я в снах печальных
оживу.

Рисуй меня слезой дождя,
скользящей по оконным
рамам,
черти на сердце монограмму,
в последний отклик
превратя.

Я у твоих дверей замру
и зацвету, как сад
весенний,
ты будешь для меня спасеньем,
цветов коснувшись
поутру.

В обитель мудрости моей, как птица,
Ты в зимний день впорхнула и осталась,
Тебе здесь сразу приглянулись лица,
В которых всё мирское потерялось.

Наставник путь твой озарил, и ночью,
Вдруг чувства испытал из мира смертных,
Ему во сне твои явились очи,
И он забыть старался их усердно.

Но время шло и в разговорах личных,
Пока труды ты сладостно вкушала,
Он растворялся в мыслях неприличных,
Невольно чувствовал, как ты дышала.

Он отдалялся, и скрывал печали,
Боясь, что ты разрушишь его разум.
Но видел, как твои глаза кричали,
И сердцем возвращался к тебе сразу.

Наставник путь твой очищал от страсти,
Но сам себя измучил от томлений,
Тебе он отдает ключи от власти,
И дарит поцелуй без объяснений.
......
Мне голос твой приятно отозвался
Под желтым с витражами потолком,
И тот, кто в нас на небе сомневался
Позволил вместе быть, своим пером.

Я книгу жизни умоляю снова
Тебя достойной дать и мне судьбу.
Твое весомое из сердца слово,
Во мне рождает светлую мольбу.

Ты нас учил любить леса и травы
И все живое мирно созерцать,
И не искать с обидами расправы,
Ты нас учил любить и сострадать.

Я за тобой без слов иду, под небом,
Я слушать буду каждый возглас твой.
С тобой мой ум не сокрушится ветром,
Ты за руку ведёшь меня домой.

В наш чистый сад не проникают тучи,
Которые спускают гнев небес.
Твой голос, очень мягкий, но могучий,
Невзгодам всем звучит в противовес.

Глаза, которые утешат взглядом,
Лишь только на твоем они лице.
Как сладко знать, что ходит где-то рядом
Тот, кто мой плач заметил на крыльце.

Меня привел ты к необъятным скалам,
И долго бился над моим умом.
И вот теперь я не подвластна залам,
В которых правда загустилась сном.

С тобой остаться где угодно ночью,
Под звездным небом я не побоюсь.
Ты сохранил мой старенький платочек,
И ждал, когда тебе я покорюсь.

Ты не боишься тех, кто слепит душу
Богатствами и праздничной едой.
Я буду самой кроткой и послушной,
И жить лишь тем, что связано с тобой.
......
В саду, где спеет груша наливная
И соловьи поют до темноты,
Мне нравится смотреть, запоминая,
Как трудишься с учениками ты.

Чиста река синеет и струится,
И кажется, свой оставляет след
Внутри меня, и хочется напиться,
Воды, которой в мире смертных нет.

От мыслей смутных полная свобода,
В бессмертном мире нет в сердцах камней.
От глаз земных сокрыла здесь природа,
Наставника, среди больших ветвей.

Он нас призвал постичь благую карму,
И всюду следует за ним моя душа.
Таким как он я непременно стану,
Пускай часы проходят неспеша.

Он благородно источает силу,
Которая способна сотворить,
Дела добра, на благо всему миру.
С утра в саду он любит рыб кормить.

Наставник справедливый, очень добрый,
Тебе я грушу утром поднесу.
День твой, под соловьиный щебет, бодрый.
Ты обращаешь гнев любой в росу.

Наставник бережёт всё, что прекрасно,
Ему воздам поклон я до земли,
Он в небеса поднял нас не напрасно,
И все земные раны исцелил.

Пером я распишу стихами веер,
Украшу кружевом и оберну в шелка,
И рядом с ним поставлю в вазу клевер,
И ты увидишь всё издалека.

Ты дрогнешь сердцем, но не прикоснешься,
И только к вечеру, когда луна взойдёт,
Туда, где веер в тканях, оглянешься,
Лицо твоё улыбку обретёт.

Оно мне мило, в памяти сердечной,
Его я буду с радостью держать.
Пусть это время вовсе не беспечно,
В нём за тобой приятно наблюдать.

В саду, где спеет наливная груша,
И зеленеют травы у реки,
Тебя с вниманием приходят слушать
Друзья твои - твои ученики.

***
Страницы бесконечных дневников - Зинаиде Гиппиус

Страницы бесконечных дневников
И частых писем – стайки, вереницы.
Кому? Не важно. Важно поделиться
Раздумьями из личных тайников.

Как бисер переливчатый они
На нити строк нанизывались ею.
Постичь ли их? И жажду, и…не смею.
То тень, то маски прячут ворожею,
Чьи вычуры причастнице сродни.

Догадками насытила листы.
Взгляд – ввысь, дух – оземь. Мысли, как качели.
Сомнений рой, тревоги и свирели…
Как много глаз те исповеди «ели»,
Они же откровенностью чисты.

Стихи-молитвословия ценя,
Чаи пивала с мистикой вприкуску,
В лорнетку глядя. Бусы мяли блузку,
Качался крестик – чёрный – к ним в нагрузку,
И пудра осыпалась,
в такт
звеня…

Мятежница по духу и крови –
Огнём пылали волосы и очи:
Запретно-красным, вспученные – очень! –
Зелёным, точно лампа – между прочим.
Воительница! Только позови.

Глубокие и грустные стихи
В парижском доме поздно зазвучали –
Враждой к России маялась вначале, –
Чужбины сны не скрасили печали.
Настали дни и помыслы тихи.

Как саван спеленала тишина…
Одно недолго сердце проскучало:
Как тень без солнца, яхта без причала.
Дни – на закат, а память – в их начало,
Где суженного встретила она…
2015

***
Ныне, присно и даждь впредь…

Родников и ключей звон,
да небес и долин синь,
развесёлых пичуг тринь
воспевал и любил он.

Со стихами дышал в такт.
Половодье своих дум
под двадцатых годов бум
укротить не сумел – факт…

Не закат обжигал – боль,
пропитавшая вязь строк.
Без неё в них какой прок
для поэта, чья жизнь – соль…

За плечами пути треть,
неизбывной мечты сон,
кабаков разгуляй-жмон
да житейская явь – мреть.

А ему бы в родной край,
чтоб в привычную жизнь впасть,
бескорыстной любви – всласть! –
под рязанских ветров грай.

Чтоб душа, просветлев, здесь,
перестала, томясь, ныть,
сучковатой судьбы прыть
поумерилась враз днесь.

Чтоб желалось взахлёб петь
от избытка благих чувств,
пламенея огнём уст,
ныне, присно и даждь впредь…
2015

Молитва о душе поэта
«Внеси, как голубя, меня
В твой в синих рощах скит»
…
«Помолюсь перед ликом Спасителя
За погибшую душу твою…»
С. А. Есенин

О, Господь! Отче наш милосердный,
заплутавшую душу прости,
прегрешения ей отпусти
за молитвенный шёпот усердный;
за правдивость печального сердца,
сохранявшего детские сны,
и за мысли, что бились, тесны,
хоть ждала их заветная дверца.

О, Господь! Ты же знаешь былое:
и метавшийся дух сорванца,
перепутья, терновость венца,
и отчаянья зло удалое…
Приголубь, чтоб, как чёрные осы,
отлетели наветы с неё,
чтоб светилась так, будто жнивьё
и волос его солнечных россыпь.

О, Господь, помоги страстотерпцу!
Умоляю тебя: удостой
И впусти на смиренный постой,
Отворив душе горнюю дверцу.
Пожалей! Приюти, Вседержитель,
голубка в неземную обитель.
Аминь.
2016

П. С.

Уважаемое жюри!
Первоначальное оформление второго стихотворения иное – с более чётким ритмом.
Просто пришлось его «укоротить», чтобы уложиться в требуемые 120 строк.
Если возможно, то на сайте хорошо бы разместить его в родном варианте.
Галина Смелова

Галина Геннадьевна Смелова
(приходится писать с отчеством, ибо в сети есть тёзки)))
Ленинградская область, г. Тихвин

Ныне, присно и даждь впредь…

Родников и ключей
звон,
да небес и долин
синь,
развесёлых пичуг
тринь
воспевал и любил
он.
Со стихами дышал
в такт.
Половодье своих
дум
под двадцатых годов
бум
укротить не сумел –
факт…
Не закат обжигал –
боль,
пропитавшая вязь
строк.
Без неё в них какой
прок
для поэта, чья жизнь –
соль…
А ему бы в родной
край,
чтоб в привычную жизнь
впасть,
бескорыстной любви –
всласть! –
под рязанских ветров
грай.
Чтоб душа, просветлев,
здесь,
перестала, томясь,
ныть,
сучковатой судьбы
прыть
поумерилась враз
днесь.
Чтоб желалось взахлёб
петь
от избытка благих
чувств,
пламенея огнём
уст,
ныне, присно и даждь
впредь…
2015

Снегурочка

Снег заметает тайны дня,
Летит с небес неумолимо.
И будто жизнь проходит мимо,
Обходит стороной меня.

Так было. Раньше. Я мертва
Была сто лет. Потом проснулась,
Своей удаче улыбнулась,
Обрадовалась, что жива.

Хотя живою быть никто
Мне не давал такого права.
Искали на меня управу,
Напоминали, кто есть кто.

Но я-то вспомнила себя,
А не того, кого узрели,
Когда держали в чёрном теле,
И говорили, что любя.

Так, шаг за шагом, я пришла,
В свое любимое пространство.
И повторяю с постоянством,
Что жизнь по новой обрела.

Снег заметает тайны дня,
Летит с небес неумолимо.
Но жаль немного жизни мимо,
Как будто не было меня.

Вальс

Не улыбнуться нельзя, когда
Выходят воды из берегов.
Часов непрожитых череда
Освобождается от оков.

В синхроне ритмы и свет небес,
Душа вальсирует с тишиной.
Не ждёт от жизни иных чудес,
Устав от боли и параной.

Как будто не было ничего,
И горький опыт ей не указ.
Под одобрительный смех богов
Душа танцует, как в первый раз.

Zero

Лёгкой дымкой болеро
Обнимает мои плечи.
Ты поставил на zero,
Я зажгла цветные свечи.

Звон богемского стекла
Уличил мгновенье счастья.
Обожают зеркала
Мои тонкие запястья.

Музыкант играет джаз,
Строя замки на моментах.
Ты уже который час
Ищешь смысл в экспериментах.

Страусиное перо,
Жемчуг, стразы и пайетки...
Снова ставишь на zero,
И гадаешь по рулетке.

В подборке 3 стихотворения: 1) "Памяти ушедших бардов", 2) "Играем джаз", 3) "Поле ромашек".

Памяти ушедших бардов

Смело память закружила в хороводе
Нот, стихов и песен под гитару,
Переливами загадочных мелодий,
Унося то в тундру, то в Сахару.

Глубоко, пронзительно, тревожно,
С юмором и тихою печалью,
Нежно, бережно, осторожно
Первые аккорды прозвучали.

Пеною морскою, волнами прибоя,
Запахом соленой голубой воды
Пропитались полностью мы с тобою,
Вспоминая о превратностях судьбы.

Сколько было радостных открытий,
Встреч, знакомств, аккордов у костра –
Столько тонких, чуть заметных нитей
Нас связали. Жизнь была остра.

Тогда нити от натуги так дрожали,
Что могли порваться бы легко,
Если бы их не держали
Верные друзья… там, далеко.

И сейчас они соединяют
Фразами, секундами минут,
Тысячи людей об этом знают,
И поэтому так искренне поют,

Верят, улыбаются и плачут,
Головой качая в такт любви.
Ваши песни очень много значат,
Как призыв звуча: «Твори! Живи!».

24.02.2018

Играем джаз
Олегу и Андрею Будариным

- Не там, не так, опять не в такт!
Настройте же свои гитары!
Вы пропустили первый акт
Той пьесы, где играют пары!
- Вы правы…может быть. Но всё же
Не остановит это нас,
А сонастроиться поможет.
И пусть звучит отныне…джаз!
- А где весенние капели,
Луны дорожки на воде?
Вы песни всё ещё не спели!
Или поёте, но не те!
- Играем джаз! Поём его же,
Зал заряжая позитивом.
Оценки ваши стали строже.
А мы работаем активно.
- Вы в такт нечаянно попали.
И голоса слились в спирали.
Аккорды верно прозвучали…
И что всё это означает?!
- Играем джаз. И постепенно
Плавнее сочетание нот.
Слова в ряды встают степенно.
Струна мурлыкает, как кот…
Огни на ёлке засияли,
Пришла зима и выпал снег.
А мы играли джаз и знали,
Что друг для друга лучше всех.

01.12-22.12.2019

Поле ромашек

Через поле ромашек в горы уйду,
Чтобы встретить там утром зарю.
Чтобы солнце ромашек с солнцем небес
Соединилось лучами чудес.
Чтобы каждый цветок красотой заиграл,
Став на минуту началом начал.
Чтобы невинность своей белизной
Мир заслонила от фальши и войн.
В поле ромашек часок посижу,
Будто на жизнь свою погляжу.
Сквозь сердцевины тепла и любви
Тенью глаза отразились твои.
Как волшебство, среди лепестков
Слышится шёпот знакомых слов.
Ветра едва уловимый поток
Перебирает каждый цветок.
В поле ромашки прижались ко мне,
Словно обнять захотели сильней.
Я их тихонько поглажу рукой.
Радостно будет мне и легко.
Так познаётся суть бытия:
Где была ты, теперь есть я.
Это не вечно и тоже пройдёт.
Кто-то другой в это поле придёт.
Поле ромашек встретит того,
Кто рад душой коснуться его
И распахнуть своё сердце на миг,
Запечатлев озарением лик.

11.03.2023

***
Проводница Зоя не ждёт признанья.
У неё в вагоне темно и душно,
Пара мест свободных... Трамвай «Желание»,
Только нет иллюзий, и крайне скучно.

У неё на полках – мешки с постельным:
Где-то в мелких дырочках, где-то влажным...
Если что-то в жизни и было цельным,
Всё сегодня кажется ей неважным.

Проводнице Зое чуть-чуть за сорок:
На лице морщины, глаза потухли,
И работой кажется сущий морок...
Залоснилась юбка. Стоптались туфли.

На невзрачный локон ложится плавно
Свет от тусклой лампы в конце вагона...
Эти двое в тамбуре слишком явно
Влюблены: ведут себя беспардонно.

[Хоть не курят, слава тебе, Небесный].
Где пребудут двое, там третий лишний...
[А вот если, спятив в каморке тесной,
Машинист разгонится по отвесной,
Что же с ними станется, интересно?
Ведь начальник поезда не Всевышний].

Так, от станции к станции жизнь качая,
И помрёшь неправедной проводницей...
Но лишь крикнут: «Девушка, можно чая?»,
И она взметнётся тревожной птицей,

Подлетит к титану, откроет краник –
И отхлынут мысли о доле бренной...
И блеснёт серебряный подстаканник,
И качнётся ложечка в такт Вселенной.

***
Чужая жизнь – широкий коридор,
Где лампочки постигла участь злая.
Одну свинтил сосед, алкаш и вор.
Одну шпана разбила дворовая.

Две изначально не вместил патрон.
Звонили в ЖКХ, но там молчали.
А после дали справку, что урон
Был нанесён в конце, а не в начале.

Еще одну Матвеевна «спасла»
Во время новогоднего загула.
Одну соседка Валя унесла,
Сказала, что вернёт, но не вернула.

Четыре, что висели на виду
Поближе к дядипетиной квартире,
Теперь висят совсем в другом ряду,
Но только их одна, а не четыре.

«И в ней ещё вчера чуть брезжил свет, –
Изрёк с утра философ-слесарь Витя.
– Она за весь этаж несла ответ,
Но дали сбой вольфрамовые нити...»

Я прикупил бы пару на свои,
Да чую: маясь от вселенской от скуки,
Сосед напротив, вечный визави,
Глядит в глазок и потирает руки.

***
А если вдруг понять, что всё не зря
и, выйдя из подъезда в хмурый город,
найти себя у стен монастыря
и колокольный звон принять за повод
у входа бросить в кружку горсть монет,
пригу́бить кровь Христову в светлом храме
и хлеб насущный преломить,
как свет
преломят витражи
в оконной раме?

Мотылёк

Жаркой июльской ночью,
В час, когда город уснул,
В окна мои, что открыты нарочно,
Вдруг мотылëк запархнул.

Свет приглушëнный в мансарде
В гости позвал мотылька.
К люстре поднявшись, плясал он,
Будто бы и́скра огня.

Видно, наскучил Мир тëмный,
Что запылился давно.
И от того, неуëмный,
Искал ты со светом окно.

Долго искал ты, скитался...
Долго летал по ночам...
И у меня оказался,
Всё же найдя свой причал.

Знаешь, я тебя понимаю...
Каждый из нас - мотылëк.
Где-то мы в жизни, летая,
Ищем добра огонëк.

Кто-то находит - я знаю,
Кто-то его не сберëг.
Где-то мы в жизни, летая,
Ищем добра огонëк...

Где-то мы в жизни, летая,
Ищем мечты огонëк...

Где-то мы в жизни, летая,
Ищем любви огонëк...

Смотри, как падает снег

Смотри, как падает снег.
Он вчера превратился в сегодня.
Он вчера был прозрачен, но прибавил свой бег:
Выпал... И разбился на сотни...

Он разбился на сотни миллиардов снегов,
Он разбился снежинками, сотнями крыш...
Не видать тротуаров, не видать берегов.
Белизна и покой, да глубокая тишь...

Он одел все деревья в самый модный наряд -
В самый белый костюм. Не отыщешь белей.
Этот белый костюм он раздал всем подряд
Для того, что б, наверное, жилось потеплей.

Он ковëр постелил проезжающим вдаль
Мотоциклам, трамваям, веренице авто.
И шофёр за "баранкой" нервно жмёт на педаль,
Рукавом протирая лобовое стекло.

Этот белый бежит, прибавляет свой бег,
Он с зимою повенчан, он живëт только с ней.
Он под утро подтает, но не кончит свой век.
Путь его завершится через сто белых дней.

Этот снег за окном, как начало всего:
Как начало любви, как начало начал.
Этот снег, как мелодия гитариста того,
Что тихонечко где-то снова струны венчал.

И тысяча струн зазвенело в ночи,
И снова оркестр по стране заиграл.
И новой жизнью он сердце лечил -
Тот белый, пушистый, за окном что порхал.

Смотри, как падает снег.
Он вчера превратился в сегодня.
Он вчера был прозрачен, но прибавил свой бег:
Выпал... И разбился на сотни...

Одиночество

Противный кофе. Сигарета в зубы.
От коробка горит головка спички.
Огонь к той сигарете... Утро. Думы...
Жизнь продолжается... Живëм мы по привычке.

Обшарпанный панельный дом
Стоит, как одинокий колумбарий.
И сколько мечт похоронилось в нëм...
А сколько растворилось их в стакане...

Сегодня многий думает о прошлом:
«Чтоб было, если бы...»
Но, вот, становится от мыслей этих тошно.
Не огород наш рот, и не растут грибы.

«Я буду музыкантом - знаю точно!»
«Я стану балериной навсегда!»
«У времени не будет многоточья,
Не будет пауз в жизни никогда!»

«Моим он будет!» «И моей она!» -
Жизнь каждый раз даëт надежду.
И выбираем постоянно между-между...
И выбор падает порою не туда.

«Мои стихи узнают люди!
Я буду петь, читать, гореть!»
Читаю лишь газеты, что без сути -
Ещë один попался в эту сеть...

В сеть рабства, бытовухи и долгов,
В работы сеть, что хуже кости в горле -
И лучше уж молчать, чтоб не попëрли
С работы той, оставшись без штанов.

С метлой в руках, но не с гитарой
Стою на улице, ни слова не сказав,
Как тополь на Плющихе... Щëки впалы...
Стою, мечты заветной не познав.

Дым табака рассеян по квартире,
И горький кофе остывает в кружке.
Закрою я глаза на то, что в Мире,
И не поверю в то, что станет лучше.

Быть может, был тогда упрямым,
А, может, не хватило слова мне.
А, может быть... А если уж... Да прямо!..
Никак не возвратиться к той судьбе.

Под шум компаний, заведëнный смехом,
Не думая, о том, что есть дела,
Я жил всегда беспечным человеком,
Я жил как все. Жизнь по течению плыла.

Тот счастлив... У соседа дома дети,
Играет с ними он по вечерам.
На улицах влюблëнные... А я в газете
Читаю бред, что не прочëл вчера.

И каждый вечер в кухне телевизор
Мигает ярко, заглушая боль.
Бутылка водки, дым сигаретный сизый
Помогут вспомнить первую любовь.

Еë прекрасные, счастливые глаза,
Еë красивая-красивая улыбка.
Как часто давим мы на тормоза,
Как часто сделать мы боимся лишь ошибку...

Настала ночь. Жизнь в городе застыла.
Я нарушаю светом тишину.
Окончен день. Окончен день постылый,
И завтра будет тот же, как в бреду...

Саф давно находился на самоизоляции. Он пришёл к этому не сразу. Это было взвешенное решение.
В детстве, пока братья дрались, катаясь по вытканному цветами ковру, он старательно выхаживал на заднем дворе волчонка со сломанной лапой. Пока вся его родня собачилась с соседями, Саф убирал жуков с мандаринового дерева в саду. А ближе к зиме собирал тяжёлые золотые плоды с благодарного дерева. Он никогда не видел смысла в войне и когда отец с братьями похвалялись кто сколько убил, Саф вспоминал покалеченных и пленных. Словом, с семьёй не складывалось.
С людьми не сложилось тоже. Общение с ними утомляло. Большинство людей разочаровало Сафа, если не сказать больше. Они казались зверьми, загнанными в клетку собственных страхов и желаний: один хотел власти, другой смерти соседу, третий гору денег, четвёртый – чтобы его все боялись.
Саф невольно сравнивал их с роднёй и находил всё больше сходства. И тем чаще на ум ему приходила мысль о том, как он отличается от них всех. И как он в этом одинок...
Лишь три раза в жизни он встречал тех, с кем обмениваться мыслями и чувствами было так же легко, как дышать. Мастер-чеканщик с золотыми руками. Хромая женщина, выжившая одна из всей своей семьи. Слепой поэт, который помнил семьдесят семь песен. Они не боялись правды, оставались сильными, чтобы радоваться жизни, и давали счастье другим. Когда они ушли из жизни в вечность, Саф безумно скучал по ним.
Поэтому, когда мир в очередной раз погрузился в череду войн, Саф отыскал старого колдуна и предложил ему сделку: спрятать его так, чтобы никто не нашёл и не потревожил. Так и началась его самоизоляция. То, что колдун обманул его, выяснилось не сразу. А когда Саф понял это, гневу и разочарованию его не было предела. Но ничего уже было не изменить. Приходилось иметь с людьми дело вне зависимости от того, хочется ему этого или нет. Общаться с ними приходилось, но всё же намного реже, чем если бы сделки не случилось вообще. Это немного примиряло с действительностью. Саф, конечно, мечтал встретить колдуна и за обман подвесить проходимца за бороду, но из убежища выйти больше не мог. Самоизоляция стала ловушкой на замке, к которому нет ключа.
И в моменты, когда его заточение прерывалось каким-нибудь человеком, Саф собирал снаружи книги, музыку, кисти – всё, до чего мог дотянуться – и волок в свою берлогу. Там он бережно раскладывал всё, изучал. А затем слушал, читал, рисовал... Это было прекрасно – общаться со всеми этими людьми, такими разными и сложными. Они рассказывали обо всём, о тех чувствах, что Саф не успел испытать, о том мире, что он так опрометчиво покинул.
В одно время он пристрастился к сочинительству. Оказалось, что внутри скопилось столько невысказанного, что Саф писал круглые сутки. Закончилась бумага – он выписывал буквы на стенах. Расписал стихами посуду и занавески. А потом пришла тоска. И понимание того, что поделиться всем созданным совершенно не с кем.
Но что было делать? Саф был заперт наедине с собой. И, чтобы не сойти с ума от скуки, учил разные языки, вышивал на одеяле звёзды, которые не суждено было больше увидеть, и пел на разные голоса. Однажды он выдолбил из перекладины от спинки стула свирель и стал учиться играть. Под разное настроение мелодии получались всякими: то злыми, то весёлыми, то тоскливыми. И звук резонировал от стен: то легко касался волос, то нагло толкал в бок. Саф понял, что и музыкой можно общаться, только нужно знать, как.
Вообще-то полное его имя было Сафар ибн Саваоф, Всадник Мысли среди Пустоши Хаоса. И когда он уже окончательно смирился с терпкой горечью одиночества, заварил чай и собирался отведать новую книгу, отложенную на самый крайний случай, за стенами раздался до ужаса знакомый звук: старую лампу кто-то потёр. От неожиданности Саф разлил чай, а потом вспомнил, чем обычно заканчивалось общение с людьми. Он вздохнул, смирившись, и закрыл глаза: быстрее начнёшь, быстрее закончишь.
Машинально расправив якобы затёкшие плечи, Саф материализовался и покорно склонил голову:
– Я – раб лампы, Сафар ибн Саваоф, Всадник Мысли среди Пустоши Хаоса, приветствую тебя. Чего ты хочешь, путник жизни?
Человек не отвечал и Саф медленно открыл глаза. На этот раз он левитировал в какой-то маленькой каменной коробке, в которой толком не развернуться. Было темновато и только жёлтая лампа в углу показывала, что он здесь не один. Человек сидел в странном кресле с колёсами и задумчиво глядел на него. Это был молодой бледный мужчина с короткой стрижкой тёмных волос. Бросив взгляд вниз, Саф понял, что ног у него нет, а культи обмотаны штанинами. Молчание затягивалось, и Саф занервничал. Обычно при его появлении кричали от ужаса или восторга, падали ниц. Человек без ног просто смотрел и молчал. Наконец он спросил:
– Ты джинн?
Саф вместо пафосного представления с разноцветным дымом и серой почему-то молча кивнул.
– Ты исполнишь три моих желания?
Саф снова кивнул. Вообще-то в его арсенале сил для исполнения желаний было побольше, но он ограничил их количество до трёх, чтобы сократить время работы с людьми.
– Будь моим другом, – сказал человек.
И Саф растерялся. Чего только у него не просили: дворцы, наложниц, сундуки с золотом, голову врага на блюде, новую жену. А другом стать не просил никто.
– Я... Не знаю, как быть другом, – глухо ответил он наконец. – Попроси что-то другое.
Человек вздохнул и покачал головой:
– Мне больше ничего не надо. Я – Денис. А тебя как звать? Сафар?
– Можно просто Саф, – неожиданно для себя сказал Саф. От непривычного чувства у него зачесалась борода.
Ему вдруг стало любопытно. Возвращаться в лампу расхотелось.
Денис протянул ему руку. Саф пожал её и изумился, насколько крепкое у этого человека рукопожатие. Непривычное. А потом заметил, как Денис крутит механизм своего кресла и понял, что для того, чтобы двигаться, нужно быть сильным.
Денис водил его по квартире, рассказывал. Саф парил над дощатым полом, разглядывал модели кораблей на полках, корешки новых, незнакомых книг.
Ему никто и никогда ещё не рассказывал про бизань-мачты и Южный Крест, про киберпанк и уху на костре. В голову закралась мысль, что не только самоизоляция была большой ошибкой. Он совсем не знал людей, не успел познать их и потерял в заточении больше, чем стоят любые сокровища мира. В глубине души кольнула зависть: Денис столько знал, столько успел повидать, а ему самому рассказать было нечего.
Они просидели за чаем всю ночь. Денис накрыл простой ужин, достал ароматную выпечку, и рассказывал, рассказывал. А Саф смотрел на картинки, которые показывал новый хозяин на плоской дощечке, и жадно глотал информацию, забыв о лепёшках, о чае. Он будто превратился в пески Сахары, поглощающие влагу, сколько ни вылей.
К утру Денис задремал в кресле и Саф осторожно переложил его на диван. Он коснулся волшебной дощечки пальцем и с головой ушёл в неведомый мир, в бездну восторга и ужаса – Интернет. Сложно оказалось сладить со строчками: в книге они были неподвижны, а здесь оживали, взрывались новыми книгами, меняли цвет. От переизбытка информации у Сафа закружилась голова. Ему казалось, он только появился на свет, ничего не знающий и беспомощный, как ребёнок.
Вернувшись в реальный мир, он заварил новую порцию чая и задумчиво левитировал у окна маленькой комнатки – кухня, люди зовут её кухня. Мысли и новые знания громоздились в голове, постепенно укладываясь в общую картину. А утро из раннего становилось зрелым, светлело, наливалось красками. И стало ясно, что теперь в мире осень. Внизу, несколькими этажами ниже, раскинулся дворик, наглухо зажатый серыми стенами домов. Было безлюдно. Качели, скамейки, домики, усыпанные жухлыми бронзовыми листьями – всё отчего-то казалось одиноким и неуютным в этот ранний час.
– Вон там, рядом с гаражами, – раздался позади голос проснувшегося Дениса, – турник. Видишь? Я раньше всегда там подтягивался. Минимум десять раз. Это если в плохой форме, а в хорошей...
Саф внимательно смотрел на квадратные ступеньки, ведущие к крылечкам каменных домов. Теребил длинную бороду и вспоминал колёса на кресле хозяина. Круглые…
– И давно ты подтягивался на нём в последний раз?
Денис вздохнул:
– Лифт нужен. И пандус. В таких домах не бывает лифтов.
Саф сделал ещё один глоток чая и вдруг отчётливо понял, что Денис тоже на самоизоляции. Только он её не выбирал. Он в ловушке болезни. И в ловушке каменной коробки, из которой нет выхода.
– Послушай! – обернувшись, заговорил он. – Ты ведь знаешь, что я – джинн. Почему ты не загадал вернуть себе ноги?!
Денис поднял на него усталый взгляд. Пожал плечами.
– Я привык без ног. А к тому, что друзей больше нет, привыкнуть не могу. Я понимаю, у них своя жизнь. Никого не виню. Хотел завести кошку, а случись с ней чего – даже к ветеринару не отвезти. Я просто давно ни с кем не разговаривал вот так, вживую. Соцработник ходила, но она продукты с таблетками принесёт и бежит. Своя жизнь. Да и некогда ей. Я понимаю... Ты, Саф, если хочешь, тоже иди... Я пойму. Радости большой возиться с инвалидом нет. А ты ещё и раб лампы. Тебе это всё, наверное, надоело до чёртиков…
Что-то больно и ярко вспыхнуло в груди у Сафа. Он знал, что джинны – духи огня, но до этой поры не понимал, что это такое на самом деле.
– Я! – выпалил он и по кухне разлетелись мелкие искорки. – Я стану твоим другом до тех пор, пока смогу быть им! А теперь загадай выздороветь!
***
Солнце садилось, когда они причалили к берегу. Нужно было успеть сходить в местный магазин за провиантом и этим занялся Саф: Денису всё ещё неважно давались иностранные языки. Саф отправился с брезентовым мешком вдоль по тропинке, оставив друга швартовать у пирса «Всадника Пустоши». Вообще они называли яхту «Всадник», но полное название звучало именно так. Выбрали единогласно.
Под ногами Сафа шуршала сухая трава, по обочине дорожки шныряли, вскрикивая, длиннохвостые макаки и вспугнутые пёстрые птицы. Когда-то давно Саф бы брезгливо поморщился от шума, а теперь он улыбался. Улыбался мягкой пыли, что забивалась в его сандалии, солнцу, что обожгло кожу до бронзовой корки. Он даже гордился суровыми шрамами от яхтовых вант на руках и сбрил дурацкую клочковатую бороду. Словом, даже джинн порядочный из него не получился: Саф теперь считал левитацию неприличной. Да и получалось со временем всё хуже. Вчера он увидел в зеркале у глаз морщины и обрадовался им, как ребёнок. Жизнь прочертила на нём свои отметины, время оставило свои тропинки. Но самое главное – Денис.
С тех пор, как оба они покинули свои тюрьмы, началась другая жизнь. Точнее сказать, она вообще началась. Пока Денис учился ходить заново, Сафар раздобыл один из старых кладов с драгоценностями и на вырученные деньги купил яхту. Уж больно крепко засели в его голове модели корабликов на полке, на которых никто никогда не плавал, и мечтательные рассказы друга.
Друга... У друзей не бывает хозяев, поэтому Денис сразу пожелал, чтобы Саф стал свободен. Саф перетащил из старой лампы нажитое добро и выставил её на продажу с подписью «здесь когда-то жил джинн». Стоит ли говорить, что лампу смели за полчаса?
Ещё какое-то время Саф по старой привычке называл Дениса хозяином, но, когда тот всерьёз обиделся, перестал.
– Какой я тебе хозяин, Саф? Брось!
– Дай мне время привыкнуть быть свободным. Я так хочу посмотреть все те поразительные места, что ты показал мне на снимках! – «горел» Саф.
– Да нам жизни не хватит, чтобы увидеть их все! – смеялся Денис.
– Увидим сколько сможем. Наши жизни теперь принадлежат только нам.
Их было трое: Саф, Денис и «Всадник». «Всадник» нёс их по волнам морей, а друзья высаживались на одиноких островах, запекали рыбу на камнях, горланили песни, передавая друг другу бутылку вина. Долго и нудно чинили пробоину судна в порту, даже переругались. Лазали на развалинах каменной Петры в Иордании, ныряли среди колючих кораллов, собирая чёрный жемчуг, валялись с лихорадкой в местном госпитале. А потом задумали написать книгу о своих приключениях.
Путешествие их, конечно, не было безоблачным. Вместо яхты им поначалу пытались втюхать гору ржавого гнилья. Потом они попали в страшную бурю в Тихом океане. А однажды встретились с пиратами – самыми настоящими головорезами с автоматами и отсутствием всякой совести. И порой для спасения Саф использовал магию духа огня. Буря стихла. Пираты окаменели. А магии с каждым разом становилось всё меньше и меньше. Саф подозревал, что всё дело в лампе: пока ты рабски служишь, сила твоя велика... но бесполезна. А едва сбросишь оковы – она утекает, как песок сквозь пальцы. И появляется загар, шрамы и морщины, противная изжога, наконец. И сны: счастливые и страшные. Но Саф не жалел. Быть человеком было неплохо. По крайней мере, лучше, чем рабом лампы.
Однажды они попали в мёртвый штиль, а горючего не хватало, чтобы дотянуть до ближайшего порта. Саф достал свирель, на которой часто упражнялся в лампе, и, сидя на палубе, заиграл.
– Завидую тебе, – кивнул Денис, когда Саф закончил. – Столько всего волшебного умеешь.
– А я тебе завидую, – признался Саф, – ты умеешь управляться с яхтой, знаешь, как поймать ветер в парус. «Всадник» слушается тебя, как дитя – отца.
– Я тебя научу, – пожал плечами Денис. – Это несложно.
– Тогда я научу тебя звать ветер, – «загорелся» Саф. – Эта свирель непростая…
Над морем висело палящее солнце, а Денис всё пытался выдудеть нужную мелодию. Он ругался, что ему на ухо наступил медведь, что лёгкие слишком слабые, что свирель забилась какой-то пылью. Саф терпеливо повторял и всё начиналось заново: тоскливый кашель свирели и плеск волн. И только чайки в небе хрипло смеялись над ними. А на третьи сутки мелодия вдруг полилась над морем отчётливая и зовущая. Денис стоял на капитанском мостике и с видом победителя звал капризный ветер. И ветер пришёл…
И теперь, когда Саф ночью дежурил на вахте у руля, глядя в обсидиановое небо, он снова видел звёзды. Подмигивающие хитрыми серебряными глазищами. Живые, настоящие. А не те, что вышиты на старом одеяле, которое он тоже забрал из лампы на память.
В такие моменты Денис иногда стоял у борта и играл новую мелодию. Негромкая песнь разносилась над водой, погасая в чёрной бездне ночи. На какую-то мелодию приплывали огромные манты, светящиеся в темноте, на другую – стая акул, на третью – искрящиеся розовым медузы. Они плыли рядом со «Всадником», как почётный конвой, пока мелодия вела их. А потом расплывались в разные стороны.
Саф знал, что морщин с каждым днём становится всё больше. Скоро в волосах появится седина. Потом придётся вовсе забыть о полётах. Но это всё потом. Когда-нибудь. Пока не сплетена ещё до конца нить его судьбы и нож Великой Пряхи не занесён над нею. Хороший джинн из него не вышел. Так, может, стоит прожить жизнь хорошим человеком?
Саф ни о чём не жалел. Если бы не самоизоляция, он никогда бы не встретил друга, который освободил его от лампы. Друга, которого он освободил от каменной клетки.

Я видел всяких гостей в нашем баре, но такого – впервые. Из одежды на нём был серый плащ не по размеру, а на макушке непропорциональной головы – старомодная шляпа из фильмов про сыщиков. Весь темнокожий, но не как негр, а будто обтянутый с ног до головы чёрной тканью. Глаза какие-то странные, отливают желтоватым, хотя, у нас лампочка у зеркала намедни перегорела, а новая помигивает, может, дело в этом. Гость громоздился на высоком стуле за стойкой так, будто ему было здесь неловко. Наконец уселся и положил купюру на стойку.
– Чего изволите?
– Водку!
Я подвинул ему полную стопку. И с любопытством смотрел, как он попытался выпить её как воду, поперхнулся, закашлялся, разлил половину. А потом отодвинул стопку и с отвращением резюмировал:
– Ну гадость эта ваша водка! Полный отстой! Как вы её пьёте?
– Кто это «мы»? – удивился я.
Гость замялся и выложил ещё купюру:
– Кофе! Самый крепкий.
Пока я готовил «самый крепкий», гость нетерпеливо постукивал пальцем по столешнице. И я заметил, какие странные у него ногти: здоровенные, крепкие, не у каждой дивы из соцсетей такой маникюр имеется, между прочим.
Втянув крючковатым носом запах кофе из бумажного стаканчика, который я перед ним поставил, гость смягчился. Он с удовольствием отпил горячущий напиток и сказал:
– Меня Вадик зовут. Я – вообще-то профессиональный демон. Но вы, люди, придумали всякие обидные прозвища, типа «бука» или «бабайка». А разве так можно с уважаемой во всём мире нечистью?! – голос Вадика трагически дрогнул от раненого самолюбия и демон покачал несуразной головой. – Раньше же всё так просто было: ребёнок спускает ногу с кровати, я хватаю его за ногу, он орёт, как циркулярная пила. И в семь лет боится сам сходить в туалет и писается в кровать. Благодать! Или спрячешься в кладовке… о, какие раньше были кладовки в квартирах! Пыльные, заваленные всякой старой обувью и одеждой, брошенным инструментом и игрушками с оторванными глазами, – Вадик блаженно закатил глаза. – Так вот, спрячешься в кладовке, сунешь лапы в старое пальто, притаишься. Залезет ребёнок в кладовку в прятки играть, а ты его за руку – хвать! Как они приэтом ору-ут… м-м! Или столы старые, знаешь, такие столы-книжки, вечно разложенные, со старой скатертью до пола. Полезет туда ребёнок домик строить, а ты ему в ухо: «А-а-а!» И он визжит, орёт, как поросёночек. Прямо прелесть! Или вот шкафы ещё, шифоньеры, где дамочки свои платья хранят до «похудею и надену». Только туда девчонка сунься, а я там тут как тут. И из-под подола за ногу цап! И потом она за три метра шкаф мой обходит и крестится…
Вадик заметно расслабился, вспоминая былые подвиги, расселся на узком стуле королём. Заглянул в наполовину опустевший стаканчик, тяжело вздохнул и почесал под шляпой. Шляпа съехала набок и стал виден небольшой рог, как у козлёнка.
– Вот как хорошо было в девяностые… киношники нас, демонюк, в отдельный ранг возвели. Целую индустрию страшилок создали. Франшизы! Я из шкафа сам столько раз смотрел. Вот это уважение, вот это я понимаю! Даже пугать толком никого не надо было: детишки насмотрятся на ночь и трясутся всю ночь под одеялом. А я то завою в углу, то кровать трясти начинаю, так что у них визг на ультразвук переходит…
Вадик опустошил стаканчик и с сожалением поставил его на стойку.
– Ещё одно.
– Один, – поправил я на автомате и тут же пожалел об этом. Филфаковское прошлое никак не отпускало, а директор строго-настрого запретил поправлять в чём-то клиентов. Но Вадик, кажется, пропустил мимо ушей моё замечание. Он задумчиво глядел, как я заново забрасываю зёрна и запускаю кофемашину. Дождался, когда я поставлю дымящийся стаканчик на столешницу, и тоном профессионального пенсионера проныл:
– Э-эх, вот были же времена! А потом? Потом… Развели своих интернетов. Понапокупали смартфонов. Гаджетов всяких. Тьфу, слово-то, прости дьявол, какое! Гадостное. Но хуже всего эти сосияльные сети. Поди напугай этих сопляков: сидят в своих телефонах, смотрят каких-то блогеров-влогеров. Я прислушался пару раз: «как пердеть под рэпера какого-то там», или вот «нюдовый макияж в школу в пятом классе». Ты понимаешь, мне самому не по себе стало! Были дети как дети, а сейчас? Они не меня боятся, а что пропустят новую линейку косметики! Или что от них какой-то подписчик в блоге отписался и в комментариях к видео написал «фу, трэш». Один даже пытался со мной какие-то рилсы снимать. Со мной! С демоном ночи! Как будто я какое-то тупое привидение!
Вадик с наслаждением втянул в себя кофе и весь стал как будто темнее. Мне на мгновение стало даже интересно: сколько литров кофе он способен употребить.
– Но нас так просто без хрена не сожрёшь, – мурлыкнул демон. – Мы нечисть или где? Короче, я спёр у одного пацана телефон и зарегился в этих ваших… сетях. Глупые, глупые, недалёкие детишки думали уйти от меня, – он довольно захихикал. – А я стал троллить их в комментариях. Везде! Под любым видео! Под любой фотографией! О-хо-хо-о, я писал такие гадости, что эти гадёныши ревели в три ручья! Они пытались со мной спорить, но сколько я живу, а сколько они… они кидали на меня жалобы, но я тебе открою секрет: никому и дела нет до этой кнопки «пожаловаться». И ты можешь писать что хочешь! Даже если твой аккаунт заблокируют, можешь создать новый и троллить детишек снова и снова. До потери пульса! О-о, я отыгрался за все разы, когда эти сопляки меня игнорировали. Я был завсегдатаем самых их тупых пабликов и каналов. Я всегда был готов втоптать очередного «гениального блогера» в землю так, чтобы он месяцами боялся стать онлайн. О, я был хорош…
Вадик с хлюпаньем допил кофе и с наслаждением облизнулся нечеловечески длинным языком. Похоже, ему нравился сорт арабика. Или имелся лужёный желудок. Потому что он потребовал ещё порцию, закатив глаза к натяжному потолку.
– Я был хорош, – повторил он ностальгически, глотнул кофе и застыл в одной позе. – Я привык жить в гаджетном мире. Раньше вот приходилось переезжать. Снесли дом: и нет роскошной кладовки или тёмного шкафа. А сейчас что – интернет большой. Селись где хошь! А лучше на чердаке, поближе к роутерам. Подключайся к вай-фаю и тролль детишек, пока они не обрыдаются. Красота! Одна проблема: голуби на чердаках жутко гадят, но тут уж ничего не поделать. В каждой бочке мёда есть своя ложка дёгтя…
Он вдруг споткнулся на полуслове, воровато огляделся, будто искал кого-то. Даже вжал плечи. Острые когти проткнули стаканчик, но выпито было больше половины, и кофе остался внутри.
– В каждой бочке мёда есть своя ложка дёгтя… – глухо заговорил Вадик. Голос его стал звучать будто из-под земли и мне пришлось поневоле подойти поближе, чтобы разобрать. Хотелось узнать, что же могло испортить настроение такому настойчивому собеседнику. – Мой последний чердак был самым лучшим из всех. Минимум голубей, луна в слуховом окошке, идеальный сквозняк. Я по настроению даже подвывал ему в вентиляцию. Жильцы думали, что ветер и ругали управляющую компанию. А я хохотал и шептал в решётку им гадости про соседей… а потом всё полетело голубям под хвост. На чердак стал заявляться какой-то мальчишка. Не знаю… лет десяти, может, одиннадцати, кто щас этих современных разберёт. Бес его знает, где он вообще взял ключ! Это раньше мальчишки лазили по чердакам, а теперь ключи у этих компаний... ну, у управляющих. Ты понял. А этот поганец припёр фонарик и знаешь, что он делал на моём чердаке? Знаешь, что делал?
Вадик сказал это так, будто мальчишка как минимум животных мучил. Я помотал головой:
– Что?
– Этот поганец читал книжку! – Вадик аж покраснел от злости. – Он читал книжку с фонариком! Какой-то убогий приключенческий отстой, где герой сражается со злом и побеждает! А каждый современный ребёнок знает, что такого не бывает, что всё это тупые сказки. Поэтому и читать не будет! А этот читал… – демон отдышался и заговорил потише. – Я сперва его гнал с моего чердака. Холодным сквозняком гнал. Так он плед какой-то притащил, сел, закутался в него и сидит, зараза теплокровная. Потом я его за ногу хватал. Неожиданно так, чтоб сердце в пятки ушло. Другой бы ребёнок заорал «Мамочка!», а этот: «Отвянь, нечисть, не до тебя». Это мне, заслуженному демону на пенсии! Мне, повелителю кошмаров! Королю ночи! – Вадик взвыл, перейдя на ультразвук, и откашлялся. – И сидит себе читает, будто я жалкий дух из дешёвой киношки. Я ещё попытался его душить, так он мне знаешь как врезал? Месяц я разогнуться не мог. И ведь не столько больно, как обидно! До сих пор понять не могу, как это он мне навредить мог: я же демон, ё-моё!..
Вадик отдышался. Хорошо, что кофе он всё же допил, потому что когти его снова глубоко вошли в пустой бумажный стаканчик. Демон утёр пот со лба и жалостно попросил:
– Ещё…
Пока Вадик приходил в себя, я по-быстрому продул кофемашину (она, бывает, завоздушивается), пролил кипятком и достал очередную порцию зёрен. Работал чётко как никогда: было страшно любопытно, что же дальше расскажет рогатый.
А рогатый попыхтел над стаканчиком, зачем-то принюхался, не надул ли я его с консистенцией. Удовлетворённо кивнул и отпил.
– В общем, полез я искать этого поганца книжного в соцетях. Женёк его зовут. Так он там почти не пишет ничего! Пришлось залезть в его школьный чат. Так там только домашка и этот, как его, прости, дьявол, Дубровский! Я, значит, как правильный, прошёлся по пабликам, на которые он подписан. Так он там ничего не комментирует! Только читает! Не знаешь, с какой стороны к нему подобраться. Я к ним в квартиру спустился, подслушал. Этот Женёк, оказывается, даже не на бокс ходит, а в какие-то танцы. Позорище! Фу! Ещё сестру свою мелкую в садик по утрам водит. А родители-то у него хороши: как начнут ругаться, так чуть не до развода. Вот он сестру к соседке, а сам на чердак и сидит там. Достал он меня вконец. Я однажды к ним ночью пробрался в квартиру и с Женька всю ночь одеяло сдёргивал, чтоб он контрольную по географии завалил. На трояк написал! Правда, потом, он меня на чердаке нашёл и расстрелял солёной водой из водяного пистолета. Больно, капец! Ожоги месяц сходили. Даже не все вроде сошли до конца. Одно мне непонятно: почему этот сопляк меня не боится?
– И правда, почему? – спросил я. – Может, он в тебя не верит?
– Да верит он! – вскипел Вадик и оскалил кривые зубы. – Ещё как верит! Не в этом дело. Другие-то тоже в меня верили. Только он ещё и в себя верит! Вот, что плохо! Ему пофигу подписчики на канале, пофигу брендовые шмотки. За сестру он переживает. А я ему так – как муха на стене.
– А если все дети такими будут? – я задумчиво почесал нос.
Вадик аж побледнел и подавился кофе:
– Не-е-ет! Пока все детишки снимают рилсы и хотят стать модными блогерами, я буду править в этом мире! Я буду травить их в комментариях, позорить и высмеивать. Я буду питаться их душами, как делал это испокон веков! Кстати, есть ещё кофе?
– Ещё кофе? – я не сдержал удивления.
– Ну да… – Вадик смутился и поковырял пробковую подставку на столешнице когтем. – Я тут сестру Женькá всю ночь пугал, а она ревела, как корова... Так этот мерзкий Женёк мне сегодня «весёлую» ночку пообещал. Сказал, как только я усну, устроит мне «Варфоломеевскую ночь» и «Утро стрелецкой казни». Бес его знает, что это такое, но зная этого Женька, как-то мне не очень хочется проверять. Так что да, давай ещё кофе!

Екатерина Соловьёва

Хранители Памяти

В архивах пылятся папки,
Но были ведь и они
Когда-то совсем недавно
Живыми, как мы, людьми!

Женились, детей рожали
И шли в свой последний бой,
И всё, что от них осталось
Две строчки да холм с травой.

Пусть кто-то лелеет души,
А кто-то хранит тела,
А мы сохраняем память,
Такие, друзья, дела...

Мы штопаем крепко память
И прочную вяжем нить,
Мы верим, что может память
Людей всех объединить.

В архивах лежат коробки
И прячется в них ответ
О тех, кто пропал бесследно,
О тех, кто оставил след.

Там все, кто забыт и брошен,
Кто был горячо любим.
А мы достаём их судьбы
Мы память о них храним.

Пусть кто-то в грязи отыщет
Рукой медальон бойца,
А мы вам расскажем правду
О прадедах и отцах.

Мы штопаем крепко память
И прочную вяжем нить,
Мы верим, что может память
Людей всех объединить.

Пусть кто-то лелеет души,
А кто-то хранит тела,
А мы сохраняем память,
Такие, друзья, дела...

Русские

Мы с песнями душевными
С гармошками и гуслями
Мы как медведи сильные,
Всё потому, что русские!

Да, мы бываем рыжими,
Глаза бывают узкими,
Мы все такие разные,
И все мы люди русские.

На публику не любим мы
Играть красиво мускулом,
Мы лучше в дело пустим их,
Как наши предки русские.

Орешки мы все крепкие,
Так просто не раскусите,
А зубы обломаете,
О души наши русские.

И любоваться любим мы
Ракетных залпов пусками
Красиво ведь летят они –
Приветы наши русские!

Застолья любим тёплые
И пироги с закусками,
Гостям всегда наш стол накрыт –
Так угощают русские.

Врут, что не улыбаемся
И на лицо мы грустные.
А мы же просто честные,
Да мы же просто русские!

Сказка наоборот: Морозко

Я слышала эту сказку лет двести тому назад,
Теперь же перевирают и глупости говорят.
Я знаю, как всё там было, я правду вам расскажу,
Окошки вам разрисую и снегом заворожу.

На самом краю деревни простая семья жила:
Отец и дочурка Марфа, жена ж его умерла.
Женился отец весною, хозяйку домой привёл,
И всё как-то враз попало под длинный её подол.

Печёт, убирает, косит Марфуша, отцова дочь,
А мачехины лентяйки не думают ей помочь.
Живёт она, как собачка, в холодных сенях дрожит,
А мачеха всё мечтает Марфушу со свету сжить.

Марфуше-то полагалось приданого часть в избе,
А мачехе всё хотелось оттяпать скорей себе.
И маку ей подсыпала, паслён и дурман-траву,
А Марфу, похоже, боги от ведьмы-то берегут.

Морозы тогда трещали, замёрзла совсем река,
И мачеха тут решила Марфушеньке дать пинка:
«Марфушка-то наша, слышишь, невеста ведь из невест!
Сади её, старый, в сани, вези да подальше в лес!

Посадишь под старой ёлкой, покрепче там привяжи!
Пусть там за Морозко выйдет. Всё будем безбедно жить.
Богаче Морозко нету в селении жениха!
Давай, собирайся, Марфа! Бери свои потроха!»

Завыла от горя Марфа, нахмурился тут отец.
Мне сказывали, что у сказки «Морозко» другой конец,
Что выжила будто Марфа, а ведьмины дочки – нет
В лесу, где Мороз решает, кто чистой душой согрет.

Но я там была, я знаю: Марфушин отец был зол:
«Что б я свою дочь родную замёрзнуть в лесу увёл?!
Терпел я твои капризы от слишком большой любви,
Ты с жадностью непомерной подальше от нас живи!»

И стали старик и дочка по-прежнему жить вдвоём.
Посватался и к Марфуше жених перед январём.
С собой старика забрали своей век доживать в тепле
И долго гуляла сказка метелицей по земле.

У сказки иной бывает по два или три конца,
А эта – про то, как греет ребёнка любовь отца.

Заброшенный дом

Тишина. В этот дом не придёт никогда
Ни один человек.
Нет, сюда впопыхах не ворвалась беда,
Замер времени бег.

Перестали желать в дом вернуться родной.
Скучно стало в селе.
Здесь болото, здесь мука, покой неземной.
Шум машин веселей.

Старики, да младенцы лишь благостный сон
Ценят больше всего.
Остальным сладок радостный, яростный гон
Да жилось, чтоб легко.

Так и вянут дома, так пустеют поля
Зарастают травой.
Только тянет к закату лет жизни земля,
Что зовётся родной.

Снова в детство вернуться, в закатную даль,
В дым весенних костров.
В дорогую, заветную сердцу печаль.
В беззаботный мир снов.

Вечереет. Закат упадет на плетень.
Вспыхнет золотом свет.
Бьют часы, отмеряя ещё один день.
Никого в доме нет.

Присядем на дорожку

Знакомые с детства слова, как запах горячего хлеба.
Запомнились мне. Где бы не был,
Везде выполняю завет.

Не верю ни в Бога, ни в Небо.
Пусть кажется это нелепо,
Сажусь, как наказывал дед.

"Присядем, внучок, на дорожку"
Скрипуче говаривал дед.
Я важно стремился к порожку,
Не веря в знамения бед.

Бабуля усядется с дедом,
"Садись и оставь суету.
Подумай, проверь-ка всё следом"
Но мне было невмоготу.

Зато сейчас с каким бы наслажденьем.
Присел бы на заброшенный порог
И выпил чаю с вИшневым вареньем,
О всех приметах слушал с упоеньем,
Смотря в окно на потемневший стог.

Вечернее

Веет вереском тишь молчаливых полей.
Возвращаюсь к долинам родным.
Вы вскормили меня хлебной грудью своей,
Вы оплачете ливнем косым.

Возле дома присяду, устав, на крыльцо.
Вечер благостью сплошь напоён.
Ветхий храм загнивает дичалым вдовцом.
Ветер выдул весь жалобный стон.

Вековые просторы да избы, как зря,
Вот и весь колорит здешних мест.
Вьюга воет, скулит, как больное дитя,
Валит снег на согнувшийся крест.

Вновь весна всколыхнёт гул былого в груди,
Выльет жидкое золото рек.
Впереди пустота, отчий дом позади.
Время жизни замедлило бег.

Всё ветшает. Всё гибнет. Вбирает земля
В лоно волн материнской любви.
В небе месяц разлил млечный свет на поля
Восходящей в ночи сон-травы.

Город, в котором куда не взглянешь увидишь пальмы, храмы и чистое небо, без единого облачка.
Теплый ветер приведет к песчаному берегу моря, где можно отыскать причудливой формы камешки и покидать их обратно к блестящим на солнце волнам. А потом нырнуть вслед за ними и почувствовать, с какой нежностью, словно оберегая, соленая вода удерживает тебя на поверхности.
Над головой слышны лишь крики чаек, постоянно кружащих у берега в поисках пищи.
После плавания проголодаешься и ты, поэтому смело пойдешь в близлежащий ресторан, откуда доносится дразнящий аромат жареной рыбы, щедро посыпанной зеленью и орегано. А потом можно заказать мороженое — единственное, что на мгновенье подарит прохладу.
Насытившись, посмотришь вдаль и опять увидишь пальмы, храмы и чистое небо, без единого облачка.

Восточный мотив

Восточный мотив развеет недоверие.
Окутает бриз, приглашая на чай
С щепоткой, что одарит вдохновением.

Сегодня странник-гость, не обижай,
Вкуси хурму, лукум и виноград.
И чудно-нежный кофе наливай.

Воистину великий стоит град,
Веками чутким солнцем опаляем.
Таков сложился здесь уклад

Священный долг безмерно почитаем.
В домах царит забота и приличие,
Огонь великодушия несжигаем.

Пустыни осмотреть безмерное величие
Не хватит дней предписанных,
Но суждено узреть благословение

В оазисах иль миражах описанных
В древнейших из древнейших книг,
Запрятанных, где пирамиды высятся.

Как славен путь сюда и многолик!
***

О доме

Ветер колышет сухую траву,
Горы вдали блестят по утру.
Здесь родные у солнца края,
Чайки кружат, с весельем крича.

Слышен вдали мотор корабля,
Запах сувлаки манит, зовя.
Возгласы счастья не только близ дома —
Слуха коснутся у храма и моря.

Заворожат всех ноты сиртаки,
В танец ноги отправятся сами.
На каждом шагу лимоны, оливы,
Плоды опунции, виноград, апельсины.

На узеньких улицах светлые лица,
Каждый из них культурой гордится.
Греция, Кипр, Керкира, Крит —
Господь эти земли навечно хранит.
***

И пусть я стану знаменита после смерти

И пусть я стану знаменита после смерти,
Я не желаю блеск софитов в свете лет.
Прошу немного — творения мои вверьте
Тому, кто как и я ценит рассвет.

Понять, что между строк исписано рукою,
Совсем не мудрено. Как ни крути,
Мы люди, одинаковой слезою
Залечиваем раны на груди.

В стихах моих не стоит искать муки,
Мои мгновенья радости полны.
Пусть родились одни при вьюге,
Другие ярким солнцем сожжены.

Я не пишу замысловатыми словами.
Вся истина извечная проста.
И из покон времён прекрасно понимали:
Где слишком мудрено, там нет Творца.

Сей текст звучит, не чтобы похвалиться.
Отнюдь. Я призываю к одному:
Есть каждому из нас, к чему стремиться,
Так не отдайся ж в подчинение никому.

Микитка

Летний вечер панбархатом черным
кутал контуры кряжей таежных.
От реки по логам да распадкам
растекалась прохлады волна.
Дунька с внуком околицей сельской
шла неспешно к сестре своей - Ганьке:
посудачить, погреть в бане кости
да от грязи отмыть пацана.
Отрок хмурился, шел неохотно -
не любил он такие походы:
чтоб хозяйством светить перед бабкой,
слишком взрослым считал он себя.
Но поболе тех глупых конфузов
он боялся неведомой песни
мужа Ганькина - деда Микиты,
вот и брел недовольно сопя.

Дед невиданным был великаном -
что уж там говорить о мальчонке,
если даже старуха супругу
до плеча доставала едва.
Угловатый, нескладный, сутулый,
плети рук волочились безвольно,
если он не вытряхивал трубку
иль табак в нее не набивал.
Вся в морщинах, землистая кожа,
жидкий чубчик, мохнатые брови,
лопухи-уши, вислые щеки,
два вареника губ и... глаза -
пересохшими лужами влаги,
с отраженьем белесого неба,
как в барханах бескрайней пустыни
солнцем выжженная бирюза...

Бабки, вдоволь напарившись в бане,
выпив бражки по стопке - "на пробу",
начинали трындеть за погоду,
огороды, скотину, корма.
Внук их слушал, крутя сепаратор,
как те "косточки мыли" соседям
и ругали "ампиралистов
распроклятых, язви в душу мать".
Потихоньку старухи хмелели,
разговор становился серьезней,
и к войне непременно сводился
после пятого стопаря.
У одной муж совсем не вернулся,
у другой, хоть и жив, да калека:
год войны, три - в плену у германца,
да десятка - в родных лагерях.

Дед сидел во дворе у забора,
грыз мундштук нескончаемой трубки,
часто кашлял утробно, да харкал,
смачно матом ругая весь свет.
Иногда заходил во времянку,
помочить пересохшее горло,
а заслышав старушечьи плачи,
заводил свой привычный куплет -
о позорной петле его ждущей.
Но допеть не давала старуха:
"Слышь, Микитка, дятёв не пужай тут,
дров на баню ступай, наколи".
И старик, еще больше сутулясь,
брел покорно на двор из времянки,
унося шлейф махорочно-бражный
с тайной страшной "позорной петли".

Стрекозы

Солнце народившегося августа
Дарит свет свой, но уже без фанатизма.
Созерцают мир потомки Аргуса,
Преломляя свет и суть в фасетах-призмах.

Испражняясь новостями важными,
Мир несется под откос, трясясь на кочках,
А стрекозам все по барабану, кажется,
А стрекозы крыльями камыш щекочут.

Дрогнет на ключе рука непрошено,
Счетчики частиц взахлеб от страха взвоют...
Эра Хомо Глупиус уходит в прошлое...
А стрекозы занимаются любовью.

Печали нет.

Печали нет, пусть, миллионный раз
Хмельное лето тлеет на исходе,
И август тихой, неприметной сводней
Березам сватает за спасом спас.

Илья давно добрался до воды,
В борах румянится ковер брусники,
И ветви яблонь все сильнее никнут,
Едва удерживая сочные плоды.

Печали нет. Печаль прошла давно:
По опьяняющей весенней прели,
По той сумятице в душе и канители,
Что нас на глупости толкает вновь.

Венок подвесил Сеновал-Степан:
В углу почетном до Иллариона,
И наливаются в колосьях зерна,
В томленье ожидая взмах серпа.

Печали нет. Она придет потом,
Когда деревья, бренным покрывалом
Листву на землю уронив устало,
Забудутся до марта тихим сном.

Вот-вот Мирон задует Ветрогон,
Евпатьев конь погост разроет черный,
А там - Успенье, Спас Нерукотворный,
И за калиткой ждет уже... Семен.

Музыка в душе Стрельников Сергей

Ночной аккорд

Чернильной мглы повисла пелерина,
Лунатики курсируют по крышам,
Пустынный город, все дела отринув,
В ночном оцепенении не дышит.
Коснулись пальцы чёрно-белых клавиш,
Окутав зыбкой тайной пианино,
И, вдруг, отбросив сон, на миг представишь,
Что время распласталось паутиной.
Сольются звуки в призрачном свеченье,
Заполнив мир, так буднично и просто,
И лунный свет, проглатывая тени,
Расчертит близлежащий перекрёсток.
И в этом восхитительном мерцанье
Понятна станет неба бесконечность…
И вдруг поймёшь, что прикоснулся к тайне,
И вдруг поймёшь: здесь поселилась вечность.

Весенняя музыка

…Что ещё в этом мае запомнится? –
Половодье, стрекозы, цветы,
День, радушный, как светлая горница,
Да настойчивый зов высоты.
Шумный двор за оградою школьною,
Где смешались и хохот, и плач,
Где, звеня, ловит сеть волейбольная,
Словно невод морской, рыбу-мяч.
Все задумки, удачи и промахи,
В жарком споре с друзьями ничья
И стихи с ароматом черёмухи,
И журчащая песня ручья.

Русская песня

В подземке барселонской, в переходе
Звучала песнь на русском языке –
Одна из тех, поётся что в народе,
В любом России дальнем уголке.

Гармошка заливалась, балалайка
Пускала трели чище соловья…
Застыли каталонцы в мятых майках,
И в двух шагах остановился я.

Я слушал голос Родины и взглядом
Подначивал столпившихся зевак –
Вот так, тореро, петь по-русски надо!
И в песню душу вкладывать вот так!

Только сойдя с трапа самолета вместе с порывом холодного февральского ветра, ты понимаешь что очутился в параллельной реальности где ветра Сибири, вылетающие из за многочисленных сопок, скрещиваются с морским, и как два чемпиона по боксу двойным ударом отправляют тебя в нокаут, делая лицо румяным от жгучей скорости, а нос забитым соплями вперемешку с набором целебных хвойных масел.
Ты сразу чувствуешь, кто построил этот город, здесь нет имен графов на вывесках, а старый китаец за прилавком с лапшой и в толстой дубленке, рассказывает на ломаном русском о том как его деда, контрабандиста морфия, поймали какзаки и использовали как наживку для хунхузов (бандитские группировки китайцев).
От одного вида географии города ноги начинают болеть, но стоит тебе увидеть золотой мост с верхушки сопки, и ты понимаешь, что все не зря, а потом поскальзываешься и кубарем летишь вниз, поднимаясь уже в более вонючей части города, тут верфь прямо на корабле, пахнет жженой резиной как на станции комсомольская, а из бывшего склада с вывеской "Мумий Тролль" ревет гитара, а вокруг художники расписали дома превратив улицу в галерею, может этот город и "русский Сан-Франциско", но он звучит в стиле рока. Пойду, кстати туда, послушаю выступающих, выпью пива китайского на розлив, закушу корюшкой ароматной, да пянсе по дороге наверну.

-Присаживайтесь, ваше высочество, если, конечно, вы потом встать сможете
-Прикажу, и ты меня поднимешь!
-Бедные ваши слуги, не могу представить сколько из них пожертвовали своими спинами, чтобы поднять ваше достоинство
-МОЛЧАТЬ, король подчевать желает
-Боюсь, чтобы вас прокормить нужна дичь, соразмерная вашему эго, посуда, соразмерная дворцу и приборы, которые только у армии можно отобрать, а есть у нас три боба и палочка корицы
Но ничего страшного быть может вам наконец удастся разглядеть свои ботинки
- А мне не нужно видеть свои ботинки, их пусть видят служанки и, конечно, королева
- О дааа, королева ведуща в ботинках вельмож нашего королевства
-АХАХАХААХАХА, Монтеррей, неужто человек, потерявший своего портного может знать за моду среди вельмож
- Поверьте, мой лорд, не только портной может предоставлять служанкам одеяния
- Ах ты, СМЕРД!
Король срывается с пня и, не выдержав своего веса падает в грязь лицом
Шут сразу бросается к нему и поднимает его
- *с надрывом* Вот видите, уфф, ваше величество, а вы говорили, что падать уже некуда
Король поднимается, отряхиватеся и с улыбкой отвечает
- Вперед, оруженосец моего достоинства, нам нужно дичь еще соразмерную поймать
-Есть, ваше высочество *сказал Монтеррей, вытянувшись по стойке смирно*

Урарта, некогда герой, спасший королевство а после ставший и сам королем, а теперь надменный толстяк, изгнанный из своего же королевства И Монтеррей - некогда младший брат свергнутого короля, главный казанова королевства, что соблазнил саму мегеру-королеву, а ныне королевский евнух-шут, который по непонятной причине остался верен изгнаннику

Ростов-на-Дону

Он не встречает — впускает. Медленно, через плотный, нагретый воздух, который обволакивает при первом шаге по Пушкинской. Главный архитектор здесь — солнце. Оно выжигает цвета до первозданной сути: охристый камень старых особняков, выцветшая зелень акаций, слепящая белизна стен и над всем этим — густая, почти осязаемая синева южного неба.

Запахи наслаиваются. Утро пахнет известкой и железом — старые кованые ворота на Московской ещё хранят ночную прохладу, смешанную с терпким ароматом кофе из подвальчика. К полудню воздух становится вязким. Главный запах теперь — раскаленный асфальт и маслянистый, чуть сладковатый пар от кукурузы. Синие эмалированные ведра бабушек на углах — такой же символ города, как и купола. Пыль от бесконечных маршруток мешается с сухим ароматом чабреца, который тут же продают пучками.

Вечером, когда спадает жара, просыпается запах Дона — влажный, илистый, с нотками рыбы. Вместе с ветром он врывается на набережную, где нарядная толпа гуляет вдоль гранита. Краски становятся глубокими, сиреневыми, а позже зажигаются огни. И есть особый час — когда из открытых окон летних террас тянет дымком шашлыка, а на Большой Садовой воздух внезапно становится сладким от цветущих лип. В этот миг шумный портовый город замирает и превращается в чистую южную негу

Суслова Анна

ПИШИТЕ БЕЛГОРОДСКИМ МЕЛОМ

Летят в дома снаряды - стрелы,
Волной разносится стена.
Покрыта Белгородским мелом
Неугомонная война.
А на асфальте и заборе
Не смыты с прошлых мирных дней,
Все тем же мелом - пляж и море,
Трава и солнце прям над ней!
Седой от горя белый город
Молчит, как будто онемел,
Вновь с неба стряхивают порох
На чистый непорочный мел.
Под стон сирен взрослеют дети
Быстрее, чем под пенье птиц.
Жизнь - книга лучшая на свете,
В многообразии страниц.
А эти вырвать бы и в топку!
Где дронов дрожь и пули свист.
Но память, пыльная коробка,
Опять припрячет серый лист.
Разрывом вывернуто тело
Земли, чья кровь струится мелом,
Чей порван в клочья чернозём,
Мы не вывозим, мы - везём!
Тяжелый воз военной брани,
Хоть не под силу эти сани -
Ползём!
Проснется этот век с похмелья,
Вдруг ужаснувшись! Что творим?
Тут и подам ему наш мел я,
Возьми, потом поговорим.
Любви в пространстве нет предела.
Она воздушна, как эфир.
Пишите Белгородским мелом
Россия, дом, победа, мир!

В БЕЛГОРОДСКОМ ЗООПАРКЕ
Кенгуру Гранди, погибшей от обстрела

В почву взрывами распаханную
Бросим косточку винограда.
Люди слёзы здесь не от страха льют.
Просто лунку полить им надо.
Чтобы рос сладкий плод около
Мест, где горечью всё покрыто,
Где стонала земля охала,
Словно ранена иль убита.
Сколько надо еще нам крови то
Ненасытной отдать банде?
Человеческой мало пролито?
На десерт закололи Гранди?
Ей не есть уже спелой ягоды
Под улыбками под ребячьими.
Но когда уйдет с наших улиц дым,
Своей боли уже не спрячем мы,
Окропим дождём семя крохотно.
Пусть родится сад над руинами!
По-людски извинимся за грохоты,
Не умеем по кенгуриному.
Вырастают пусть лозы справные
К солнцу тянутся выше, выше!
Где гуляет теперь забавная,
По прозрачной небесной крыше!

КАЖДЫЙ ПЕРВЫЙ - ГЕРОЙ!

В моих краях гуляет лето
Со смуглым бархатным лицом.
Здесь каждый третий стал поэтом,
А каждый пятый - мудрецом.

Седьмой, восьмой, хоть с виду дети,
Уже не заняты игрой,
Здесь каждый день для наших сети
Плетут четвёртый и второй.

У нас гостить плоха затея,
Стреляют тут со всех сторон.
Шестой - согнул в молитве шею,
Десятый денег дал на дрон.

Ушёл на фронт девятый каждый,
Надежду в сердце взяв с собой,
Какой по счёту ты неважно,
Ведь каждый первый здесь - герой!

НОМИНАТОР ИСПОЛКОМ

(подборка стихов)

***
Уже стемнело, стелется по городу
распаренный обманчивый покой.
В твою, такую ласковую, бороду
губами погружаюсь и щекой.

Ветра по-над листвой заверховодили.
Ты говоришь мне, что пора пришла,
чтоб защитить не только нашу Родину,
что началась война Добра и Зла.

По небу тучи, как шальные, мечутся,
вот-вот прольются — верного верней.
Ты говоришь, теперь у человечества
надежда на тебя да на парней.

Луна мигает сломанным светильником.
Встаёт заря и вся Святая Русь.
Не бойся, говоришь, вернусь как миленький.
Да, миленький, я верю. Не боюсь.

***
Здесь люди. Здесь, Господи, русские люди.
Три бабки. Вдова — разродилась уже —
у печки, иначе ребёнка застудит.
Да дед со щенком на втором этаже —

сто раз говорили: в подвале спокойней,
а вместе, наверное, даже теплей.
Но нет же: видней со своей колокольни.
Хотя в одиночку поди уцелей.

Соловушки скоро затрелят под Курском.
Как жалко беседку — спалили дотла.
Здесь люди. Здесь люди. Здесь люди. Зажмурься.
Недавно живые. Сегодня — тела.

А наши теперь наступают. Не плакать.
Мы давим фашистских взбесившихся гнид.
Есть книга. Она называется память.
Она не ветшает. Она не горит.

И сколько бы русским Господь ни отмерил
в той книге абзацев, в неё он занёс
и бывший подъезд, и пробитые двери,
и надпись мелками: «Здесь люди и пёс».

***
Потом вздыхали: эта, мол, война
была начаться раньше бы должна.
А началась примерно с середины.
И эхом обогнула шар земной.
Войну поменьше вскинула волной,
с войной побольше слившись воедино.

На мире время врёт и на войне.
Оно проходит медленней вдвойне,
когда братишка, сам уже контужен,
ползёт вторые сутки за тобой.
А ты лежишь с оторванной стопой.
Точнее — без неё. И пьёшь из лужи.

Бывает, время, будто человек,
опасливо срывается на бег,
чурается знакомства с вражьей птицей.
Понять легко: торопится в подвал.
Ты тоже птицу подлую не звал.
Но даже не успел пошевелиться.

Так время в ощущении дано.
Какое настоящее оно —
прознал бы замполит, не дал бы спуска.
Но знают те, которых тут не счесть:
в России быть солдатом — это честь,
и Бог давным-давно владеет русским.

Здесь только те, кому простил Он долг.
Звенит в ушах — зато «Утёс» умолк.
Не лечит время. Да и учит мало.
Похоже, оттолкнулись ото дна.
Мы победим. Закончится война.
Закончится. И это лишь начало.

Серая сказка

Верный спутник, тропой неизведанной
Следуй тихо, презрев слово «страх».
Не смотри только искренне, преданно.
Твою честность сожгут на кострах.

Пепелище кружится над городом,
Зазывает лжецов и кликуш.
Зубоскалят, смеются под воротом,
Тянут руки в надежде на куш.

Серым пеплом окутаны помыслы,
Серым воском залиты следы.
Чертят слёзы незримые борозды,
Но огонь не страшится воды.

Говоришь, даже воздух губительный?
В этом городе каждый — мертвец?
Уходи, но соври убедительно,
Будто в сказке — счастливый конец…

Не ушёл, вопреки обещанию.
Своё сердце укрыв от огня,
Ты остался и вместо прощания
Воскресил поцелуем меня.

К музе

Я не влюблён в твои глаза.

Да, мне милее слово «очи»,
Что вывожу я на листке!
Оно росинкой на ростке
Мне снилось на исходе ночи.

Я не влюблён, я так сказал!

Твой голос — сталью рвётся в уши,
С моей сонатой несравним:
Напевы флейт и мандолин
Смиряют разум, лечат душу.

Твоё мне тело ни к чему.

Я в мрамор облачил Венеру!
Белеет кожа будто снег.
Такого чуда человек
Не повторит в моей манере!

И я творю! Так почему

От слов, сонат и камня больно?
Недостижимый идеал
Меня манил, и я признал:
Люблю так горячо, безвольно...

Не тебя?

К Ромео

Убежать бы с тобой подальше,
От враждебных семей, разборок.
Роза пахнет не розой – фальшью.
Торопись, каждый выдох дорог.

Убежать бы с опаской в прозу.
Как доверить судьбу поэту?
Приговор ради рифмы – просто:
Не любовь, только смерть воспета.

Убежать бы под свет софитов.
Режиссёр прожуёт поэму,
Наберёт под шумок кредитов,
Нам чужие пришьёт проблемы.

Убежать бы в земные дали.
От поэта залечь в окопы…
Но реальность – оплот печали,
Неизвестность – в НИИ, по колбам:

Капли крови с ножа упали
Между стёкол
Под микроскопом.

Савва уже давно проснулся, но не вставал. Знал — если встанет, ничего особо не изменится.

Может, так и пролежать в кровати, изредка вставая, весь праздник и все длинные выходные?

На стене над ноутбуком висела распечатанная агитка «А ты написал?». Нет, не написал. И если напишет хоть ещё слово — ничего особо не изменится. Дедлайны не горят, издатели не торопят, журналы не ждут. Писать для себя? Для чужого паблика, который приносит хоть и стабильный, но совсем крохотный доход? У него есть работа. Ну и на этом всё. Бросать устроенную жизнь и уходить в рабство онлайн-площадок, писать бесконечные циклы с продами раз в неделю? Без выходных, с восьми до пяти — чем это лучше нынешнего? Тем более, если ни одно его слово ничего не изменит. Говорить тоже не особо хотелось. Хорошо, что тридцать первого декабря он вряд ли кому-то понадобится.

Повинуясь старой привычке, тянущейся в самое детство (счастливое детство — со вздохом подумал Савва), он всё же поднялся с кровати, позавтракал тем, что осталось со вчерашнего ужина, и принялся за уборку. И бабушка, и мама всегда говорили, что в новый год нужно входит чистым. Бабушки уже не было в живых, а мама ограничивалась лишь редкими звонками, но семейную мудрость Савва чтил, хоть сегодня и с большой неохотой.

После уборки валялся час или даже больше на кровати, без мыслей и чувств. Наверное, заснул, потому что, когда проснулся, было уже начало восьмого. Ну что ж, пора и в магазин. Картошка с сосисками не настраивала на праздничный лад. Хотя, наверное, Савву бы уже ничего не настроило на него.

Машин было много, и все спешили — кто в магазин, кто домой. Пришлось несколько особо торопящихся пропустить уже на свой зелёный.

Народу в магазине тоже было прилично. Конечно, это не гипермаркет, а всего лишь небольшой сетевой магазин у дома, но всё равно то тут, то там кучковались люди. Консервация, майонез, яйца, алкоголь, тарталетки, фрукты собрали наибольшее количество народу. Пришлось подбираться к нужным товарам, но Савва никуда особо не торопился.

Когда на кассе до него наконец дошла очередь, он методично выложил продукты на ленту. Всё для оливье (надоело, но с классикой не поспоришь), холодец (магазинный наверняка не такой вкусный), горчица (уж её-то ничем не испортишь?), шампанское в железной 0,33 (кто придумал разливать его в такую тару — чёртов гений).

— А мандаринчики? — почти обиделась на него кассирша.

— Без мандаринчиков.

— Это же пятьдесят процентов новогоднего настроения! Вот, где-то у меня тут отобраны покрасивше…

— Не надо. Пакет пробейте, пожалуйста.

Кассирша не слушала и нырнула под прилавок. В следующее мгновение она победоносно выложила на ленту большой целлофановый пакет с мандаринами.

— Смотрите, какие красивые! Сочные, с листочками. Кисло-сладкие!

Савва уже приготовился скандалить с навязчивой кассиршей, как его отвлёк звук нового сообщения. Он нырнул в карман, вытащил смартфон и глянул на уведомления. Писала Полина. Текст не отображается, значит, опять шлёт арты в стадии «блин, так стрёмно получилось». Это раздражало. Когда у Саввы всё из рук валилось — особенно. У Полины выходило хорошо. У Полины были заказы: как от авторов, так и от издательств. И это помимо фриланса с дизайном.

— Оплата по карте или наличными?

— Наличными… — на автомате повторил последнее слово Савва, а потом опомнился: — В смысле, картой.

Поскандалить не удалось, пришлось на секунду растянуть губы в ответ на сияющую улыбку кассирши.

Пока Савва на перекрёсте дожидался зелёного, позади набралась солидная очередь из людей, возвращающихся из магазина. Медленно подкатил пятидесятый автобус. За рулём сидела Снегурочка — в кокошнике, красивой серебристой расшитой шубке, румяная и счастливая. Загорелся зелёный. Снегурочка замахала толпе рукой в узорчатой варежке. Савва улыбнулся (по крайней мере, ему так показалось) и помахал в ответ.

— Чё стоишь, и так переход короткий!

Зелёные циферки в подтверждение сказанного стремились к ноль-ноль.

Всю дорогу до дома Савва был погружён в странное состояние. Вроде как привычное с недавних пор ощущение ненужности и избыточности всего, что происходило с ним, вытеснялось нелепой надеждой на чудо. Снегурочка за рулём автобуса. Мандарины. Надо было всё-таки взять парочку, для настроения.

— Игнорщик! — Звонкий девичий голос заставил Савву вздрогнуть.

Он поднял взгляд. Возле подъезда, поёживаясь, ждала Полина. Вместо приветствия он полез в карман за смартфоном. Оказывается, Полина прислала не скетч, а селфи на фоне Саввиной подъездной двери. На фото она улыбалась. Улыбалась она и сейчас, правда щёки стали почти красные.

— Пойдём греться, — внезапно охрипшим голосом бросил Савва.

— Ура!

Он её радости не разделял.

— Ой, какие нарядные! — воскликнула Полина, доставая тоненькими пальчиками из пакета два мандарина, соединённые одной веточкой.

— Кисло-сладкие, — повторил за кассиршей Савва. Полез в чек проверять. В списке покупок мандарины не значились.

Полина помыла и выложила на блюдечко маленькие солнышки.

— Чего-нибудь начал новое? — спросила она, покрутив банку с горошком и, не найдя кольца, передала Савве.

— Файлик создал, — усмехнулся он, вскрывая жестянку кухонным ножом. Надо бы консервный уже купить.

— Ну, считай, уже полдела сделано!

Савва пожал плечами. Полина создавала файлики стабильно минимум раз в неделю. И тут же в них работала. Саввины файлы могли лежать в дебрях ноутбука годами. Совсем недавно он приучил себя не беситься и не удалять их.

Дальше они резали оливье молча; мандарины обсыхали на блюдечке. Сначала Савва думал, что тишина между ними раздражает, Полина раздражает, её миссионерский визит раздражает, а потом плавно скользнул в эту тихую атмосферу зазывания маленького чуда. Словно опять ему из автобуса помахала Снегурочка. Он улыбнулся (он был уверен, что улыбнулся). Краем глаза увидел, как следом улыбнулась Полина.

С салатом закончили уже после десяти.

— Останешься?

— Угу.

Они сидели за кухонным столом, смотрели с Полининого смартфона (картинка получше) не «Иронию судьбы», а «Ивана Васильевича», потому что именно этот фильм для Полины новогодний. Савва не понимал, что может быть новогоднего в фильме, действие которого происходит летом, но спорить не стал.

Их ждали оливье, холодец с горчицей, слоёный пирог с курицей и картошкой, который испекла Полина, и два мандарина. Ближе к двенадцати Савва достал шампанское, налил чаю для Полины.

Скоро двенадцать. Скоро конец фильма. Они сидели, бок о бок друг с другом, совсем как мандарины.

Полина остановила фильм на моменте кошачьего «Чао!» и потянулась к блюдечку. Ловко сняла кожицу, протянула один мандарин Савве, один оставила себе. Пока часы били двенадцать, обе мандаринки были съедены.

— И правда кисло-сладкие, — обрадовалась Полина. — Я такие люблю. С Новым Годом, Сова!

— И тебя. Сейчас вернусь.

Под грохот салюта Савва открыл ноутбук, добрался до папки «Творчество», открыл файл с начатым рассказом и написал всего одно слово.

«Жить».

— Вон, видишь того?
Я проследил за твоей рукой и увидел. Он стоял лицом к морю, глупый и смешной длинный человек, в сером пиджаке и таких же брюках, в жокейских высоких сапогах. Одной рукой опирался на зонтик-трость, в другой держал букет. Ждал свою русалку. Или пиратскую принцессу. Я уже раскрыл рот, чтобы непременно рассказать тебе об этом — о, я уверен, тебе понравится! — как ты повернул ход моих мыслей в другое русло.
— Он всегда там стоит. Сколько бы я ни приходил — он уже здесь. У него, наверное, вся кожа обветрилась… Да что там кожа! Может, у него её нет?
— Как нет? — я шумно выдохнул, выныривая из волн воображения.
Замерший скелет, ждущий свою возлюбленную с затонувшего корабля.
— Как-то так, — уклончиво произнёс ты тем же тоном, каким отпрашиваешься погулять у дома, а потом бежишь на наш берег.
— А ты смотрел?
Ты молчал одну секунду, другую — слишком долго для тебя и меня. Время тяжелее, чем обычно. Я смотрел на него и не мог понять, зачем ты мне о нём рассказал. Раньше ведь я его никогда не замечал, а уж сколько раз мы здесь бывали — не счесть! Может, я проходил рядом с ним, сквозь него? От осознания я словно окунулся в холодную воду, волосы на теле встали дыбом, и я вдруг ощутил себя маленьким утёнком.
— Не смотрел. Я дурак, что ли?
Ты, конечно, не дурак. И ты больше не смотрел на него, а я не мог надолго упустить его из виду.
Он стоял, когда я пускал гальку блинчиком. Ты, конечно, съехидничал, что я совсем расклеился и даже трёх раз не шлёпнул. Твой камешек пролетел, едва касаясь воды: … четыре, пять…
Он стоял, когда мы искали ракушки. Мне попадались битые, я находил их ступнями, потому что глаза искали в другом месте, с той стороны длинного человека. Ты находил самые красивые — двустворчатые перламутровые, веерообразные и спиральные, белые и такие, как мамин утренний кофе с молоком. Наши карманы наполнены сокровищами. Берег наполнен ожиданием.
Мы ушли спустя долгих пять часов, голодные, продрогшие, пронзённые остывшим морем и нахмурившимся небом.
Он стоял.
Он стоит.
Душно. Несмотря на то, что к ночи похолодало, мне душно: воздух давит на шею и лицо, сжимает сухие ладони на щеках. Кожа свербит. А у него и правда нет кожи? Почему раньше его не было, а теперь, когда ты показал мне его, заметил раньше меня — он появился? Почему-почему-почему, как ты мог так со мной поступить?!
Теперь не могу уснуть. Хочу, нет, мне непременно надо посмотреть ему в лицо!
Одеваюсь, бегу, нащупывая путь мягкими кроссовками.
Он стоит. Я тоже стою.
Мне страшно. От всего, что с ним связано. От баек, которые ты мне рассказал, от его постоянства и неподвижности, от его явной инаковости. Ноги приковывает к жёсткому, словно застывшему от ночного холода, песку. От серой фигуры несёт сыростью и мраком. Наверное, это смерть без балахона и косы, стоит и ждёт. Тебя. Меня. И любого, кто его заметит.
Я не выдерживаю внутренней борьбы и срываюсь к нему. Бегу, холодный песок словно перегоняет меня, хлещет по щекам. Останавливаюсь в шаге, думаю почему-то о тебе. Ты не дурак, правда? Ты правда не смотрел на него, не проверял, где он прячет свой чёрный балахон или белый саван?
А я дурак.
Обхожу его слева. У него есть кожа. Гладкая, без единой морщинки, словно вылепленная из белой глины. Он смотрит вдаль, и месяц, отражаясь в воде, серебрит его глаза, размывая зрачки.
— Я дурак, — зачем-то произношу вслух.
Он отвечает что-то я не понимаю что слышу а когда понимаю забываю слова и он улыбается глаза его стремятся ко мне тёплые янтарные солнечные и когда взгляд скользит по моему облезшему лицу слышно тепло.
— Можно, я потрогаю ваши щёки?
Длинный человек опускается на одно колено, похожий сейчас на рыцаря, опирающегося на меч. Холодные руки мои касаются гладкой кожи. Я греюсь его теплом, а он меня совсем не торопит. Это наше с ним время. Как было моё и твоё. Он совсем не страшный. Но я помню, что ты не дурак, и поэтому не скажу тебе об этом нашем с ним времени.
На обратном пути песок кажется податливее. Это всё его тепло, думаю я.
Он стоит.
Он стоял.
Каждый раз, когда мы приходили, он стоял. Каждый раз я слышал наигранное безразличие в твоём голосе. Но я больше не боялся и не стремился вернуться к нему.
И поэтому сейчас, много-много лет спустя, я не боюсь. И ты не бойся, ведь ты сам показал мне его. Трогаю твои щёки. Мои руки совсем не холодные, и лицо твоё не гладкое — иссушено солью и ветром, мятые паруса. Это ещё пока наше время. Ты согласно киваешь и засыпаешь. Пока ещё обычным сном. Мой добрый друг.
Сегодня он не придёт.
Он ещё стоит. Он стоит.

1. «Бессмысленность пари»
Всё та же осень за окном,
Всё тот же дождь и те же тени.
Я не рискую даже сном
Нарушить правила забвений.

Но вдруг — как отсвет от свечи,
Как дальний отзвук фортепьяно —
Твой голос шепчет: «Не молчи,
Мой милый, странный, долгожданный».

И я молчу. И ты молчишь.
И между нами — километры,
И вся напрасность нашей лиры,
И вся бессмысленность «пари».

2. «Букет роз белоснежных»
Букет роз белоснежных
На подоконнике, у окна.
Они замерзают, они не умеют
Согреться частицей твоего тепла,

А за окном — ледяная пустыня
Метель заметает всё за окном
И в этой морозной гордыне
Нам не согреться даже вдвоём.

А снег всё идёт, заметая дороги,
Укутал и крыши, и чьи-то сады.
И только на розах, продрогших, убогих,
Всё мерзнут осколки нашей любви.

3. «Потерянная нежность»
Всё та же даль, всё те же облака
Плывут над миром в неизбежность.
Но где же ты, подруга иль тоска,
Моя потерянная нежность?

Я ждал тебя — ты не пришла.
Я звал тебя — ты не хотела.
И только память, как зола,
Оделась в серое и пела.

О чём? О том, что счастья нет,
А есть одно воспоминанье,
Что гаснет медленно, как свет
В пустой, холодной комнате.

Вновь уходящему году

В синем воздухе мëрзнущий день
Отступает, без боя отдавши
Право собственности на башни,
Барельефы и фонари.
Истекает из каменных стен,
Вся в побелке, густая стужа,
По бульварам притихшим кружит,
Замедляя привычный ритм.

А декабрь никуда не спешит:
На полшаге застыл и замер,
Провожая тепло глазами,
Машинально заправив шарф.
На заснеженных крышах машин
Символ мира порой рисуя,
На витрины не глядя всуе,
Выйдет весь, мишурой шурша.

14.11.2025

Книжная закладка

О прозе жизни эти тусклые стихи -
Их не украсить вензелями с позолотой,
Дурные рифмы забродили и стекли
Гнилой водой в воронку чёрного болота.

И скачут ритм и необузданный размер
В глухую рань на диком розовом коне,
Не слышно музыки далëких мнимых сфер,
Ус(т)опла мушка невезучая в вине.

Поблëк и сжался меж страниц цветок люцерны –
Сухой остаток тëплых дней на фоне строк,
Как весь прошедший мимо год, неполноценный,
Как в гардероб забытый кем-то номерок.

06.02.2025

Головная боль

Больничным сухим листом отлетает день,
Вот-вот испарятся отблески на стекле.
Знакомой волной накатывает мигрень,
И тянутся пальцы к блистеру на столе.

Известия мегабайтами саранчи
Сжирают людской покой и иммунитет,
И к вечеру формируется ряд причин
Отчаяться в подступающей темноте.

Но боли и так достаточно на миру,
Для радости не оставлено и строки.
Ещё пара фраз об этом, и я умру,
Поэтому усмиряю мои стихи.

И вслух говорю: "Спокойствие, всё пройдёт",
Зову на колени кошку лечить меня.
Спасай, мой пушистый мягенький антидот,
Мурчанием, как молитвой, в ночи звеня.

25.03.2026

В моем детстве были очень популярными инсценировки песен. Инсценировали разное, начиная с «В лесу родилась елочка», до вполне серьезных и даже трагических о войне. Тогда эти песни звучали постоянно. К тому же у многих из нас дедушки воевали, а детство наших родителей пришлось на военные годы. Поэтому военные песни нам очень близки были.
Мы с моей подругой Танькой классе в третьем прямо-таки «заболели» инсценировками. Обычно проходило это дома у подружки: ее родители работали допоздна, а сестры-братья в садике. Открывали шкаф с родительской одеждой, в качестве микрофона брали скакалку, выбирали песню – и уносились в мир сцены, софитов и бурных аплодисментов. Одна поет, вторая – показывает. По очереди. Каких только песен мы ни «инсценировали»! Любимыми были с «разговорами»: «Почему медведь зимой спит», «У дороги чибис». С особым душевным трепетом исполняли «героические»: «Катюшу», «Синий платочек», «Землянку». И даже революционные: «Там вдали, за рекой», «Гренада», «Шел отряд по берегу», «Маленький барабанщик». Молодых бойцов, Щорса и маленького барабанщика было очень жалко. Но мы, как настоящие советские дети, стойко удерживались от слез. И в душах наших становилось светло от благоговения перед подвигами, совершенных во имя НАШИХ будущих жизней. И от того, что мы – помним.
Но самыми любимыми, которые обязательно были в наших «концертах» и исполнялись дважды – один раз Танькой, второй – мной, были две.
Моей: «Волгоградская березка» (ее тогда Зыкина пела). Мой дедушка погиб в Сталинградской битве, захоронен на Мамаевом кургане. И мы с семьей туда дважды ездили. И березки эти видели…
А Танькина любимая песня начиналась так:
«Брошу серьги, брошу карты,
В шумный город жить пойду.
А все зовут меня цыганкой,
Сама не знаю, почему».
Песня была явно «дворовой» – с надрывной любовью, изменой, черным гробом.
У Тани, при светло-русых волосах, были очень темные, почти черные глаза, за которые отец часто называл ее «цыганкой». И, видимо, песня как-то откликалась в ее душе. Ну, и романтизм, понятно.
Да и инсценировать ее было – одно удовольствие! Есть что изобразить. Роль цыганских юбок исполняло платье Таниной мамы, на пояс для пущей пышности (вместо юбок) накручивалось покрывало, на плечи – мамин же платок. Цыганские серьги, которые нужно было «бросить» – кольца из фольги от шоколадок. «Гроб, оббитый черным бархатом» – просто сложенное пополам коричневое (черного не было) покрывало на полу. «Свечи восковые» – карандаши.
Обычно мы к приходу Таниной мамы заканчивали представление и убирали всю нашу «атрибутику». Но однажды она пришла неожиданно рано. Танька лежала «в гробу» со «свечкой» в руке, я со всем возможным пафосом исполнила последнюю строчку. И вдруг раздались аплодисменты! Танина мама стояла в дверях. Мы ее не видели, обе были спиной. И не слышали, как она вошла, настолько были увлечены. Ей очень понравилось наше представление, но она сказала, что слышала только конец.
Мы тут же снова исполнили всю песню с начала, потом «Березку», потом еще несколько наших самых любимых. Мама была в восторге! Но она сказала, что ей уже некогда. А чтобы я пришла в воскресенье, когда и Танин папа будет дома – ему же тоже захочется посмотреть.
Успех мы имели просто оглушительный! Зрительный зал (Танины родители, младшие сестренки и братишки, и даже их соседка) хлопал, просил повторить, грустил и смеялся в соответствующих местах.
Мы с Танькой немедленно ощутили себя настоящими артистками. И решили повторить концерт в следующие выходные для моих родителей. Что и было сделано.
Вот только «Цыганку» мои мама и папа приняли как-то странно. Песня грустная, а они улыбаются. Мы решили, что они просто не поняли, что цыганка-то умерла! Я потом маме принялась объяснять. И она, конечно, согласилась, что улыбались они с папой зря. И сказала, что в следующий раз будут слушать внимательнее.

Мы – пионеры семидесятых!
Наш пионерский отряд очень гордился этими словами (нас принимали в пионеры именно в 70-м году). И активно участвовал во всех тогдашних пионерских делах: сбор макулатуры и металлолома, шефство над октябрятами и тимуровское движение, «Зарница» и смотр строя и песни – все нами подхватывалось с энтузиазмом и пионерским задором.
А когда в шестом классе победили в конкурсе инсценированной песни с песней Окуджавы «До свидания, мальчики», наша классная на сборе сказала:
– Я вижу, что класс – настоящий дружный пионерский отряд. Как говорится, с вами можно в разведку. Ну, в разведку мы не пойдем, к счастью. А вот в поход можно. Предлагаю совершить его, как только начнутся летние каникулы.
Кто-то недоверчиво протянул:
– С родителями? Или с учителями?
– Зачем? – улыбнулась Валентина Николаевна. – Одним вам, конечно, не разрешат. А со мной, как классным руководителем, разрешат. Если я возьму на себя ответственность. Как считаете, справлюсь я одна с целым классом? Будете меня слушаться?
От криков «Конечно», «Будем», «Ура» с чердака над нами, наверное, всю пыль разом в окно выдуло.
Весь май класс лихорадило не от годовых контрольных, а от споров: что брать с собой? Кто-то приводил в пример старшего брата-студента, кто-то что-то видел по телевизору, прочитал в книге или журнале. Куда идти – вопрос не стоял. Путь предполагался длинный, тяжелый. Возможно, даже с настоящими опасностями.
В четырех километрах от нашего карельского городка Пудожа междугороднюю ухабисто-разбитую дорогу пересекала маленькая лесная речушка Вёлмукса. Вот до нее-то и надо было дойти. Потом спуститься с дороги, пройти метров сто вдоль речки до «прекрасной полянки в лесу», как сказала Валентина Николаевна. Впрочем, это же Карелия. Там лес везде.
Но целых четыре километра! Они нам представлялись просто огромной бесконечностью. Вполне возможно, что мы доберемся до Вёлмуксы только ближе к вечеру! Серьезно рассматривалась вероятность ночевки в лесу. Не идти же обратно на ночь глядя. Начали соображать, где взять палатки. Одну, четырехместную, точно обещал Сашка. А в нее, он сказал, человек десять спокойно поместятся. Осталось раздобыть всего две.
Но тут Валентина Ивановна нас жестоко разочаровала. Ночевать в лесу, сказала она, нам никто не разрешит. Вернуться домой надо до ночи. Иначе ей попадет по педагогической линии.
Ладно, однодневный так однодневный. Тоже неплохо.
Толик и Витька предложили ехать на великах. А то пешком рюкзаки тяжело нести. Тут же были заклеймены как слабаки и губители идеи. Ну какие велики, спрашивается? Поход же, а не поездка!
Бывалая пионерка предвоенных лет, Валентина Николаевна рассказала, что должен взять с собой каждый. Ложку и железную кружку, и никаких мисок-тарелок. В походе каждый грамм поклажи важен. Еду в кружку положим, а потом из нее же чай будем пить. Хлеб, соль, спички – обязательно. Бутерброды и что-то к чаю: печенье, пряники, конфеты.
– А спички зачем всем-то брать? Мы же не собираемся лес поджигать с разных сторон? – прищурился Витька, обиженный тем, что его идею с великами не поддержали.
– На всякий случай. Вдруг дождь? Хотя бы у одного человека из всех они останутся сухими.
– Ой… а если и правда дождь? – тут же приготовилась пустить слезу Олька. – Что это за поход под дождем…
– Ты, Оленька, можешь дома сидеть. А мы, если что, шалаш из еловых веток сделаем, – сморщился Леха.
С едой после долгих споров так решили: макароны в лесу варить глупо. Картошку на такую ораву слишком тяжело нести и чистить никому неохота. Половина класса гречку не любит, половина – рис. Остается перловка. Вот на нее согласились с великим воодушевлением: все помнили, как зимой играли «школа на школу» в Зарницу. И нас кормили изумительно вкусной перловкой, пахнущей дымком, сваренной в настоящих котелках на настоящих кострах. Масло только надо взять. Пачки хватит, наверное.
– В кашу одной хватит. И еще две – так, – сказала классная.
– Зачем? – удивились мы.
– А вот увидите, – загадочно улыбнулась она. – И хлеб берите в расчете одна буханка на двух человек.
– Да ну… мы же бутерброды берем. Зачем хлеба столько? Его и есть-то никто не будет.
– Берите-берите, – засмеялась она.
Наконец все было распределено. Мальчишки обязались обеспечить ножами и даже топориками (Сашка обещал настоящий туристический), девочки – нитки-иголки (классная сказала, надо) и три килограммовых пачки перловки. Хотели пять, но решили, что из расчета пачка на десять человек хватит трех. С котелками и чайником для костра сложностей не возникло: мы же в Карелии жили, и почти у всех отцы рыбачили. А какая рыбалка без ухи и чая с костра!
Собирались у стелы, обозначавшей выезд из города. В восемь утра. Некоторые предлагали в семь, а то и в шесть, чтобы времени на поход больше было, но классная возразила:
– Надо, чтобы солнце повыше поднялось. Чтобы хотя бы одна сторона дороги не в тени была. Иначе комары заедят.
С карельскими комарами не поспоришь…
Одно спасение от этих извергов: не любят солнце и ветер. «Гвоздика» от них почти не помогала. Вот «Дэта» – хорошо, но пойди достань ее. Поэтому аргумент «отсутствие тени» был с пониманием принят.
Витька с Толиком все-таки прикатили на велосипедах. На возмущенный крик парировали:
– А если с кем-то что-нибудь случится? Например, ногу поранит? Повезем на велике.
Ладно, решено было считать велики санитарным транспортом. А пока у девчонок взяли рюкзаки и увесили ими велосипеды, сколько влезло. И хитрым товарищам пришлось все это катить. Правда, потом сжалились над ними, и мальчишки по очереди этот груз волокли.
Шли мы почти с комфортом. Дорога свободна: суббота, лесовозов нет. Рыбаки на редких «газиках» и мотоциклах уже проехали. Комары улетели в теневую чащу на дневной сон. Только вот рюкзак, вроде бы поначалу не тяжелый, начал лямками плечи натирать. Ну да, я же по-честному решила сама его нести, что это за поход без рюкзака – прогулка просто. И не отдала на велосипед. Хорошо хоть Танька, моя подруга, оказалась не такой принципиальной, и свой рюкзак сбагрила. Так что мой мы по очереди несли.
Полянка оказалась то, что надо. С одной стороны речкой огорожена, с трех – кустами, плавно переходящими в обычный дремучий лес. С огромными елками и редкими, будто светящимися на фоне темно-зеленого, высокими тонкими березами. Вдоль узкой, шириной всего-то метров пять, речки –полоса песка, словно нарочно для нас пляжик соорудили. Дальше – ковер нежнейшей, еще не успевшей загрубеть от солнца, травы. Все как по заказу!
Мы тут же на этой травке и разлеглись. Устали же. Такой путь проделали пешком-то! Да и проголодаться успели. Поэтому решено было позавтракать. Расстелили два покрывала, разложили бутерброды… и как-то быстро все съели. Хотя казалось, что их очень много, каждый ведь брал с запасом. Но… съели. Лесной воздух, что ли, подействовал? Или на долгую-долгую дорогу в целых четыре километра все силы истратились? Валентина еле успела нас остановить, чтобы пряники с печеньем да конфетами на чай оставили.
Пацаны принялись разуваться-раздеваться: чистейшая прозрачная Вёлмукса манила немедленно искупаться. Но классная объявила:
– Делу время, потехе час. Сначала заготовьте дров, сделайте костровище и устройте костер. Перловка варится долго, надо сразу поставить ее варить. А то до вечера ждать будем. Только не вздумайте деревья рубить, или ветки. Сможете сухостоя раздобыть?
Мальчишки фыркнули, иронически пожали плечами… и через полчаса у нас была целая гора прекрасных сухих нарубленных веток разной толщины. Выбирай на вкус!
Готовить перловку вызвались мы с Танькой. Почему-то некоторые отсталые комары, ничего не знавшие о вреде солнца для их хрупких комариных организмов, решили, что именно мы с Танькой самые вкусные. Никого не кусали, только нас с ней! А у костра – дым. Которого комары уж точно боятся. Дым-дымом, но и «Гвоздикой» мы изрядно намазались.
– Ну вот, – сказала классная, когда костровища были устроены по всем правилам и уложены дрова, сухие щепки, береста, – кто сможет разжечь костер с одной спички?
Мы снова недоуменно переглянулись. Да кто угодно! Отопление в городе было тогда печным, и топить печки все прекрасно умели.
Я, недолго думая, достала из рюкзака коробок, чиркнула спичкой… готово! Огонек, сначала потихоньку, быстро начал разгораться.
– Ленка! Ну вот что ты сама-то, и не дала никому поджечь? – взвыли пацаны.
Я пожала плечами:
– Я же варить буду. Значит, и огонь на мне. Вы лучше рогулины для котелков сделайте да воды почище, с середины, принесите.
Вскоре крупа была засыпана в котелки, залита водой. Валентина Николаевна сказала, что на котелок надо меньше пачки, иначе крупа разварится и начнет из него вылезать.
– Помните, как в том рассказа? – засмеялась она.
А потом таинственно прижала палец к губам, поманила нас с Танькой рукой к своему рюкзаку и показала две банки тушенки.
Тушенка! Настоящая! По банке на котелок! Так это у нас вообще царский обед будет!
А пацанам теперь уже ничто не могло помешать купанию. Речку умная Валентина Николаевна правильную выбрала: самому низкому из нас, Сереге-мелкому, на самой глубине едва доходило до груди, а Сереге-длинному так и вообще только до пояса. Тем не менее мальчишки устроили такую кучу-малу в воде с хватаньями друг друга за ноги, брызгами и дикими криками до неба, что девочки решили купаться потом. А пока на солнышке посидят.
Накупались парни до синевы. Какое дальше развлечение? Лес! Там ведь как раз сейчас ландышей полно. А может, и еще что-то интересненькое найдется.
Валентина Николаевна предупредила, чтобы глубоко в лес не заходили, заблудитесь – кто вас искать будет? Мальчишки, конечно, закричали, мол, ерунда какая, сколько раз за грибами ходили, и ни разу не заблудились. Тогда она вздохнула:
– Не хотела вам говорить, чтобы не пугать. Да и вообще думала поход отменить. Мой знакомый лесник сказал, что недавно неподалеку от этих мест видели семью волков. Конечно, летом они обычно не нападают, в лесу много всякой живности, но кто их знает. Лучше все-таки держитесь поближе к поляне. Если что, огнем отпугивать будем.
Мы, конечно, не поверили. Нарочно так говорит, чтобы в лес не заходили.
А потом пацаны игру себе придумали: кто выше на елку заберется. Орали с этих елок так, что не только волков, а и медведей распугать могли бы. Если б они там были.
Но вдруг Серега, сидевший выше всех и издававший самые дикие вопли, замолчал. Спустился как-то быстро. Стоит, отпыхивается. Потом вздохнул пару раз. И нерешительно говорит:
– Ребя… вы только не бойтесь… и правда, похоже, волк. Там такая полянка небольшая недалеко. И вот на ее краю точно видел две зеленые точки, светятся из кустов. У волка так светятся, батя говорил…
Класс мигом унесло от края леса к костру. Стоим вокруг него. И что теперь делать? Домой удирать? Жалко… но и страшно: а вдруг и правда…
Классная на нас посмотрела и говорит:
– Думаю, если там волк, он сюда не сунется. Слишком много людей, побоится. Да и дымом пахнет от костра, дым-то как раз в сторону леса. А давайте его отпугнем! Чтобы наверняка. Можно, например, кричать, но лучше хором песню спеть. Песня дальше улетит, чем просто крик.
И кто-то затянул… «Интернационал». Просто совсем недавно мы его на музыке учили. Сначала со страху голосили, а потом воодушевились от собственного пения. И второй раз уже с душой исполнили. Грозно. Да уж… вряд ли дремучие карельские леса когда-либо слышали такой звонкий пионерский «Интернационал»!
Потом с тем же энтузиастом спели «Орленок, орленок», «Там вдали, за рекой». А нашу любимую «До свидания, мальчики» – уже не чтоб волков отпугнуть, а так, для души. И даже «по ролям», мальчики и девочки.
Немного успокоились. Мальчишки достали карты. Игральные. Кто в карты играл, кто «болел»…
Пока развлекались, перловка подоспела. А уж когда мы в нее тушенку размешали, такой запах закружился, что все от нетерпения чуть не стонали. Котелки вылизали до блеска. И чай готов: прямо в чайник пачку чаю высыпали. А кому крепко или горячо, пожалуйста, речка рядом, разбавляй по вкусу.
Кто-то из мальчишек протянул:
– Вкусно… я бы, наверное, один целый котелок съел…
– Ну вот, – засмеялась Валентина Николаевна. – А спрашивали, зачем хлеб. Нарезайте, да мажьте маслом.
Умяли и хлеб с маслом, потом и без масла, просто круто посолив, когда оно закончилось. И все, что «к чаю», и чай тоже выпили. Кто с сырой речной водой пополам, кто просто так воду хлебал. Не забывая, однако, сахарного песку сыпануть. А чего, его много, целый килограмм.
Зато наелись, наконец, так, что шевелиться лень было. Улеглись на травке, просто болтали, что-то вспоминали смешное.
Сашка начал насвистывать популярную песню…
Увлечение гитарами еще не пришло. Все это: гитары, душевные романтические песни у костра – будет у нас через два года. О кассетных магнитофонах мы знали пока только благодаря кино. Единственная развлекательная штука – Серегин транзистор. Настоящий ВЭФ-204, шикарное и вожделенное чудо! Вот только Серега сказал, включит не больше, чем на час. Батарейки быстро садятся, а их не купить. И еще Серый никому не дал его трогать. «Сломаете, мне потом домой можно не приходить», – хмуро бросил он и стал крутить ручки настройки. «Наши» разговоры и песни мы с негодованием отвергали. А вот когда ловились обрывки передач на разных языках или, что совсем уж удача, песни, мы слушали почти не дыша. И на волнах эфира уносились «туда». И мечтали, конечно, что когда-нибудь поедем в эти заманчивые дали. В ГДР, например. Или в Чехословакию, Венгрию, Югославию. Да хоть бы и в Америку! Человечество на Луну уже слетало, подумаешь, Америка!
Когда радиочас закончился, Валентина Николаевна вздохнула:
– А мы когда-то вот так же вокруг радио семьями собирались. Такие черные круглые тарелки были…
Напоследок решили еще искупаться.
Девочки набрали ландышей, оборачивали их мокрыми газетами, в которые раньше были бутерброды завернуты.
И вот вроде бы ничего не делали, отдыхали, а устали все, будто проработали день. И рюкзаки теперь пустые, а как камнями набитые. Решили по справедливости: пусть теперь каждый сам свой несет. Витька и Толик тоже ведь устали. А с великами вот что придумали: двое едут немного, ждут остальных. Потом – следующая пара. Оказалось, что так намного легче. И едешь, пусть немного, и пока остальных ждешь – отдыхаешь. И азарт: когда уже моя очередь прокатиться? Считалочки устроили, и сами же смеялись: вот детский сад!
Домой я пришла так пропахшая «Гвоздикой» пополам с дымом, что меня тут же отправили в баню. В которой я чуть не заснула прямо на полке.
***
В походы мы потом разные ходили. И в школьные, и в студенческие. Но каждый раз, собираясь на встрече выпускников, обязательно вспоминали именно этот, первый. И как мы волков «Интернационалом» отпугивали.

Разнотравье

Идешь в разнотравьи – кузнечики, мошки.
Раскрасит лодыжки пыльца.
Разложат сушить мотыльки на дорожке
Небесную синь без конца,

И думаешь: слился с природой и ладно,
Мечталось не раз отдохнуть.
И стоит ли так торопиться обратно
Продолжить извилистый путь?

Случайный романтик, шуршащий травою,
Зачем тебе счастье полей?
Как лошадь, киваешь на всё головою,
Цепляя на брюки репей.

Тебе не попутчики ветер и птицы,
И облака белая грусть.
Что ведаешь ты о цветах медуницы?
Попробуй прочесть наизусть

Овсяницу, мятлик, гребенник и донник,
Люцерну, багульник, шалфей.
Не ставя трофеев на подоконник,
Не вырвав из почвы корней

Своих и чужих. Загорая на солнце,
Что выносишь в сердце своём?
Какая былинка внутри шелохнётся,
Под первым звенящим дождём?

Что станешь потом защищать до остатка,
Когда налетит вороньё?
Пускай же пыльцою запомнится сладко
Крещенье на поле твоё.

Сурепка

Мне золото другое ни к чему:
цветёт в полях счастливая сурепка.
И пахнут травы солнечно и терпко,
и лето – по всему календарю –
вьюнком ползёт, цветёт звездой в пыли.
А ласточки пронзают синь над нами.
И ощущаешь равенство с богами,
сурепкой прорастая из земли.

Окончен день

Окончен день. Торжественно в окно
глядит закат с улыбкою уставшей.
Небесное поблёкло полотно
над золотисто высохшею пашней.
То голубым, то сизым край небес
темнеет над станицей постепенно.
Зеленой кромкой нарисован лес, –
покуда лето, зелень неизменна.
И смешаны и мысли, и года,
черника и случайные опята,
стерня полей и горе-лебеда,
и облака, плывущие куда-то.
И розовое капает вино
из неба, что к заплатам не готово:
закат пробил в фелуке неба дно,
но бросил мне спасительное слово.
Качаюсь на волнах, плыву к звезде,
которая покуда не заметна.
Выводит солнце вензели везде
на тонком горизонте межпланетном,
айвою, созревающей в саду.
Пойду снимать с тяжёлых веток сада...
И там, за ними, обрету звезду,
которою увидеть в небе надо.

ТАИСИЯ – ПУТЬ ВЕРЫ

Как я в церковь пришла? – Сын у меня заболел. Я думала-думала: «Чё делать?» А Господь намекнул мне, и я говорю: «Пойду я в церковь!» Я Богородицу знала, всё признавала, у меня икона была… Я ведь уж старенькая была, мне 60 лет было. Вот я как пришла в церковь-то, в Воскресенскую, а там отец Игорь. Ой, какие проповеди он читал! Какие проповеди! Дай, Господи, ему Царство Небесное! Я к нему: «У меня вот так случилось, сын заболел». Он: «Надо Вам исповедоваться». А я грешная-прегрешная! Исповедовалась у отца Игоря же. И вот с тех пор, как я начала ходить, сыну-то полегче стало. Слава Богу! Батюшки есть батюшки, очень хорошие!
А потом, как открыли собор, к нам пришли и сказали: «Кто желает в этот собор идти?» Я сразу согласилась, меня почему-то туда поманило… А потому что я там сидела – в тюрьме. В 1944 году. Там колония была, в соборе нашем. Сбежала я с завода военного. Ну, ума нет: чё же, девчошка была 16-ти годов! Как я прибежала, мама говорит: «Ах, Тася, я ведь надеялась на тебя!» Она всё переживала, что суд будет. Восемь лет грозила мне статья за то, что сбежала. Посадили меня, и я сидела в соборе 10 месяцев. Нас было 300 человек в церкви: «указники» и кого только не было: старушки за колоски сидели, по два года им давали…
Бригада у нас молоденька, «режимная» называлась. Где ни тяжелее, туда нас и толкали: лёд долбили, разгружали мешки большущие. А в чём я ходила, не поверите – деревянные ботинки, ни портянок, ни чулков, ни штанов. Зимой! И всё перенесла! Наверное, у меня мама замаливала всё. А отец только услышал, что посадили меня, а он на войне был, написал: «Терпи, Тася, терпи, матушка!» Только терпеть велел. Может, и он молился. Он без молитвы спать не ложился – вот такой был верующий. А мать его ещё больше была верующей – бабушка Анна; дай ей, Господи, Царства Небесного! Может, я в их пошла. Она меня маленькую к причастию водила. Учила меня «Богородицу» читать. Так вот, я всё время матушку Богородицу и читала. Может, она меня и спасла! И так я просидела 10 месяцев, война закончилася. И меня выпустили. Без суда.
Я много пережила. И вот живу… Так, видно, Господу Богу угодно!
И вот я сразу в собор пришла. Пришла, а он весь разбитый! И прямо страшно стало, ой, страшно: одни ямы, да все стены избитые… Потом леса́ поставили. Отец Анатолий, покойная головушка, первый самый был настоятель, Царства ему Небесного!..
Потом отец Владимир приехал. И вот он приехал и сразу взялся! И вот я с им до кра́я, до этого самого места и была. Поставил меня батюшка над женщинами; много они трудились, таскали кирпичи, укладывали дорожки. Ни слова не говорили! Как только батюшка объявит: «Надо сделать вот так» – и делаем!
А вот ещё: я любила свечки ставить на подсвечнике. Говорю: «Батюшка, благословите меня свечки ставить». Он меня благословил. Как суббота вечер – бегом бегу, сажуся на автобус и к вечерней! Бегу в церкву, у меня только це́рква на уме! Прибегаю в церковь – и скорей к свечам своим. Поверите ли вы мне, что у меня душа так болела к церкви! Вот Господь и послал мне…
Во 2002-ом-от году всё у меня сгорело! Полностью! И кухня, и се́нки, и чула́нки, и крыша – всё сгорело! Вот какую Господь мне дал скорбь! Сосед всё сожёг. У нас же был на две половины домик-то. И вот у нас запластало в час ночи! «Спасите! Спасите!» Всё до тряпки сгорело у меня. Дедушка мой через 5 месяцев помер – он не смог перенести, у него инфаркт был тяжёлый. И одна я осталася. Сын в деревне работает, ему некогда. А вот Господь мне и помог!
И я поднялась, э́ко место! И Господь мне работников послал дешёвых! Лесу нам Господь послал с работы! А батюшка Владимир помолился да и попросил у прихожан (дай ему, Господи, доброго здоровья!). Все помале́ньку – и 10 тысяч наложили! Разве это не достаток мне? Так вот опять же, разве это не Господь мне помог?
Чё я не пережила уж! Видно, Богу так угодно. Если б не Господь, меня бы давно не было, и не тут я была бы. Не в церкви бы.
Отец Дмитрий к владыке Владимиру меня подвёл: «Это самая старшая и самая она первая тут, – говорит, – была, батюшке всё помогала». Я говорю: «Этот собор мой!» А владыко говорит: «Нет, не твой – Божий». Я говорю: «Ну, простите меня, старую! Но я его люблю и любить буду! Потому что я уж старая стаю́, но я его никогда не забуду!» И батюшка стал говорить, чем я занималася: просфоры стряпала, старостой была… Из меня, конечно, ничего не получалось, но я помогала ему всё равно мале́нько. А потом владыко говорит: «Хорошо, Вы заслужите на том свете хорошее!»
Вот такие дела. Так я и служила до 2013-го года. Облачением занималась; водичку святили – дак воду таскала. Всё делала… А потом старая стала, немощная…На 86-м году стала видеть плохо, так в 2013 году закончила ходить. А куда я пойду? Кто меня станет возить? Вот и всё. Но всё-таки собор до самой моей смерти – мой, он у меня в груди!
Батюшка Владимир ко мне сюда стал ездить… Каждый пост! Если я только сказала… Одним словом сказать: отец! Очень хороший! А матушка-то какая Надежда! Ой, дай, Господи, доброго здоровья! Вот знаете, матушка-то: всегда-то она всех пригласит, и со всеми-те поговорит... И такая она уноро́вленная, такая она приветливая... И она до сих пор ходит меня поздравляет с днём рождения! Дай же им, Господи, доброго здоровья!
Вот так я и живу... Я благодарю Господа за всё! – потому что Господь дал мне и терпение, и смирение... Мне не надо никакого богатства. У меня ничего нету! И мне не надо. И сын у меня такой. Ему всё не надо. Ну, и слава Богу! Шибко я благодарна Господу Богу!
Всё, что доброе было, всё тут у меня в груди. Всех людей этих – за всех нужно молиться! И за врагов – ещё пу́ще надо молиться.

Кофе в Петербурге

– Ну вот, всё и началось… – неопределённо протянул мужчина за соседним столиком, явно обращаясь к Ирине. Некоторое время назад он фланировал по Набережной, оглядывая немногочисленную публику кафе с видом инспектора-инкогнито, пока его взгляд не сфокусировался на Ирине. Сделав ещё кружок, он незаметно зашёл с тыла и вдруг вынырнул из-за спины Ирины, на мгновение заслонив собой вид на Неву, которым она любовалась. Заявив, таким образом, о своём присутствии и бросив на Ирину взгляд, исполненный усталой заинтересованности, мужчина опустился на соседний стул.
Ирина досадливо нахмурила лоб, мелькнула мысль: «Не поискать ли другое кафе?». Но так счастливо всё сошлось: и чудный вечер, и хорошая погода, и уютная обстановка открытой террасы, и бесподобный вид на Неву, что… не хотелось нарушать очарование момента. «В крайнем случае, отпор дать смогу, тем более такому уставшему любителю приключений», – усмехнулась она и поднесла к губам чашечку кофе. Кстати, тонкий аромат хорошего кофе тоже добавлял очарования моменту, и она успокоилась.
Незнакомец тихо сидел, откинувшись на спинку стула, и время от времени поглядывал на Ирину из-под полуприкрытых век. Девушка успела позабыть о его существовании, когда прозвучала эта фраза:
– Ну вот, всё и началось…
– Что началось? – скорее, автоматически, чем из любопытства, спросила Ирина.
– Вы – привлекательны, я…
– Не продолжайте, – поморщилась Ирина, поднимаясь с места.
Незнакомец будто стряхнул груз неведомой усталости и быстро произнёс:
– Простите, это была неудачная попытка пошутить! Останьтесь! Вы так уютно устроились на этой террасе, что, честное слово, было бы непростительно Вас потревожить! – при этом его полуприкрытые глаза распахнулись и обнаружили такую ясную синеву, что Ирина на мгновение забыла, почему она решила уйти.
Заметив тень сомнения в её взгляде, он добавил:
– Лучше я пересяду, чтобы не смущать Вас!
Незнакомец отошёл и сел поодаль, оставляя для себя возможность видеть Ирину.
Девушка снова присела на стул, пребывая в лёгком замешательстве. Последняя тирада незнакомца сбила её с толку. Начало диалога было банальным, но… привычным. Ирина была очень привлекательной молодой женщиной и, конечно, знала об этом. Комплименты сыпались на неё обильным дождём, начиная с детсадовского возраста и до нынешнего 30-летия. За неделю до отъезда, в день своего рождения, Ирина стояла перед бабушкиным зеркалом. Зеркало было старинным и по семейному преданию переходило по наследству от бабушки к внучке. Отражение именинницы в резной потемневшей раме казалось портретом, таким же старинным, как и само зеркало. Чёрные кудри, крупными кольцами спадающие на плечи и спину, зелёные миндалевидные глаза, мраморная кожа, стройная фигура… Помнится, бабушка говорила, что внешность Ирины – слишком яркая для провинции, а для счастья нужна тишина и возможность затеряться… Да, затеряться ей никогда не удавалось. А хотелось иногда… Собственно, Ирина потому и поехала в конце отпуска в Петербург, чтобы затеряться в толпе большого города и почувствовать себя свободной от взыскательных взглядов и невидимой, но очень высокой планки, которой она должна соответствовать. Кто и когда установил эту планку, и почему Ирина должна была тянуться до неё всю жизнь, она не задумывалась, но всегда знала, что не может позволить себе учиться средне, работать кое-как, выглядеть небрежно и вести себя недостойно. Девушка всю жизнь чувствовала себя в луче огромного прожектора, который высвечивал каждый промах и не давал права на ошибку… Её называли гордостью школы, потом университета. Не только за красоту, разумеется, – за ум, образованность и то неуловимое обаяние благородства, которое трудно описать, но нельзя не заметить.
Учителя, а затем преподаватели в университете прочили ей блестящую карьеру в каком-нибудь крупном центре. Бабушка тоже советовала не задерживаться в провинции. Почему же Ирина осталась в этом маленьком городке? Всё просто – бабушка, старенькая добрая бабушка, была всей её семьёй, которую она знала с раннего детства. И это было важней удачной карьеры и крупных центров… Ирина любила заходить в бабушкину комнату, где осталось всё так, как было при жизни милой старушки – уголок, где ощущалось присутствие родного человека… Ирина подолгу задерживалась в комнате и рассматривала фотографии родных, которые перемежались со старинными образами святых угодников. От лиц и ликов шёл тёплый свет, и девушка верила, что они все вместе находятся в чудном мире – очень далеко и в то же время близко, так близко, что только протяни руку и позови… Ирина вдруг поняла, почему она решила ехать именно в Петербург – бабушка когда-то говорила, что их предки отсюда. Значит прекрасные дамы и господа с фотографий жили в этом городе, ходили по этим улицам… И эти улицы помнят звук их шагов, их голоса… Ирина ощущала, что ушедшие родные крепко связаны с ней, что она не одна в этом мире. Но всё же, так хотелось, чтобы родной человек присутствовал в её земной жизни! Девушка говорила себе, что приехала спрятаться от взглядов, но точнее было бы сказать – от перекрестья чужих, недоброжелательных взглядов. Хотя Ирина уже давно привыкла к сплетням соседок, к зависти подружек, к глупым претензиям её незадачливых кавалеров, но… Как же ей не хватало тёплого взгляда бабушки! Под этим взглядом она чувствовала себя не безупречной красоткой, а простой обычной девушкой, уставшей и мечтательной, чья необычность заключается только в том, что она любима и единственна для обладателя этого тёплого взгляда.
Закат догорел, опалив Стрелку Васильевского острова огненными лучами и превратив ненадолго невские воды в расплавленное золото. Кофе тоже подошёл к концу. «Пора домой», – вздохнула Ирина и представила свою съёмную квартирку. Жильё, хоть и малогабаритное, было вполне уютным. Единственным недостатком, по мнению Ирины, была глухая стена дома напротив. Каждое утро, раздёргивая шторы, Ирина натыкалась взглядом на эту стену и думала, что будь она художником, то обязательно нарисовала бы на ней что-нибудь эдакое… стильное и красивое.
Когда Ирина поднялась, незнакомец подошёл к ней и просто спросил:
– Вы не против, если я Вас провожу? – и тут же добавил: если я вызываю у Вас опасение, то могу следовать за Вами по другой стороне улицы.
– В этом случае Вы будете вызывать у меня ещё большее опасение! Лучше уж следуйте рядом. Под присмотром.
– Иван, – представился мужчина, слегка кивнув головой. Ирине показалось, что при этом он почти щёлкнул каблуками, как старомодный военный во время знакомства с благородной дамой. – А Вы предпочли сохранить статус прекрасной незнакомки. Что ж, это правильно, Вам идёт.
– Так что Вы там сказали про начало? – спросила Ирина, чтобы уйти от неудобного вопроса, – Что началось?
– Простите, замечтался, расфантазировался… Знаете, я ведь художник…
– Ну конечно, – подумала Ирина, – Почему не капитан дальнего плавания?
– Пожалуй, капитан дальнего плавания – звучит более романтично, – заметил вслух Иван. Ирина слегка покраснела: «Хорошо, что сумерки! Хотя… Почему меня это беспокоит?» – Но я действительно художник. И с этим ничего не поделаешь... Увы, мои творения не выставляют в музеях и галереях, но Вы наверняка их видели, учитывая, что Вы, как я заметил, неравнодушны к кофе, – Ирина вопросительно взглянула на художника, и он пояснил:
– Я пишу эскизы для рекламы, в последнее время – для рекламы кофе. Вот вышел подышать невским воздухом да сюжет какой-нибудь поймать для вдохновения...
Ирина иронично приподняла брови, и художник тут же заметил ей:
– Да-да, мы, рекламщики, тоже нуждаемся в порции вдохновения... Вот увидел вас и залюбовался: Набережная, уютное кафе, мечтательная девушка с чашечкой кофе – очень красиво. И романтично. Я даже хотел попросить у Вас разрешение сделать набросок для рекламной заставки, но… увидел грусть в Ваших глазах и подумал: «А ведь тяжело всё время находиться в перекрестье»…
Ирина чувствовала себя так, будто слой за слоем с неё сматывали защитный кокон, который она 30 лет старательно наматывала на себя. Но под взглядом ясных синих глаз Ивана она не чувствовала себя неуютно. Наоборот, каким-то необъяснимым образом она будто возвращалась домой – к бабушке..х. «Наверное, Питер на меня так действует», – подумала она, делая всё же слабую попытку защититься от непонятного происходящего.
Сумерки сгущались, прохожих на улицах становилось всё меньше, с моря потянуло зябким бризом… «Жаль, что я приехала в Петербург в конце лета, надо было в конце мая – когда стоят белые ночи…» – с сожалением отметила про себя Ирина.
– Жаль, что Вы не посетили это кафе в конце мая, – заметил Иван, – тогда можно было бы гулять по Питеру хоть ночь напролёт!
Девушка в ответ только озадаченно взглянула на него. «Что-то я действительно сегодня засиделась на Набережной! И от дома далеко отошла…» – привычно начала себя отчитывать девушка и тут же встряхнулась: «Небольшая порция легкомыслия женщине не помешает!» – так, кажется, говаривала бабушка. Но привычная Ирина в ней мысленно покачала головой: «Я тебя не узнаю, Иванова!», – примерно так сказала бы её классная руководительница. Кстати, о фамилии – только ленивый или уж совсем равнодушный знакомый не заметил, что фамилия Иванова ей не подходит. Бабушка как-то упоминала, что прадед Ирины назвался Ивановым, когда приехал в этот городок после войны… Ну не вяжется Иванова с этими смоляными кудрями и зелёными глазами, которые искрящимися звёздами сияют на лице. Помнится, соседский мальчишка Витька выразил предположение, что у неё в глаза встроены фонарики! Ирина улыбнулась воспоминанию и взглянула на провожатого: «А ведь у Ивана глаза тоже светятся, только синими огоньками!». Странно, но тот неприятный незнакомец, из-за которого она хотела покинуть кафе, куда-то исчез. Будто сбросил тяжёлый ватный тулуп, который натянул на него какой-нибудь злой колдун и предстал добрым молодцем! И этот молодец не вызывал у неё никаких неприятных впечатлений (острожная Ирина не решилась сказать себе, что он «вызывает у неё только приятные впечатления!»). Не смотря на пристальное, а иногда и назойливое внимание противоположного пола, у девушки решительно не было опыта хоть сколько-нибудь серьёзных отношений. Все подружки уже отметились в городском ЗАГСе (а некоторые и не по разу), а Ирина продолжала ходить с букетами на чужие свадьбы и крестить чужих детей. Углядев как-то после очередной свадьбы грусть-печаль в глазах любимой внучки и затаившийся немой вопрос, бабушка вдруг сказала:
– Лосось в Чёрном море не водится!..
– А кто водится? – растерялась Ирина.
– Ну, бычки, скажем…
– Бычки?.. – внучка не могла сообразить, что за головоломку задала ей мудрая бабушка, – А лосось где же?
– Где-то в другом месте… – загадочно и очень уверенно ответила бабушка, и расстроенная внучка вдруг успокоилась, хотя так и не поняла смысл загадочной фразы.
Незаметно они дошагали до Ирининого дома и остановились перед глухой стеной.
– Могу поспорить, что Ваши окна выходят на эту стену.
– Как вы угадали? – заинтересовалась Ирина. Ей действительно становилось всё более любопытно, каким образом Иван догадывается о таких вещах, которые даже хорошо знакомые люди понимают с трудом. Или вовсе не понимают. Какое-то воспоминание шевельнулось в душе мягким клубочком – что-то, связанное с бабушкой… Но нет, не вспомнилось…
– Мы, художники, такие!.. – хотел было синтересничать мужчина, но передумал, – Если бы Ваши окна выходили на этот, – он показал рукой на другую сторону дома, – прямо скажем, премиленький скверик, или на эти старинные ворота, Вы бы не стали так долго засиживаться в кафе, – запнувшись на секунду, он всё же добавил:
– Действительно, зачем торопиться девушке в пустую квартиру, где её ждёт только эта глухая стена?
Не смотря на всё возрастающую симпатию, девушка решила обидеться:
– С чего Вы взяли, что в пустую? Кстати, это не моя квартира, я в ней только на время отпуска и живу не здесь!
– Не стыдно признаться в одиночестве…
Ей показалось, что он сейчас назовёт её по имени, но вспомнила, что решила играть роль прекрасной незнакомки и всё ещё не вышла из неё:
– Ирина, – подсказала она.
– Ирина, – задумчиво произнёс художник, будто решая, в какие краски раскрасить это имя, – Ирина, в одиночестве нет ничего позорного! Это просто грустно. Иногда…
Но Ирина кинулась защищать свою территорию:
– Нет никакого одиночества! Кстати, время позднее, кофе мы уже выпили достаточно, так что… Всего хорошего!
– Всего хорошего, прекрасная незнакомка! – чуть улыбнулся Иван одними уголками губ (совсем как бабушка, когда маленькая Ириша капризничала), – Спокойной ночи!
– И Вам! – буркнула Ирина, не желая сдаваться, и быстро шагнула в темноту подъезда. «Давно ли ты такая смелая стала? – поинтересовалась у себя прекрасная незнакомка, – Ведь обмирала от страха, входя в подъезд, стоило задержаться до темноты». «А теперь совсем не страшно, – ответил внутри неё какой-то новый, весёлый голос, – Когда вслед тебе сияют два синих фонарика!»
Расчёсывая свои кудри перед сном, девушка вдруг вспомнила, как бабушка рассказывала ей про своего мужа – Ирининого дедушку: дед часто отвечал бабушке на невысказанные вслух вопросы, или они одновременно думали об одном и том же. Ирине тогда показалось это забавным, а бабушке – вполне естественным: «Двое любящих людей настроены на одну волну – что тут удивительного?»
Уже засыпая, девушка повторила эту фразу: «Что тут удивительного?..» И всё-таки Петербург – удивительный город!.. Всё время какое-то ожидание чуда…
Утро. К слову, последнее утро в Петербурге… Ночью поезд помчит её обратно в тихий сибирский городок… С этими мыслями Ирина налила себе из турки утренний кофе и подошла к задёрнутым шторам. «Здравствуй, Питер!» – поздоровалась она, привычно раздёргивая шторы…
Что это? Глухая стена перед окном ожила – очертания Набережной, Стрелка Васильевского Острова, лёгкая рябь на воде, уютная терраса и… мечтательная девушка с чашечкой кофе в руке…

***
Ко мне ангел спустился с небес,
Улыбнулся, уселся рядом.
Не видала таких я чудес.
Но вдруг слёзы хлынули градом.

«О чём плачешь?» — спросил он меня,
Вытирая слезу, отвечала:
«Потеряла я где-то себя
И мне страшно начать сначала».

«Что ты, милая, не реви,
Сделай выдох и успокойся.
Знай, всегда я с тобою, живи,
Ничего, родная, не бойся.

Я смотрю на тебя с высоты,
Посылаю тебе подсказки,
Чтобы не заблудилась ты
В этой жизни как в страшной сказке».

Ко мне ангел спустился с небес,
Посидел тихонечко рядом.
А потом внезапно исчез,
Проводила я его взглядом.

На душе стало ярко, тепло,
От такой неожиданной встречи.
И теперь я знаю одно,
Что мой ангел со мной навечно.

***
Я скажу Тебе только слово,
Одно слово о вечной любви.
Будет подлинно по-иному,
Когда сердце шепнёт: «Живи».

Ты всё чаще со мною рядом:
Помогаешь невзгоды пройти,
Для меня готовишь награду
На таком непростом пути.

Укрываешь от гроз печали,
Бережёшь от возможных обид,
Где песни давно не звучали,
Оставляешь луч солнца на миг.

Обнимая своей заботой,
Как руками любимых людей,
Сливаешься тихо с природой,
На душе, от которой теплей.

Через тяжесть, в сумраке ночи
Ты даёшь на вопросы ответ.
И в сомнениях между строчек
Просыпается истины свет.

В час рождения высшего зова
Защемило сердечко внутри.
Я скажу Тебе только слово,
Одно слово — «Благослови».

***
Тихо в сердце хранится тайна,
Много дней, много долгих ночей.
Появилась она неслучайно
В тишине зажженных свечей.

В это мутное странное время
Сберегла эту тайну в глуши.
На коленях, качая бремя,
На обломках потухшей души.

Согревая любовью своею
Растопила сердечко одно.
Никогда ни о чем не жалела,
Принимала всё то, что дано.

Появилась, под утро из чрева,
Та, о ком могла только мечтать.
«Моя тайна — моя королева»,
Обнимая, шептала ей мать.

Что с собой в Москву из Крыма взял ты?
Море и огни вечерней Ялты,
Бекетова домик из Алушты,
Ветер карадагский непослушный.

Теплый хвойный запах Симеиза,
Стройность молодого кипариса,
Гордый вид, открывшийся когда-то
В Керчи, на вершине Митридата.

Смех от увлекательных историй,
Что услышал в бане на Ай-Йори,
Чаек крик, которые напели
О нудистском пляже в Коктебеле.

Розовость садов в Крыму весной,
На Ай-Петри мостик подвесной.
Гаспры субтропическое лето,
Вулканическое чудо Фиолента.

Экзотичный облик Сырных скал,
Нежный пляж из белого песка,
Балаклавы менестрелей пристань, —
Полуостров создан для туриста!

Яркий цвет лавандовых полей,
Город из пещер — Чуфут-Кале.
Пышность императорских владений,
Фото из Долины приведений.

В горы путь извилистый и длинный,
Вкус вина из Солнечной долины
И, не оставляющий в покое,
Дух степей равнинного Джанкоя!

Коты уходят во фриланс

Коты весной уходят во фриланс,
Хоть за потомство им потом не платят.
Напрасно с кошки женщина в халате
Всё утро не спускала глаз.

Пока она лепила беляши,
Мурыська тайно вылезла в окошко.
А стоит раз не уследить за кошкой,
Чтоб в доме появились малыши.

Весна, гормоны — жизнь берет своё,
А Мурка не кумекает в морали...
У бабушки, развесившей бельё,
Коты всю ночь под окнам орали.

Хотя они не очень-то хотят
За кошек в драках получать по морде,
Знать, втайне думают, что за котят
Фрилансерам положен орден!

Парад тюльпанов

Отложив на потом все планы,
Я поеду смотреть тюльпаны
В Ботанический дивный сад.
Бахрома лепестков и рюши,
Вкусно пахнущие, к тому же, —
Вот селекции чудеса,
Что срослись в Золотую рыбку,
Провоцируя глаз улыбку,
Красотою сводя с ума!
Поднимают цветы бокалы,
Чтобы солнышко их ласкало,
Разливая свой аромат.

Тут влюбленных в природу много!
Все понюхать хотят, потрогать
Красоту неземных цветов.
Над оливковой рощей парка,
В лабиринте тюльпанов ярком,
Каждый встретить любовь готов.
Открывается вид на море.
Здесь знакомятся люди, спорят
О понравившихся сортах.
Половинку найдя вторую,
На прощанье цветы воруют,
С поцелуями на устах.

Даже если мне будет не с кем
Насладиться деньком апрельским,
Все ж, цветенья пришла пора:
Где по тропкам гуляют киски, —
В Ботанический сад Никитский
Я поеду смотреть Парад!