Заявки - литература

Узнав, что фея может появиться от простого человеческого взгляда, Алиса твёрдо заявила: «Волшебству быть!» Для чуда, говорили сказки, требуются всего лишь два ингредиента: искренняя вера и чистота помыслов. Алиса обладала ими с избытком. Её детская душа, как хрустальный ручеёк, — прозрачная, живая и полная света. Алиса верила в собственный замысел: стать той, кто вызовет фею к жизни одним только взглядом.
Всё лето она охотилась за мгновением чуда. Каждое утро, встречая рассвет, смотрела на солнце, медленно выпускающее золотые лучи. Припадала к цветам, вглядываясь в их глубину, искала искры в капельках росы, словно в каждой — тайный ключ к волшебству. Бегала по полям, где ветер наигрывал мелодию на колокольчиках, ловила взмах крыльев бабочек, надеясь, — вот сейчас, вот здесь — вспыхнет сияние, крошечная искорка сознания, рождённая её верой, появится фея. Но чуда не происходило.
Сначала было лишь лёгкое разочарование. Потом — тревога. А потом — гнев. Мечта, когда-то светлая и сказочная, превращалась в нечто безобразное, раздражённое, далёкое от первоначальной красоты. Алиса уже не смотрела с восхищением на цветы. Она с негодованием трясла их, осыпая, как пепел, пыльцу и требуя отдать чудо. Топтала влажную от росы траву, не чувствуя её прохлады, бросала злые взгляды на солнце. Ей казалось оно насмехалось над ней. Волшебство ускользало.
Бабушка сокрушённо качала головой, тяжело вздыхая и приподнимая плечи, тщетно пытаясь поговорить с любимой внучкой. Та оставалась глуха ко всему: ни красивые цветы, рассыпанные по полю осколками заката, ни птицы, свободно парящие в лазурном небе, ни золотые блики, дрожащие на поверхности реки, не вызывали на лице Алисы даже намёка на улыбку. Напротив, внучка сильнее хмурилась и отворачивалась, словно в её сердце погас огонёк чуда. За всё лето Алиса так и не увидела ни одного прекрасного заката и розового рассвета, не увидела, как сияют гроздья красной смородины и брызжут соком вишни. Она не заметила, как кровавое маковое поле сменилось белым облаком ромашек, а жёлтые подсолнухи вытянулись, следуя за солнцем.
Всё больше озлобляясь, Алиса забыла об искренности и чистоте помыслов, что когда-то светились в её сердце. Гнев, как тень, сжимал холодными пальцами её душу.
Наступившая осень моментально забрала летнее тепло, окрасила небо в серый тяжёлый цвет и низко повесила облака. Дождь шёл день за днём, стуча по стёклам, словно напоминая о чём-то забытом.
Однажды, выйдя под дождь в надежде возродить утраченное волшебство, Алиса простыла и слегла с высокой температурой, кутаясь в одеяло. В болезненном бреду она умоляла о чуде, и оно к ней пришло в виде хрупкого создания, сотканного из серебристого сияния. Тонкие, прозрачные, словно из паутины света и утреннего тумана, крылья феи переливались на осеннем солнце, струящиеся волосы оттенка бледного золота колыхались в невидимом ветерке вокруг её лица.
— Смотри. — Словно колокольчик прозвенел голосок феи. — Как красиво!
Она протянула крохотный осенний букетик, усыпанный каплями росы. Алиса грубо отстранила виденье, отвернулась и закрыла глаза.
— Смотри, — снова прошептала фея, с трудом поднимая гроздь рябины. — Ягодки созрели. Они, как осенние рубины, можно нанизать на ниточку и будут бусы.
Алиса, не открывая глаз, раздражённо фыркнула:
— Что в этом красивого?
Фея охнула, прижав ладошки к щекам. Её свет дрогнул, как пламя свечи на ветру. Выпавшая из рук рябина, стукнувшись о стол, рассыпалась и запрыгала по полу красными мячиками.
— Во всём есть красота, — с грустью сказала фея. — Почему ты её перестала видеть?
Но Алиса уже погрузилась в беспокойный сон. Всю ночь она металась, сжигаемая жаром. И только под утро, когда первые лучи осеннего солнца коснулись подоконника, наступило улучшение.
Вкусный запах чая и яблочного пирога приятно защекотал нос. Алиса открыла глаза и увидела улыбающееся лицо бабушки. Такое родное и такое любимое. Первый глоток — обжигающе горячий, возвратил силы, и как будто влил саму жизнь.
— Очень вкусно. — Алиса с аппетитом откусила пирог — сладкий, с кислинкой яблок и хрустом сахарной корочки.
И вдруг её взгляд упал на стол. Там, в небольшой вазочке стоял букетик осенних цветов. Пёстрые астры смешались с жёлтыми головками хризантем, словно краски на палитре художника, гроздья рябины яркими огоньками горели на солнечном свету. Аромат букета заполнил каждый уголок комнаты терпкостью сентябрьского сада и свежестью нового дня. Алиса замерла. Потом тихо и с трепетом произнесла:
— А ведь правда… красиво.
В этот миг что-то внутри неё впервые за долгое время оттаяло.
Выздоровление шло быстро. Вместе с силами возвращалось нечто большее — внутренний покой и ощущение радости. Каждый день приносил что-то давно забытое в восприятии Алисы, отвергнутое в пылу погони за мечтой. Она снова замечала красоту в простых вещах: шелест ветра в кронах деревьев, дрожащую на паутинке каплю росы. Вдыхала аромат осеннего сада и слушала тишину туманного утра. Сердце наконец-то улыбалось всей душой. Глаза, ещё недавно слепнущие от гнева и разочарования, снова увидели солнце таким же ярким, каким оно казалось раньше.
Утренний золотой свет струился по стене, превращая каждый кирпичик в драгоценный слиток. Алиса открыла глаза и поняла: сегодня — тот самый день, когда мечта коснётся реальности. Накинув на плечи платок, она выбежала в яблоневый сад. Среди жёлто-зелёных красок листьев алыми сердцами светились несобранные яблочки. Солнце, играя бликами на гладкой кожице плодов, делало их похожими на драгоценные камни. Алиса вдохнула свежий, пропитанный ароматами зрелых плодов тёплый воздух и засмеялась. Не громко, а счастливо, будто впервые за долгое время вспомнила, как это — быть искренней. Чистая радость наполнила её сердце.
И тогда она увидела его — на самой дальней ветке наливной плод, собранный из самого света. Яблоко сияло, окутанное золотым ореолом утра, брызгами солнца играли капли росы на его гладкой кожице. Алиса протянула руку — не чтобы сорвать, а прикоснуться.
В это мгновение всё замерло, и даже ветер перестал дышать. И из самого центра её счастья — из искры чистейшего восхищения, из мгновения, когда сердце забыло о желаниях и просто радовалось — родилось чудо. Крошечное сознание, рождённое верой, а не требованием, обрело форму. Тонкие, невесомые крылья, рассыпая серебряную пыльцу, сделали свой первый взмах. Фея, сверкая яркой звёздочкой, упала в ладошки Алисы. Не вызванная гневом, не вызванная силой — а рождённая в момент, когда мир снова стал прекрасным.
— Смотри. — Алиса подняла руки к солнцу, чтобы новая фея увидела прекрасный мир, в котором теперь будет жить. — Какая красота!
Фея улыбнулась — вокруг неё вспыхнули искорки. Не яркие, не ослепительные, а мягкие, как осеннее солнце. И в этот миг Алиса поняла, чудо не приходит по требованию. Оно приходит, когда сердце перестаёт дрожать от нетерпения и просто начинает видеть красоту мира и радоваться.

Казалось бы, общая беда должна сплотить людей, заставить вместе искать решение — но человечество устроено иначе. Когда новостные ленты запестрели срочными заголовками о том, что Солнце готовится стать сверхновой, на всех континентах вспыхнули гражданские войны. Никто не мог предсказать, когда точно звезда испепелит всё живое, — но люди, как всегда, нашли повод схватиться за оружие, а не за поиски спасения.
***
Рия очнулась в кромешной темноте, едва дыша от холода. Нащупав дрожащими руками маску, она несколько минут жадно глотала живительный кислород, пытаясь прийти в себя. Последнее, что помнила, — отец, суетливо прижав её к себе, заталкивает в тесную техническую комнату и со слезами на глазах закрывает дверь. Потом — небольшая тряска, приглушённые голоса, нарастающий пронзительный свист… и наконец, темнота.
Рия включила фонарик на плече комбинезона. Тусклый луч скользнул по серым металлическим стенам, выхватывая из мрака стеллажи с контейнерами, ящики и канистры, аккуратно расставленные вдоль периметра. Подняться удалось не с первой попытки: ноги не слушались, тело ломило. Опираясь на холодные полки, Рия с усилием встала, сделала несколько глубоких вдохов, чтобы успокоить дыхание, и лишь потом открыла вакуумную дверь.
Длинный корабельный коридор тонул в непроглядном мраке. Ни одной горящей лампы, ни одного мигающего индикатора. Даже аварийные неоновые ленты на полу — те самые, что должны светиться ярко в любой ситуации, — едва мерцали. Стараясь не шуметь, девушка шагнула из тесного помещения в безмолвную тьму.
«Неужели система жизнеобеспечения отказала?» — пронеслось в голове. Борясь с холодом, пробиравшим до самых костей, Рия бежала к капитанскому мостику. На пути — обзорный зал с громадным прозрачным куполом, открывающим вид на безграничную даль космоса. Но что это за тёмные силуэты в полумраке? «Люди!» — сердце заколотилось от внезапной ослепляющей надежды.
В следующее мгновение эта надежда разбилась вдребезги, осыпавшись осколками под ноги. Рия увидела стеклянные глаза, устремлённые в звёздную пустоту. Её сдавленный крик увяз в холодной тишине, и она инстинктивно отшатнулась, натыкаясь на стену. Зал забит мертвецами! В шикарных костюмах и сверкающих бриллиантах, они вальяжно восседали в креслах, полулежали на кожаных диванах — словно роскошный приём был в самом разгаре. Все сильные мира сего, заплатившие огромные деньги за спасение, мертвы. Ни ран, ни следов борьбы. Лишь необъяснимый, зловещий ледяной покой.
Рия схватилась за голову. Волна страха ударила под дых, согнула пополам и подкосила ноги. Она попятилась к стене, не в силах оторвать взгляд от застывших фигур, и продолжала беззвучно кричать. Ей повсюду чудилось движение: мертвецы шевелятся, смотрят на неё потухшими глазами, тянут из темноты бледные руки.
Сознание не сразу помогло справиться с шоком. Когда внутренний крик наконец иссяк, Рия выползла из огромного склепа и закрыла вакуумную дверь. За ней — смерть, перед ней — пустота.
— Что делать? — беззвучно прошептали губы.
Капитанский мостик! Связаться с планетой!
Мысль яркой вспышкой подстегнула к рывку. Шаги эхом отражались от металлических стен, догоняли и выбегали навстречу. Словно все мертвецы вырвались из зала и теперь несутся за ней по пятам — и чем быстрее Рия бежала, тем громче и многочисленнее становился их невидимый строй.
Капитанский мостик пуст. Всего несколько кнопок на консолях горели ярким светом, привлекая внимание. Девушка подбежала к пульту связи. Но пульт оказался бутафорией. Экраны — имитацией.
Выходит, «Ковчег Жизни» не создавался для спасения.
Тогда для чего?
Рия подошла к большому иллюминатору и посмотрела на Солнце — такое маленькое и тусклое. Кто вообще решил, что оно должно стать сверхновой?
Внезапное движение в чёрной пустоте привлекло её внимание. Звёзды поплыли, исказились — и в следующее мгновение рядом с «Ковчегом» возник ещё один корабль. Совершив плавный облёт, он пристыковался к правому борту. Не думая об опасности, Рия бросилась навстречу прилетевшим.
Шлюз с шипением открылся, впуская человека в чёрном скафандре. Лучи фонарей на его шлеме выхватили из полумрака фигуру Рии — радостно улыбающуюся и отчаянно дрожащую от холода.
— Вы за мной? — прохрипела она.
Вошедший замер, но даже через его непроницаемый шлем читалось явное недоумение. Он медленно откинул забрало, устремив цепкий, изучающий взгляд на Рию.
— Ты кто? — Ровный голос без тени тепла эхом разлетелся по кораблю.
— Рия. — Она сделала шаг вперёд, протянув руку для приветствия, которого так и не последовало. — Отец спрятал меня здесь, чтобы спасти. Денег, заплатить за место, у нас не было, и счастливый билет не достался.
— Денег? Билет? — Молодой человек с непониманием смотрел на девушку.
— Но это и к лучшему! — Она говорила быстро, с надрывом, пытаясь достучаться до незнакомца. — Все, кто был на борту, мертвы! А сам корабль — сплошная подделка.
— Что ты несёшь? — Гость нахмурился, слегка скривив губы.
— Корабль не может лететь. Здесь ничего не работает! — выпалила Рия. — Кто вы? Как вас зовут? — спохватилась она.
— Саймон Бёркс. Можно просто Сай. — Молодой человек наконец пожал её ледяную ладонь коротким, формальным движением. — Журналист. Где пассажиры? Команда?
— Пассажиры в обзорном зале, но они мертвы. Команду я не нашла.
Сай уверенным шагом двинулся к запечатанному помещению, бегло окинул взглядом зал, заполненный трупами, и молча закрыл дверь. Тревожить мертвецов — плохая примета. Рия удивилась отсутствию эмоций на его лице. Ни ужаса, ни сострадания не мелькнуло в тёмных глазах — лишь ледяное спокойствие.
— Прекрасно. Просто идеально! — прошипел Саймон, большими быстрыми шагами направляясь к шлюзу. Рия, как собачонка, бежала рядом, судорожно потирая плечи. — Пять кораблей построил, значит! Пять «ковчегов»! Тебе конец!
Внезапный сигнал тревоги заставил его остановиться.
— Неопознанный корабль приближается из гиперпространства, — раздался металлический голос из динамиков скафандра. — «Ковчег жизни» взят на прицел. Рекомендую покинуть корабль и произвести расстыковку.
Сай резко обернулся к иллюминатору. Его лицо исказилось не страхом, а чистой, неподдельной злостью.
— Уничтожаешь улики? — хмыкнул он, и в глазах вспыхнул азарт. — Думаешь, это меня остановит? Как бы не так! Я всё записал. Этот репортаж станет твоим крахом! — Взгляд скользнул по дрожащей девушке, задерживаясь на ней на мгновение дольше, чем нужно. — Да ты ж совсем замёрзла!
Рия кивнула, слишком обессиленная, чтобы говорить.
— Идём со мной, если хочешь жить. — Сай показал на шлюз. Рия, едва улыбнувшись, упала без чувств в его руки.
Очнулась она от ощущения тепла, завёрнутая в одеяло с подогревом и с кислородной маской на лице.
— Где я?
— А, проснулась! — Сай протянул кружку. — Держи. Горячий бульон. — Он без лишней нежности, а просто потому, что так надо, помог Рии снять маску и устроиться поудобнее.
Обжигая губы и язык, она жадно пила тягучую жидкость. В этот момент ничего на свете не было для неё вкуснее этой живительной теплоты.
— Так, давай, рассказывай, что произошло? — Голос Сая прозвучал мягко, но с отчётливой ноткой нетерпения.
Рия заговорила торопливо, сбиваясь и начиная снова. Сай не просто слушал — он впитывал каждое слово, изучал каждую черту её лица, проверяя историю на подлинность. После новостей о том, что их Солнце станет сверхновой, планету охватила паника. Начались гражданские войны, уничтожившие половину населения. Остановил весь этот хаос Ван Рихо — миллиардер, предложивший построить «Ковчеги Жизни». На первый, для обычных людей, места распределялись по жребию. А вот второй… Второй корабль — для избранных, тех, кто мог заплатить. Очень дорого заплатить. Отец Рии обслуживал второй ковчег и незаметно провёл дочь на борт в надежде на её спасение.
— А где же первый корабль?
— Наверное, улетел на Орсу, как и планировалось, — пожала плечами Рия.
Сай пристально на неё посмотрел.
— Галактический Союз, узнав, что ваша звезда скоро станет сверхновой, организовал спасательную операцию, — произнёс он, намеренно растягивая слова и внимательно наблюдая за реакцией девушки. — Корпорация Тарелла Дарри получила заказ на пять кораблей для эвакуации всего населения. Всех. Без исключения.
Рия покачала головой.
— Ничего о Галактическом Союзе я не слышала. Эвакуировали только несколько тысяч счастливчиков. Ну и богачей на том корабле. — Она кивнула в сторону.
— Как же так? — Сай провёл рукой по волосам. — Это величайшее преступление в истории! — Он быстро соображал, оценивая масштаб сенсации. От неожиданно возникшей мысли глаза его хищно сверкнули. — Так! Мы запишем интервью. Я помогу тебе рассказать правду всей галактике. Ты единственный свидетель не просто крупнейшего мошенничества, а геноцида целой планеты.
***
Саймон без стука вошёл в кабинет сенатора, развалился в большом кожаном кресле и натянуто улыбнулся.
— Саймон Бёркс! Что ты себе позволяешь, поганейший журналистишка? — рявкнул хозяин кабинета не своим голосом.
— На вашем месте я бы не спешил с оскорблениями, сенатор Вейс, — спокойно парировал Сай. — Проверьте почту. Уверен, нам есть что обсудить.
Следующие двадцать минут в кабинете стояла гробовая тишина. Сенатор, бледнея, смотрел на монитор и слушал рассказ Рии.
— Этого не может быть, — наконец выдохнул он. — Тарелл отчитался об успешной эвакуации всего населения! Его корабли-ковчеги, по договору с сенатом, должны пополнить гражданский флот.
— Нет никаких кораблей. И спасённой планеты тоже нет. — Саймон встал. — Зато перед вами открываются поистине грандиозные перспективы.
— О чём ты?
Саймон уже чувствовал себя хозяином положения.
— Теперь у вас есть идеальный рычаг давления на могущественную корпорацию Галактического Союза. Тарелл пойдёт на всё, лишь бы скрыть правду. — Сай налил в бокал виски и вальяжно развалился в кресле. — А Ван Рихо вообще не позавидуешь. Он заложник обстоятельств, у него не останется выбора, кроме как подписать всё, что вы положите перед ним. Например, пакт о присоединении к Союзу. — Сай сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом. — Планета Орса, куда переселились беженцы, находится в системе звезды RP-47H. Система стратегически ценная, к тому же глубоко в имперском секторе и граничит с нами, — чеканил он каждое слово, излагая план. — Представьте: вы отхватываете у Империи лакомый кусок без единого выстрела, просто подложив бумагу тому, кто ради собственного спасения подпишет что угодно.
— Да. Да. — Сенатор прищурился, складывая в уме разбросанный Саймоном пазл. Комбинация, действительно, выходила очень выгодная. И главное, вовремя. — А тебе-то что с того? — спохватился он.
Саймон захохотал.
— Деньги. — Он сделал большой глоток, поставил бокал и, глядя в упор на Вейса, добавил: — И правительственный медиахолдинг. Хочу быть тем, кого цитируют остальные.
Вейс усмехнулся.
— Это всё можно устроить, но проблема…
— Нет никакой проблемы, сенатор. Все записи — наши беседы, интервью с девушкой, переговоры с Тареллом и Рихо — будут храниться у нас обоих. Как гарантия… нашей внезапной дружбы. Вы совершите для Союза то, что не смог сделать ни один министр, а я — стану вашим голосом в новостных лентах.
— Девушка…
— Я разберусь, — безапелляционно отрезал Сай.
***
Сенатора Вейса повсюду встречали овациями. Ещё бы! Присоединить к Союзу значимый сектор Империи без военного вмешательства — такая победа навсегда останется в учебниках истории! Полученным преимуществом он воспользовался по максимуму, и теперь кресло главы Союза виделось Вейсу не призрачной мечтой, а законной следующей ступенью.
Его главным рупором и информационной поддержкой стал Саймон Бёркс. Через созданный им медиахолдинг сенат публиковал новости и законы, формируя реальность. Из рядового журналиста Сай превратился в официальный голос власти. Его слово стало единственной истиной, не терпящей ни возражений, ни альтернатив.
***
Приземлившись на Вортуне-283, Саймон не спешил покидать корабль. Он задумчиво смотрел на острые пики тёмных скал, окаймлявшие посадочную площадку, и на зияющий, как беззубый рот, вход в пещеру. Совесть иногда терзала его, но Сай давно научился игнорировать её жалящие уколы. Пустота в душе стала настолько плотной, что даже самая яркая искра гасла, так и не успев разгореться.
За пыльной стойкой в приёмной мужчина в потёртом комбинезоне что-то записывал в тетрадь.
— Мистер Бёркс, — кивнул он, бросив на гостя усмехающийся взгляд.
— Я привёз остаток оплаты. — Сай злобно зыркнул.
Мужчина прокашлялся.
— Сто лет, значит? — В его голосе слышалась привычная издёвка. — Опасный свидетель?
— Скорее… страховка. — Сай положил карту на стойку, но, когда администратор протянул руку, накрыл её ладонью. — Гарантии анонимности?
— Мистер Бёркс, мы — нелегальное криохранилище. Анонимность нужна прежде всего нам самим.
Сай провёл картой по стойке, оставляя блестящую полоску в пыли. Он медлил, будто решался на последний, неотвратимый шаг. Администратор вопросительно смотрел на него, нетерпеливо постукивая ручкой.
— Могу увидеть? — наконец выдохнул Сай.
— Прошу. — Мужчина сделал гостеприимный жест в сторону двери, предусмотрительно забрав карту. — Капсула 152. Слева от центральной аллеи.
В холодном полумраке пещеры зелёные огоньки индикаторов мерцали глазами незримых стражей. Саймон быстро нашёл нужную капсулу и остановился в нескольких метрах, словно наткнувшись на невидимую преграду. Сделать последние шаги стоило ему огромных усилий. Он буквально заставлял себя двигаться, борясь с внезапной слабостью в ногах.
Белый корпус капсулы покрывала серебристая вуаль пыли. На небольшом мониторе разноцветными графиками вычерчивались показатели жизнеобеспечения. Сай аккуратно смахнул пыль с прозрачного стекла и виновато улыбнулся, вглядываясь в лицо сладко спящей Рии. Он молчал. Просто стоял и смотрел на девушку, которую спас. Которую предал. Которую превратил в товар.
Сай прижал ладонь к ледяному стеклу, словно просил прощения, искал оправдания, говорил, что не мог поступить иначе. Внезапно его глаза наполнились жгучими слезами, и он поморщился от досады на собственную слабость. Сквозь влажную пелену ему показалось, что губы Рии дрогнули в насмешливой ухмылке.
Сай резко отдёрнул руку, будто обжёгся. Отрывисто смахнул несуществующую пыль с ладони и, не оглядываясь, зашагал прочь.

Номинация »ПРОЗА» на XVI Международный Грушинский Интернет-конкурс 2026 года
Константин Столичный.
Рассказ.
Бессрочные даты.

2024 год. Москва.
Сегодня – прекрасный день. Один из любимых праздников Константина.
У него - День Рождения -26 февраля.
Да, День Защитника – позади, и эти две даты очень ему очень приятны и близки.
Уходя в 1990 году в армию - он давал присягу Союзу Советских Социалистических Республик. В 92- м – пройдя службу в Морской Авиации, на Тихоокеанском флоте, Константин, возвратился в Москву, и уже, - в Россию.
Эти мысли - почему- то, именно сегодня, нахлынули на него.
Празднование было в разгаре – как всегда традиционный большой стол, (который именинник сам лично смастерил на своей даче), жена, дочь, внук и друзья – все те, кто был ему близок.
Застолье шло своим чередом, чередуясь паузами для перекуров.
- Пойдём, подышим – предложил его старинный товарищ и лучший друг,- Николай.
- Пойдём, только накинь куртку – всё же февраль.
Два друга вышли на балкон. Вечерняя Столица переливалась множественными оттенками, свечением витрин, лучами от фар автомобилей, блеском на снежном покрове…..
- Мы ведь дружелюбный народ – произнёс Николай.
- Да, но к чему - ты это?
- Да просто неугомонная Европа…. Знаешь… Достали…
- Что на тебя, именно сегодня, нахлынуло?
- Да – сейчас, ехали к тебе на такси, а по радио говорят: « Мол – сносят в Риге памятники, которые были установлены в честь героев - погибших во время Великой Отечественной. Знаешь – обидно и больно…
- Прибалты всегда считали себя «чужаками» и при Союзе…
- Конечно, понятно и тем более на них давят постоянно – но всё же – мы их освобождали, а они…
Константин вспомнил своего деда, в честь которого - его и назвали. Ведь дед погиб в 44 –ом в Латвии. Ему стало горько. Что- то в этот момент в нём отозвалось, и возник мостик между временем настоящим и прошлым.
- Ты иди, Коль, - поддержи компанию, я чуть позже.
Константин, смотря в окно, вдруг представил, что всего этого могло бы и не быть. .. Его любимой жены, дочери, внука, который так любим дедом… Да и его самого – тоже могло бы не быть… От таких мыслей – появилось желание – что- то сделать, отреагировать на то, о чём рассказал друг, не молчать, действовать….
Празднование подходило к своему завершению – гости постепенно расходились…. И вот они вдвоём – Константин и его заботливая и любимая жена…. Она устала. Именинник – решил взять на себя – помывку посуды и наведение порядка….
Ольга налила себе чаю и с чувством благодарности наблюдала за мужем - который с лёгкостью перемывал посуду на кухне.
- Дорогая, я должен поделиться с тобой кое- чем….
- Как то загадочно. У тебя опять какая-то идея по благоустройству на даче?
- Нет. Тут вопрос серьезный и неотлагательный.
- Ты меня пугаешь….
- Мне нужно поехать в Латвию, на могилу к деду – хочу побывать там и воздать почесть. Понимаешь, эти солдаты – они ценой собственной жизни – даровали нам то, что мы имеем сегодня.
- Да, но… Погоди, так всё неожиданно. Я тебя понимаю….
Пауза продлилась не более минуты.
- Ты прав… Надо ехать… Я тебя поддержу. Только к чему такая срочность?
- 12 апреля – день его Рождения, надо успеть к этой дате…
- Тогда надо срочно заниматься документами.
- Да…. Я поеду один, сама понимаешь… Мало ли - что…..
На следующий день - было воскресенье. Созвоны с руководством по личным мобильным… Получение, у них, разрешения на отъезд. Разговор с дочерью…
Мысли были построены только на результат.
Поход в посольство за получением визы - был запланирован на предстоящую неделю.
Итак, вторник - в посольстве Литвы решили дать визу только на три дня. В начале – спрашивали о цели поездки, согласовывали, затягивали решение, но всё же, в результате – утвердили. Виза с 11 по 13 апреля получена.
Москва . 11 – апреля.
Константин вылетел из Шереметьево около 6 часов вечера.
Прямых авиарейсов до Риги – нет. И он провел в пути около 13 часов с пересадкой в Армении.
Самолёт прибыл в Ригу около 7 утра.
В аэропорту – он, показал - таксисту адрес села, где должен был захоронён дед. Тот согласился его отвезти. До места прибытия оставалось километров- 7-8 и тут неудача – прокололся баллон колеса. Таксист сетовал и переживал, сказав, что замена на запаску займёт минут 30-40. Константин ответил, что пройдётся оставшийся путь пешком и рассчитался с водителем.
Отойдя от такси на приличное расстояние – он почувствовал, что становиться жарко. Он снял свитер, положа его в свою дорожную сумку – остался в одной своей футболке с надписью – «С.С.С.Р.»…..
Он шёл вдоль дороги, как вдруг, чуть обогнав его, притормозил открытый джип. Компания молодых людей явно была не очень довольна тем, что турист странствовал в футболке с такой надписью. Сразу догадался, сейчас будет диалог…. Понимая причину остановки этих бритоголовых, лихих отморозков, он знал, что они ему «предъявят». Пойдя в мыслях дальше, он также осознавал, что не сможет терпеть их наглости и ударит первым, как учил, его, тренер по боксу. Заслуженный мастер спорта Советского Союза - Егор Семёнович Голованов – говорил, что если драка неизбежна, и ты прав, - бей всегда - Первым. И Константин, уже, был готов к этой «схватке» и стук в висках – был подтверждением, что он - всё равно их дожмёт, он пойдёт до конца, даже если их было бы в два раза больше, а он один….
Не известно, чем бы это могло закончиться, но проезжающий рядом патруль остановился у джипа для проверки документов. Парни вели себя явно агрессивно - и скорее всего, у них, было, не совсем всё в порядке - с законом.
Добравшись до села – Константин зашёл в местный магазин с целью купить воды. Во рту пересохло, и ему необходимо было - пополнить водный баланс. В магазине было несколько покупателей, видимо из местных жителей. Об этом говорил их внешний вид, да и в целом набор тех продуктов, которые они набирали в свои котомки. Подошла очередь Константина. Он попросил воды. Продавец, не скрывая раздражения, женщина лет 50 – ответила:
- Очень извиняюсь. Но у нас очень маленький запас продуктов, и мы стараемся обеспечивать, в первую очередь – местных жителей. Через 4 километра – там будет супермаркет. Вам лучше – туда.
Её глубокий акцент и неприязнь – шли в параллели с её отношением к нам, к РУССКИМ и этим сквозило от неё, как из форточки в ветреную погоду……
Константин – вышел на улицу – солнце нещадно пекло. Он взглянул на часы - было начало первого. Вдруг, его плеча коснулась рука. Он обернулся. Перед ним стоял мужчина – пожилой, но крепкий. Визави протянул туристу литровую бутыль с водой. Константин жадно поглощая воду – думал: как- то странно… Почему этот старик решил его выручить. Утолив жажду - Константин спросил:
- Спасибо Вам. Сколько я Вам должен?
- Пустяки. Вы видимо приезжий? Я понимаю из России?
Константин обратил внимание, что у нового знакомого практически не было акцента, почти Столичный диалект.
- Да. Я здесь по личному вопросу.
- Возможно – смогу быть полезным.
Вежливость этого местного аборигена с одной стороны была приятна, с другой настораживала.
- Меня интересует местное кладбище. У меня там должен быть захоронен дед.
- Я знаю все захоронения у нас. Как величали деда?
- Константин. Константин Яковлевич Лесников.
Тут произошло, то - чего внук, вышеупомянутого солдата не ожидал.
Старик – пуская слезу и пристально, как бы изучая всю анатомию, напротив стоЯщего – спросил:
- А, ты, мил - человек – из какой Российской Губернии?
- А с какой целью – Вы интересуетесь?
- Ты, сынок – не тревожься – от меня плохого не жди…..( он улыбнулся – как- то по доброму, будто,- узрев во мне что-то родное)………….
- Я- из Москвы….
- Ладно, садись в коляску, - он указал на неподалёку стоящий мотоцикл «Урал»…
- Поехали…
- Как? Куда?
- Туда - зачем ты приехал!!…. Я тебе всё покажу!!… Здесь неподалёку… Одень шлем и не будем терять время
Настойчивость и непоколебимость местного - возбудила интерес Константина а его настороженность с каждой минутой таяла, и чувство ему подсказывало, что он,- на правильном пути. Он сел в мотоциклетную коляску и они, уже мчались туда, где будет открыта тайна, о которой старик давно мечтал поделиться….
День был солнечный. Ясная погода, без ветра - благоволила, т.к. дорога при подъезде к кладбищу – была грунтовой. В распутицу – здесь, на мотоцикле им бы проехать не удалось…
Добрались минут за семь - восемь. Провожатый, довольно бодро, для его лет, освободился от седла мотоцикла. Константин старался быть проворным - и это ему удавалось.
Зайдя через центральные ворота, прошли вглубь метров 300. Сельские кладбища практически никогда не охраняются. Да и потом зачем? Вход свободный, кому как удобно, для посещения.
На кладбище, помимо них - было ещё пару посетителей, которые были в своих заботах, каждый при своём участке.
Подойдя к захоронению – Кестус-( так было имя человека, который после смерти родителей стал приглядывать за могилой деда Константина)- указал на могилу.
Константин был ошеломлён. Могила имела ухоженный вид. Свежеокрашенная оградка небесного цвета - блестела, отражая наконечники в виде куполов в золотом цвете. На могиле лежали цветы. Всё было аккуратно прибрано…. Была надпись на памятнике» Константин Яковлевич Лесников – 1904- 1944» И ещё ниже: « Тому, кто подарил нам – Жизнь»
- Скажите, а кто ухаживал всё это время за могилой?
- Давай присядем. Ведь лавочка здесь для этого и есть.
Они присели. Кроны деревьев прятали их от солнцепёка - день был в разгаре.
- В 44-ом - моя мать была беременна - мной. У нас на селе остановился полк и солдаты были расквартированы по домам местных жителей. Твой дед – был прикреплён к нашему дому. В один из утренних дней – отступавший корпус немцев напал на наше село. Завязалась перестрелка. Силы немцев значительно превосходили наших солдат. И они, практически все полегли, защищая село. Как рассказывала мать - шёл четвертый день неравной схватки. Один из гитлеровцев – проник к нам во двор. И тут произошло то, что меня поражает - всю мою жизнь…… Фриц направил автомат на мою мать, а твой дед – Константин загородил её собой, спася тем самым жизнь и моей матери и мне. Меня и назвали, как бы близко к его имени – Кестус.
- Так Вам- 80 лет?
- В следующем месяце, если доживу….(улыбнулся)
- А твой дед был рождён ровно- 120 лет назад.
- Да, сплошные круглые даты.( Константин задумался)
Кестус в приподнятом настроении:
- Кстати - сегодня – ещё одна круглая дата
- Какая?
- Ну братец - ведь сегодня – 12 апреля- День космонавтики. Юра совершил полёт ровно – сколько лет назад? Посчитай….
- Да 1961 год…. Получается ровно – 63 года назад – наш Советский парень - первый в Космосе.
- Вот, сынок - такие вот дела. Давай-ка помянем твоего деда Константина, в честь которого – тебя так же назвали и воздадим почести – Русскому Солдату, который, таки сломал шею – этому Демону. У меня всё с собой в мотоцикле. Я схожу - принесу….
- Кестус – но ты ведь за рулём……
- Мне уже почти – 80 лет и мне нечего терять, а уж после сегодняшнего дня тем более. Я ведь, наверно и протянул столько, потому что постоянно ждал этой встречи - я всю жизнь надеялся, что такая встреча состоится. И потом - мы не будем уповать на случай, и не будем нарушать закон…… Тебе, мы - вызовем такси, и ты меня подбросишь до моего дома - по пути в аэропорт. А свой « Урал»- я здесь, около кладбища, и оставлю - завтра заберу…. Как тебе такой план?
- Отличный Ход…..
- А самое главное – помянуть Героев – это не грех – а счастье, дарованное нам. Они подарили нам Жизнь, ценой собственной…. Так что, я в неоплатном долгу у Русского Солдата..
« Помянули, горькой - по аортам, нутру
Вспоминая – Героев былых
Что оставили – нам,- на Небе Звезду
Чтобы память не гасла в Живых»…

1) От диагноза до решения

От диагноза до решения — выстилается тропка бессонницей, уговорами и сомненьями, компромиссами с собственной совестью.

От агрессии до принятия — заполняешь пустоты звенящие, задыхаешься в новых реалиях, от советов незваных прячешься.

От неверия до бессилия — собираешь в копилку бережно лица, песни, тихие сны ее. Те, что больше не будут прежними.

В незнакомца из сына и дочери превращают забавы нейронные. Ты ничем не сможешь помочь ей: ни любовью, ни миллионами.

Разрезаешь судьбу навигатором — беспощадно по сердцу и памяти. И безмолвие пансионатное в твоих днях неизбежно зеркалится.

2) Это лето меня опекало

Это лето меня опекало.
Золотило закаты и кудри,
Разливало янтарь по бокалам,
Я ему доверяла кинцуги.

Обнимало медовым рассветом
Полусонные окна веранды,
Составляло искусно букеты -
Терапия июльской лавандой.

Присылало мне солнечных зайцев
Разгонять полуночные мысли.
Онемевшие кончики пальцев
Согревало песком золотистым.

Украшало браслетом запястье
Из Селеной подаренных нитей,
Босоногим веснушчатым счастьем
Танцевало под ласковым ливнем.

Добавляло изыска эспрессо
Канителью тончайших молний,
Унося за Мысхако, над лесом
То, что хочется больше не помнить.

3) На подушке утром все больше волос

На подушке утром все больше волос, сто-пятьдесят – пугающе много. Бояться расчесок и навредить, бесконечно терпеть вопросы, молчать, никогда не ныть.

Больницы, анализы, бланки шуршат, доктора исключают Эпштейна-Барра, волчанку, а рядом жестокость тетек и дядь, неприкрыто-дотошная, жалкая.

В беспокойные подростковые точно знать, что снится на койках больничных детям. Уметь находить, что отвечать достойно наглым и надоедливым.

Испугаться ухода папы на несколько лет, принять, простить и любить троекратно. Громко как дед за “Ростов” болеть и на рыбалку сходить за него. Обязательно.

Быть жизнерадостной и молчать, не поддаваться, любить, защищаться. Под софитов свет в белоснежном платье – и петь пронзительный вальс Афганский.

Фото — себя инопланетной, открыть, доверить, выпустить в люди. Взрослеть и спорить только по делу. Вырасти в чудо.

Собирать корзины из орхидей, но купить букетик бабули на Маяковской. Затаскать на футболке до дыр Кобейна, взахлёб цитировать Фиму с Гоцманом.

Взлетать не взмахом игривых ресниц, а с усилием, рвущим вены. За прощением к маме с тату-эскизом в диалоге с собственным телом.

За час из гордой Дейнерис меняться в дерзкую рыжую Пеппи, и в каждой из них собой оставаться. Той, кого любят цветы и дети.

Измена

Я плакала, плакала, плакала…
Потом вены гладила бритвою,
Они – плевались, а я – икала,
И головой все качала завитою...

Потом инстинкт повел к холодильнику.
Целовалась я час с бутылкою.
Стала дерзкою, наглою, пылкою
И соседа взяла в собутыльники.

Он меня на диван понес Жалости
И подушку подал Участия,
А потом разобрал на запчасти,
Смазав страстью, для нового счастья.

Каждый винтик, губами, вкручивал,
Собирал, до утра, старательно...
И обида ушла окончательно...
Шторм, губительный, миновал...

Утонем вместе

Утонем вместе и на дне,
Губами синими касаясь,
Мы возликуем в тишине,
Что с миром мрачным попрощались!

В долину тины... На века...
Стога волос сплетутся вольно...
– Спасибо сводница-река!
– Под твоей властью так покойно...

Гляжу на гладь воды, там в глубине
Лежит утопленница в неге,
И путаются рыбки в бахроме
Ее волос раскинутых по тине.

Скольженье светлых рыбок вместо дум
Круженье их свободно и безвинно ...
Глаза прикрыты, легкий, тихий шум
И вот течение открыло их бесстыдно!

И я любуюсь взглядом в хрустале
Прозрачных струй,
Мы видим с ней друг друга.
О да, теперь нашла ты друга
И слушателя участи своей ...

Обжорство красотой

Хочу пирожное губ
С суфле зубов,
Чтоб пригубив, потек на зуб
Джем языков!

Хочу я пудинга грудей
С вином сосцов.
Гурман я плоти и страстей,
В изыске слов.

Чревоугодник кутежа,
Любовных игр …
Икра с шампанским куража –
Вот мой кумир!

Я сладкоежка красоты,
Фривольных поз!
Люблю десерты наготы,
Дарю им тост!

Гарсон интрижек и утех –
Неси меню.
Салат под юбкой, блуд и смех –
Подай к столу.

Обжорство, пьянство красотой –
Мне все воздаст!
Путь пресыщенья наготой
Мне мудрость даст!

Путь пресыщенья наготой
Мне мудрость даст!

У ОКНА

Закружила метель, запорошила,
Застелила постель серебром.
Ты такая сегодня хорошая,
Моя зимушка за окном.

Я смотрю на тебя, не нарадуюсь -
На хрустальные кудри берёз,
На синичек следы шедевральные.
Мне умильно, ей богу, до слёз,

Наблюдать за шальными прохожими,
Что не видят, как я с высоты.
Потому что, под носом, похоже,
Не увидишь такой красоты.

Как луна, фонарём над осиной.
Как сосульки играют в пинг-понг
Мириадами звёзд в небе синем,
Как бездонное море в шторм.

Как сверкающим снежным веером
Обмахнулась зима уверенно.
Замела случайных прохожих,
На живые сугробы похожих.

Наблюдать за этим смешно,
Как в хорошем немом кино.
Я, пожалуй, налью себе чаю,
И ещё у окна поскучаю.

Закружила метель, запорошила,
Застелила постель серебром.
Ты такая сегодня хорошая,
Моя зимушка за окном…

ЖИТЕЙСКИЙ ШТОРМ

Как парус и ветер,
Как волны и море,
Нужны мы друг другу
И в счастьи и в горе.

И штормы бывают,
И рифы встречаются,
И страсть остывает,
И силы кончаются.

И твёрдая палуба
Зыбкою кажется.
А значит нам, стало бы,
Стоит отважиться,

Спустив паруса,
Чтобы их не порвало,
Достать два весла,
И начать всё сначала.

Сомнения всуе оставить,
Ликвидировать течь,
И лодку на берег направить,
На вёсла сильнее налечь.

Не так это сложно -
Грести как и прежде.
И даже, быть может,
Поверить надежде,

О том, что закончится
Шторм в океане.
И берег появится
Где-то в тумане.

И вот не напрасно
Рассвет наступает.
Я вижу прекрасно,
Как волны стихают.

И берег с причалом
Рукою подать.
Начнём мы сначала
Судьбу создавать.

Не дав океану
Наш пыл поглотить.
Ничто не заставит
Нас меньше любить.

И наши ошибки,
И наши проклятья.
И будут улыбки,
И будут объятья.

Светило лучами
Согреет наш дом.
И будет, как прежде,
Всё солнечно в нём.

ВЫПУСКНОЙ

Весенний город встречал рассветом
Вчерашних школьников.
И, в ожиданьи лета,
Наш шумный выпускной уже окончен,
Но мы не расстаёмся с этой ночью.

Распускалась в городе сирень,
Растворился утренний туман,
Закрутила нас как карусель
Эта сумасшедшая весна.

Мы в парках, на бульварах и в садах
С друзьями провожаем эти дни.
Мы взрослые, с улыбкой на губах,
И лентою атласной на груди.

Так первая любовь обманет нас,
Случайным поцелуем
В школьном вальсе.
Мы счастливы, и может вот сейчас,
Становимся взрослей в порыве страсти.

Вот солнце обнажило тополя,
Я знаю, что наутро самолёт,
Мы разлетимся сразу кто-куда.
И встретимся здесь снова через год.

Распускалась в городе сирень,
Растворился в воздухе туман,
Спряталась за облаком луна,
Наступает первый взрослый день…

В то время, когда космические корабли бороздят просторы Вселенной, люди на Земле… поют! И самая поющая страна на Земле – наше Отечество. Старшие поколения поют военные песни - «Землянку» и «Смуглянку»… Следом за ними звучат песни кино – «Когда любовь придет, не знаю…», «Старый клён», «На тот большак, на перекрёсток…»… Поколение молодых дедушек поёт «О чем поёт ночная птица…» и «Я сажаю алюминиевые огурцы…» а молодых родителей - «Бутылку кефира, полбатона…» и «Я свободен!…». Иногда слышится «Снова курю, мама» и даже «Напилася я пьяна…». О чем поёт основная масса современных подростков и «юношей бледных» разобрать трудновато – для этого нужны слова и мелодии, а их-то в современной песне найти нелегко, а если и слышно, то таким крохотным запасом слов и рифм, что можно и не
слушать – ничего не потеряешь…

И вдруг в эфире - вне времени и возраста – из кино же прилетает: «Ваше благородие, госпожа удача…», «Ты у меня одна…», «Если друг оказался вдруг…», «Что происходит на свете?...» и другие, совершенно особые песни, которые хоть и не звучат с утра до вечера в теле-радио-эфире, но вот уже много десятилетий объединяют буквально все поколения… Правда, поют их не все, а те, кому посчастливилось прикоснуться в жизни к особой культуре - песенной, поэтической, человеческой - к культуре Авторской, бардовской, «самодеятельной» песни - «думающей песни», как точно обозначил её один из основоположников этой культуры, этого жанра Булат Окуджава, чьи песни давно уже
стали частью жизни тех самых сопричастных счастливчиков...

В эпоху катушечных магнитофонов и виниловых пластинок, когда сопричастные начали заниматься Авторской песней, стали её не только слушать, но и разучивать, передавать «из уст в уста», записывать в песенники, исполнять, сочинять, выступать с ней, создавать вокруг нее братства, сообщества, фестивали, слёты, клубную жизнь, казалось, что так будет всегда. Но пришли трудные времена, а они оказались трудными и для песни – многие сопричастные временно отложили гитары и песенники, чтобы отдать силы выживанию. И они выжили. Но внезапно обнаружили, что следующие за ними поколения «потерялись в пути», их музыкальные пристрастия разошлись, причем так далеко порой, что даже не верится… И вот тогда оказалось, что если не «заниматься» той самой «думающей песней» с подрастающим на смену поколением, то оно как-то быстро и думать-то перестаёт, как перестаёт прилагать усилия к каким бы то ни было составляющим своей собственной жизни, потому что «а зачем?» – за них всё сделают старшие поколения – и школу закончат, и в институт поступят, и денег на развлечения дадут, и накормят-обогреют… А ведь накормить-то и согреть надо не только подрастающее тело, но и мозг, и душу – чем? Песней! Думающей песней!

И тут по всей стране появляются особенные люди, которые в разных степенях смысла «выросли на авторской песне», и им мало просто клубных встреч со своими сверстниками и единомышленниками, они приняли на себя груз заботы нести нашу песню дальше, наступающим поколениям, в среду детства – не просто знакомя с нею детей на школьных концертах, но и занимаясь ею с детьми и подростками: показывают аккорды, учат слышать слова и петь их, пропуская через свою душу. Кто-то из этих «миссионеров» Авторской песни преподаёт музыку в школах искусств и, пользуясь полномочиями, открывают своим ученикам целый мир Авторской песни, преодолевая при этом
высокомерное сопротивление апологетов классики.

Сколько их по всей стране, в разных уголках России? Десять лет существования Всероссийского детско-юношеского фестиваля Авторской песни «Зелёная карета» показали: имя им – легион! В школах, студиях, городских клубах, Домах творчества, творческих коллективах и объединениях, кружках и школах игры на гитаре - в сотнях городов и посёлков – тысячи взрослых особенных людей отдают свои силы, душу, время и жизнь «племени младому, незнакомому» ради того, чтобы с помощью «думающей песни» помочь им осмыслить свою собственную юную жизнь и жизнь предшествующих
поколений, вырасти думающими и чувствующими - хорошими людьми!

Летом 2021 года организаторы «Зелёной кареты» - Московский городской детско-юношеский центр авторской песни (в ГБУ ДО города Москвы «Центр творчества «На Вадковском») - предприняли успешную попытку подсчитать количество творческих коллективов и творческих объединений самого разного статуса, занимающихся по всей стране с детьми и юношеством Авторской песней, количество фестивалей и конкурсов, на которых поющие дети и их наставники представляют Авторскую песню широкой публике в регионах России: 116 творческих коллективов и 151 конкурсно-фестивальных площадок. Много это или мало на 17 миллионов квадратных километров страны и на 1117 её городов, на 85 т.н. субъектов Российской Федерации? «Конечно, мало!» - скажут одни, «Как здорово!» - скажут другие. Соглашусь и с теми, и с теми. Посокрушаюсь, что не всем детям так повезло, как в выше упомянутых эпицентрах событий. Порадуюсь, что всё-таки довольно много юного народу каждый год вылетает из этих гнёзд, неся собой на крыльях
по стране Авторскую песню.

Вот уже 10 лет скрипят – нет, поют! – по дорогам России колёса «Зелёной кареты» - сказочно-безразмерного транспортного средства, в котором удивительным образом умещаются множество поющих детей и подростков, школьников и студентов, а так же их наставников, по-отечески пестующих «молодую» Авторскую песню! В этом году этот многоголосый хор вливается в целое всероссийское движение детско-молодёжное движение авторской песни «Многоголосье», поддержанное на государственном уровне Президентским грантом. А если ещё и высшие силы помогут поскорее избавиться от пандемической напасти, то к весне наша «карета» докатится и до Москвы, где пройдут финальные события, которые сейчас подготавливаются на местах, в 18 фестивальных центрах по всей России. И тогда вновь соберутся в тесный круг замечательные люди со всей России с другими глазами – молодые люди всех возрастов, в чьих сердцах звучит Авторская песня!

И да, в этом году «Зелёная карета» посвящена проведению в Российской Федерации Года науки и технологий и приурочена к 60-летию со дня полета Ю.А. Гагарина в космос. И тут просто необходимо вспомнить, что когда наши космические корабли только начали бороздить просторы Вселенной, перед каждым новым полётом космонавты слышат бессмертное окуджавское: «Ваше благородие, госпожа разлука… чужбина… удача… победа!». А когда впервые в космос разрешили взять музыкальный инструмент, это была гитара! И первая песня, прозвучавшая на орбите, была наша, Авторская, и тогда весь Космос замер, услышав простые, такие земные слова Визбора: «Лыжи у печки стоят…»

--- Мне повезло ---

Мне повезло родиться в лучшие времена,
Загодя до и после того, что зовут «война»,
Почти что посередине века и мирных лет,
И это, конечно, в жизни оставило добрый след.

«Оттепель» и "застойные" - так их теперь зовут.
Некоторые доныне в тех временах живут.
И я из таких счастливцев – много ли надо нам? –
Глаза, как дитя, зажмурил, и вот ты уже там!

Речка бежит под кручей – топаем босиком,
Кыш из воды под вечер – радужка васильком.
Коленки горят зелёнкой, потерян ссадинам счёт…
А цыпки... Помните цыпки? Пописаешь – и пройдёт…

Лето, прощай, нам в школу! Рельсы стучат: «Домой!»
Смоем загар не скоро – он пригодится зимой.
В портфеле живут тетрадки , на шее шнурок с ключом…
Что там в судьбе маячит беззащитной свечой?

Нашему поколенью, что уж там ворожить,
Выпало высшей мерой в будущем пережить
Жернов Афганистана и перестройки лом,
Копоть на Белом доме и криминала зло...

Мир балансирует снова на острие войны,
Мне остается верить в неизбежность весны.
И превратился в крестик на шее шнурок с ключом...
Детство моё маячит – вечностью за плечом.

--- Расставание с новогодней ёлкой ---

....................... "И, как Христа, тебя сняли с креста..." (с)
....................... "За расставаньем будет встреча..."(с)

Не на кресте, а в ведёрке с водой
Ты завершила отмеренный век,
И не слезой, а прозрачной слюдой -
Свет сквозь ресницы опущенных век.

В блеске даров от библейских волхвов
Все эти дни новогодних надежд
Жаловала отпущеньем грехов
Умниц, глупцов, мудрецов и невежд.

Мироточила душистой смолой,
Запахом детства колола в носу,
Штопала вечной зеленой иглой
Наших душевных прорех самосуд.

Гаснет в ветвях свет мигающих ламп,
Пролит с небес вифлеемский нектар…
Но зеленеет на кончиках лап
Новых побегов божественный дар.

--- 118 километров ---

Кисейная простынка атмосферы
Окутывает барышню-планету,
И все-таки щита надежней нету
Вот этого тончайшего барьера.

И нет износа тонкой бумазее,
Она хранит и греет, как и прежде…
А Космос с вожделением глазеет
Сквозь дерзкие прозрачные одежды.

• 118 километров – от Земли до Космоса
• 118 км – для сравнения – от Москвы до Можайска

Кар, воро́ны, кар!

Кар, воро́ны, кар!
Мне язык ваш не понятен,
меньшие ль, старши́е ль братья.
Вот Огюст Пикар
с перебором был мечтатель,

а мне б – на ветку сесть,
с чёрного крыла подняться,
снегу белому отдаться,
не теряя честь
человеком называться,

и, подобно вам,
быть свободным от любого
понуждения и слова;
лишь по пустякам
зависть будет – только к совам,

что летят, как дым…
Кар! Чего умолкли, черти?
Вас слепит фонарь вечерний
или над моим
вы задумались реченьем?

Только мой язык
отроду вам не понятен,
да и, в общем-то, плевать вам
с этой высоты,
кто чего орёт некстати.

Чемоданное настроение

Чемоданное настроение –
улетаю на край вселенной,
но не млечной дорогой, а пепельной,
где все звёзды я сжёг, не жалея.

Переменою мест влекомый,
но приписанный телом к земле,
совершаю побег незаконный
в пространство на личной душе.

За незнаемые границы
улететь – лучше транспорта нет,
ведь душа – во вселенной птица,
и сама в ней отыщет свет.

Лишь бы на пограничном кордоне
не попался лихой контролёр,
у которого на погоне
нарисован зоркий орёл.

Ведь тогда на вопрос таможни
не смогу я солгать в ответ,
что везу всё, что только возможно,
погрузить за полсотни лет.

Вразумительно вряд ли отвечу
чем же здешний уклад не по вкусу.
Только было мною замечено,
что неверно здесь бьётся пульс мой.

Провожатых не нажил, и Бог с ним, –
откровения здесь не в почёте,
но полезны занятия боксом –
из нокдауна встать на счёте.

Не поймёт он, и будет жадно
копаться в моих вещах
и, устав, раздосадовано,
поймает на мелочах.

А багаж мой – чувства и рифмы,
уложенные в стихи,
покорёженные о рифы
здешних морей глухих.

Непогода (песня)

1. Вот, проходит ясный день, вот, проходит,
Солнце скрылось в облаках – к непогоде,
Затянуло небо всё облаками,
Что же будет, что же будет завтра с нами?

2. Ветер с севера подует, дождь накатится,
И за ясный день природа расплатится.
Станем место мы искать где посуше,
А холод словно проникает в наши души.

3. Но пройдёт и непогода, знаем точно, –
Да начнёт темнеть вокруг – дело к ночи,
Тишина взойдёт над нами звёздным полем,
Что-то тянет нас туда поневоле.

4. Да, проходят наши дни, что ж, проходят –
Просто, круг наш завершается в природе, –
Солнце снова взойдёт… Но ранним утром
Упадёт роса слезой по кому-то.
Солнце снова взойдёт… Но ранним утром
Упадёт роса слезой по кому-то.

МУКИ ТВОРЧЕСТВА
Очередная сигарета.
И дым в глаза спасает будто,
Когда перо рука поэта
Роняет в тяжкую минуту.

А рифма – птицей в клетке бьётся –
Про жизнь, про песни, про надежду.
И не читается – поётся!
И даже лучше той, что прежде.

Хвала спасительному дыму! –
Даёт минуту передышки.
А рифма – рифмою гонима,
Да всё из книжки, всё из книжки…

Перечеркнуть, забросить – хватит!
Но что-то близкое пронзает –
Душа расстёгивает платье,
И платье медленно сползает.

ОРКЕСТР
Смотрю в окно - оркестр у нашего двора
Играет старый вальс гуляющим на свадьбе.
На первый взгляд нелеп, как детская игра,
Забытый старый вальс на новеньком асфальте.

Уверенно кружит старик при орденах,
Он юности своей справляет новоселье.
Как будто бы ему подвластны времена.
И он, меняя их, дарует всем веселье.

И все, кто рядом с ним, стараясь не отстать,
Как бабочки в ночи кружат под фонарями.
И не смущён никто. Хоть вроде не под стать
Встречать вчерашний день сегодняшними днями.

Вальсирует старик, вальсирует земля
Вальсируют дома, и я, в своей квартире.
О, как наш мир давно себе не позволял
Вот так, забыв про всё, пожить мгновенье в мире…

И будто невзначай зажёгся в окнах свет,
И засветилась ночь, и захотелось крикнуть:
«Живи, кружись, старик, чтоб жизнь – сплошной рассвет,
И чтобы к темноте никто не смог привыкнуть!»

ДОЖДЬ
Исхлестал, изуродовал землю
Этот дождь, сумасшедший совсем.
Хоть казалось, она не приемлет
Перемену погодных систем.

Вот – недоброй приметою – лужи,
Как осколки разбитых зеркал,
Разлетелись меж лентами суши,
И неон в пузырях засверкал.

По-осеннему, мёртвою хваткой,
Давит землю ночной небосвод.
Небо – будто огромная кадка,
Ни звезды, ни луны – льёт и льёт.

Барабанною дробью по крышам,
По стеклу и по нашим ушам
Лупит дождь, и мы больше не слышим
Крик о помощи, плач малыша…

По квартирам, как будто по норам,
Размышляем с газетой у глаз,
Скоро кончится дождь иль не скоро,
И коснётся ли всё это нас?

Знаем мы, непогоде покорны,
На себя за покорность не злясь,
Если небо становится чёрным,
То земля превращается в грязь!

О РЮКЗАКЕ

В рюкзаке за плечами мы носим свой мир –
Карму нужно однажды принять. Ты пойми,
Этот груз давит вниз или тянет в полёт.
Каждый – то, что он думает, то, чем живёт.

В моей памяти – чувств и желаний багаж,
И его не пропьёшь, и его не продашь.
Самый лучший мой друг, самый страшный мой враг,
Тайны знающий все, это он – мой рюкзак!

В нём – маршруты мои и мои города,
И любовь, и надежда, и вера – всегда!
Эхо детского смеха в лесу средь берёз
И большие озёра невысохших слёз.

Боль от ранних потерь и уроки судьбы.
И мечты. И стихи, что растут как грибы.
Горький вкус неудач. Эйфория побед.
Мой рюкзак – он со мною явился на свет.

Это значит, что я со своим рюкзаком
Даже раньше, чем с первого шага, знаком.
И представить нельзя, сколько зла и добра
Он за годы в себя терпеливо вобрал.

Он – проклятье моё и моя благодать.
И его никогда никому не отдать,
Сколько б я не менял ни занятий, ни мест,
Ни имён. А рюкзак – он, наверно, мой крест…

 
ДЕНЬ ПОБЕДЫ

Чеканя шаг, на площадь вышел солдат со Знаменем Победы.
С тем самым флагом, под которым стоять и жить – большой почёт!
Его однажды над Рейхстагом подняли прадеды и деды –
Мы это помнили когда-то, но забываем – жизнь течёт.

И был наш гордый флаг разменян: один – на множество поменьше.
Нашлись мгновенно знаменосцы, за ними – разные полки.
И разделили, не жалея, детей и стариков, и женщин.
Здесь – партизаны Беларуси, а там – латышские стрелки…

Нам прививали аллергию на красный цвет, на серп и молот.
Детей учили ненавидеть пятиконечную звезду.
И мир, что победил фашистов, на множество миров расколот.
И не спешит объединиться, сменил Победу – на беду.

А человеческая память слаба. Народ забыл (и ропщет,
Что колбасы сортов немного, что курс валюты не спасти),
Когда тревожная сирена, когда летит бомбардировщик,
Когда границу между жизнью и смертью трудно провести.

Нам режиссёры снимут фильмы, напишут пьесы драматурги
О том, что Ленин заблуждался, о том, что Сталин виноват.
Но для того, чтоб мы сегодня спокойно жили в Петербурге,
Когда-то прадеды и деды отдали жизнь за Ленинград.

 
Я – ПАРУСНЫЙ ФРЕГАТ

Я новому открыт, но я не ренегат –
Как прежде, парусам слагаю свою оду.
Я сильно устарел. Я – парусник, фрегат.
Я – парусный фрегат на фоне теплоходов.

Когда грохочет гром, и молнии средь туч,
Иной бы отступил, но непоколебимо
На полных парусах – прекрасен и могуч –
В былые времена я мчался по Гольфстриму.

Но ветер ослабел. Прогнил мой такелаж.
И кто будет жалеть об этом в век моторов?
Сегодня паруса на море – это блажь,
И даже эпатаж каких-нибудь мажоров:

Под парусом теперь отель и ресторан.
Когда-то, стартовав, как сжатая пружина,
Я успевал доплыть в десятки разных стран.
Но, год за годом, стал проигрывать машинам

И тем гребным винтам, что режут океан.
Ни капли в них души, романтики – ни капли!
Где есть автопилот – вторичен капитан.
И даже чувства юнг значительно ослабли –

Мальчишки не бегут с восторгом на причал,
Когда приходит в порт из странствий каравелла.
С надеждой паруса вчера весь мир встречал.
Сегодня – только те, кто шляется без дела.

И не ведёт теперь Полярная звезда –
ГЛОНАСС и GPS главенствуют над морем.
Как много разных «но», сегодня и тогда…
Они пока что есть. Они исчезнут вскоре…

И вроде поднят флаг, грот-трюмсель распростёрт,
Но чувствую чужим себя в привычной бухте:
Ласкавшая волна с обидой бьётся в борт,
Огонь былых надежд слабеет, тихо тухнет.

На смену нам спешат другие корабли,
Пора освободить для них наш порт приписки.
Покинув отчий дом, взять курс на край земли,
Как клиперы (они уходят по-английски)…

Прогресс меняет мир, кто ж в этом виноват?
Ведь нет без перемен ни моды, ни погоды.
Но в океане грёз я – парусный фрегат,
Как прежде, парусам слагаю свою оду.

МУССОНЫ СВЕТЛОГО МИРА

С середины семидесятых БАМ вдохнул в заброшенный леспромхозовский посёлок Большая Грязь не просто новую жизнь, но и имя — Светлый Мир. На месте ветхих, вросших в землю избушек, словно грибы после тёплого ливня, выросли белоснежные пятиэтажки. Забилась жилка: распахнулась новая двухэтажная школа, засветились окна больницы, засверкали витрины торгового центра. Появился даже небольшой вокзал — единственный пассажирский поезд «Тында—Москва» останавливался здесь на три минуты.
Местная звероферма, едва державшаяся раньше на плаву, с приходом бамовцев загремела на всю страну: её стенды красовались на ВДНХ, завоёвывая медали и почёт.
Девяностые принесли ржавое дыхание упадка. Светлый Мир, который когда-то жил полной грудью, стал задыхаться, как раненый зверь. Всё, чем жил посёлок, медленно рассыпалось в прах. Молодёжь, едва получив аттестаты, уезжала, стремясь забыть родные места. Посёлок тускнел, выцветал, превращаясь в потёртую фотографию из чужого альбома, и люди отказывались от нового имени, снова зовя его Большой Грязью.
Панельные «скворечники» смотрели на мир тёмными глазницами выбитых окон. В пустых подъездах поселилась плесень; пахло сыростью и забвением. Один из кварталов светломировцы с горькой усмешкой прозвали Бич-градом.
Население таяло, как весенний снег на апрельском солнце. Люди уезжали, бросая нажитое, увозя лишь самое необходимое и разбитые надежды. Возвращались только те, кому не удалось встроиться в ритм больших городов. Безысходность и безработицу многие топили в алкоголе; пьяные голоса по вечерам звучали как заупокойный плач по несбывшемуся.
В Светлом Мире остались в основном пенсионеры. Они жили тихо, как мох на северной стороне дома, приросшие к этой земле тяжестью прожитых лет. Им некуда было податься. Старики сидели на покосившихся лавочках у подъездов, смотрели, как дороги зарастают бурьяном и репейником, и ждали — не перемен, а просто тёплого дня.
Их жизнь сузилась до нескольких соток заброшенных огородов и гулкой тишины в пустых квартирах.
Посёлок погрузился в долгую спячку; только ветер гудел в пустых трубах котельной, вытягивая одну бесконечную, тоскливую ноту.
С середины семидесятых БАМ вдохнул в заброшенный леспромхозовский посёлок Большая Грязь не просто новую жизнь, но и имя — Светлый Мир. На месте ветхих, вросших в землю избушек, словно грибы после тёплого ливня, выросли белоснежные пятиэтажки. Забилась жилка: распахнулась новая двухэтажная школа, засветились окна больницы, засверкали витрины торгового центра. Появился даже небольшой вокзал — единственный пассажирский поезд «Тында—Москва» останавливался здесь на три минуты.
Местная звероферма, едва державшаяся раньше на плаву, с приходом бамовцев загремела на всю страну: её стенды красовались на ВДНХ, завоёвывая медали и почёт.
Девяностые принесли ржавое дыхание упадка. Светлый Мир, который когда-то жил полной грудью, стал задыхаться, как раненый зверь. Всё, чем жил посёлок, медленно рассыпалось в прах. Молодёжь, едва получив аттестаты, уезжала, стремясь забыть родные места. Посёлок тускнел, выцветал, превращаясь в потёртую фотографию из чужого альбома, и люди отказывались от нового имени, снова зовя его Большой Грязью.
Панельные «скворечники» смотрели на мир тёмными глазницами выбитых окон. В пустых подъездах поселилась плесень; пахло сыростью и забвением. Один из кварталов светломировцы с горькой усмешкой прозвали Бич-градом.
Население таяло, как весенний снег на апрельском солнце. Люди уезжали, бросая нажитое, увозя лишь самое необходимое и разбитые надежды. Возвращались только те, кому не удалось встроиться в ритм больших городов. Безысходность и безработицу многие топили в алкоголе; пьяные голоса по вечерам звучали как заупокойный плач по несбывшемуся.
В Светлом Мире остались в основном пенсионеры. Они жили тихо, как мох на северной стороне дома, приросшие к этой земле тяжестью прожитых лет. Им некуда было податься. Старики сидели на покосившихся лавочках у подъездов, смотрели, как дороги зарастают бурьяном и репейником, и ждали — не перемен, а просто тёплого дня.
Их жизнь сузилась до нескольких соток заброшенных огородов и гулкой тишины в пустых квартирах.
Посёлок погрузился в долгую спячку; только ветер гудел в пустых трубах котельной, вытягивая одну бесконечную, тоскливую ноту.

Мерзопакостная погода в Светлом Мире наступала с октябрьской осенью и приходом дождей.
– Муссоны пришли! – шутил доктор Иванов.
Воздух, обычно пропитанный лёгкой дрожью солнечного света, густел до состояния мокрой ваты. Дождь лил беспрестанно по несколько дней, потом останавливался на небольшую передышку и снова восседал на крышах, улицах и в душах, массивный и неотступный. Серое небо придавливало Светлый Мир к земле, словно гигантская свинцовая печать. Редкие прохожие, похожие на потемневшие грибы, торопливо шаркали под зонтами.
Осенние муссоны, кроме сырости, приносили тихое, но настойчивое беспокойство. В палатах двухэтажной поселковой больницы учащались случаи меланхолии и смутной тоски. Пациенты жаловались не на конкретную боль, а на тяжесть в конечностях, на туман в мыслях, на то, что сон не приносит отдыха, а лишь погружает в холодные подвалы бессюжетных сновидений.
В такие дни даже часы в квартире доктора начинали отставать, будто их механизм тоже напитался влагой и тяжело вздыхал на каждом витке.
По ночам, когда дождь усиливался, Светлый Мир менялся до неузнаваемости. Одинокие фонари, отражаясь в чёрных лужах, превращали улицы в зыбкие коридоры между мирами. Звук капель сменялся однообразным гудением в водостоках — низким, басовитым рокотом, будто под посёлком просыпалась и шевелилась какая-то древняя, забытая жизнь.
Особенно в период «мусонов» доктора Иванова донимала учительница биологии Ася – дородная, грудастая женщина, приходившая на приём с утра и требовавшая открыть больничный:
– Как вы не понимаете? – эмоционально доказывала она. – Я не могу сегодня идти на работу – у меня уже с утра хроническая усталость.
Доктор Иванов, уставший ещё до начала рабочего дня, сидел за столом, пытаясь сохранить профессиональное спокойствие. Он уже знал этот спектакль. Ася Петровна, с её властным взглядом и привычкой говорить, будто ведёт урок нерадивым ученикам, выкладывала на стол папку с медицинскими справками прошлых лет. Там были невнятные заключения от частных центров о «синдроме эмоционального выгорания» и «астеническом состоянии».
– Ася Петровна, — начал Иванов, стараясь говорить мягко, но твёрдо. – Больничный лист открывается, если есть конкретные симптомы и объективные признаки заболевания. Хроническая усталость, как вы её описываете, с медицинской точки зрения…
– Я вас не прошу читать мне учебник по терапии! – нервно перебила учительница, её грудь, почти выпирающая из плотного жакета, вздымалась от возмущения. – Я требую человеческого отношения! Я учитель, я истощена морально, я не спала всю ночь из-за этих негодяев из девятого «Б»! Это истощение, доктор! Это болезнь современного педагога!
В коридоре уже собиралась очередь, и смущённый шёпот пациентов просачивался сквозь тонкую стенку. Доктор Иванов чувствовал, как белая рубашка под халатом начинала прилипать к спине. Он знал, что «тётя Ася», как её все в шутку называли в Светлом Мире, если не получит больничный, способна написать жалобу в прокуратуру, упомянуть «нарушение прав трудящегося» и «халатность государственной медицины». У неё был талант на административную войну.
– Давайте проведём базовый осмотр, – предложил Иванов, уже смирившись с неизбежностью долгой процедуры. – Измерим давление, температуру…
– Давление у меня всегда повышенное от этой системы! – заявила Ася, но всё же протянула руку для манжеты. Её пульс оказался в норме. Температура – 36,6.
Доктор попросил её описать симптомы подробнее: головную боль, слабость, возможно, тошноту?
«Тётя Ася» заговорила витиевато, с пафосом. Упоминались мигрени от шума в коридорах, ломота в спине от скверной мебели в учительской, апатия, вызванная тупостью администрации. Всё было обобщённо, размыто, без конкретных временных рамок и интенсивности. Иванов слушал, делая редкие заметки в карте.
Когда осмотр был формально завершён и «тётя Ася» снова потребовала «спасения в виде больничного», доктор сделал последнюю попытку.
– Вам, возможно, нужен не терапевт, а отдых, организованный через ваше учреждение. Или консультация невролога, но для этого…
– Вы хотите меня замучить бумажной волокитой? – голос учительницы стал пронзительным. – Я пришла к вам! Вы участковый врач! Вы обязаны помочь!
Иванов вздохнул, взял бланк и начал заполнять его с ощущением глубокой профессиональной нечистоты. Доктор выписал учительнице листок на три дня, указав «астеническое состояние», как она и хотела. Она взяла бумагу, её лицо мгновенно сменилось от трагической маски к выражению лёгкой, почти победной удовлетворённости.
– Вот и всё, — сказала «тётя Ася» уже совсем другим, почти дружеским тоном. – Надо понимать людей, доктор. Мы не железные.
– У вас муж есть? – неожиданно спросил Иванов.
– Сейчас? – «Тётя Ася» задумалась, и её взгляд, только что такой ясный и победный, ушёл куда-то в сторону, задержался на потёртом линолеуме. – Нет. То есть… формально есть. Живёт в другом городе. Мы не видимся.
– Ясно, – произнёс Иванов, но в голосе его прозвучало не понимание, а скорее констатация тупика. Он отвёл глаза, будто смутившись собственного вопроса.
– Что вам ясно? – голос «тёти Аси» стал резче, тонким лезвием прорезав тягучий воздух кабинета. В нём слышалась не обида, а усталая готовность к обороне, к привычным, давно заученным объяснениям, которые уже никого не убеждали, даже её саму.
Иванов потянулся к остывающей чашке, повертел её в руках. Линолеум под столом был потёрт до дыр, до белых проплешин, похожих на островки в сером море.
Учительница подняла на доктора глаза. В них застыла глубокая, выветренная усталость.
– Не нужно меня жалеть, – отрезала «тётя Ася», но без прежней силы. – Не надо думать, что если женщина без мужчины, то она одинокая дура, – учительница вздохнула. – Моё одиночество, как этот ваш линолеум – стирается постепенно, день за днём, пока не протрётся насквозь. Смотришь в эту дыру и понимаешь, что под ней – ничего. Холодный бетон.
Учительница вдруг горько усмехнулась, и в этом звуке было что-то надломленное, едва сдерживаемое.
– Три дня, – доктор Иванов протянул корешок больничного листа. – Вы хоть выспитесь как следует.
– Постараюсь, – «тётя Ася» уже поднялась, деловито пряча листок в сумку. Её лицо снова стало обычным, житейским, без следов скорби.
Учительница вышла, мягко прикрыв дверь. Иванов остался один в тишине, нарушаемой лишь тиканьем настенных часов. Пустота приёма, густая и тягучая, заполнила кабинет. Доктор откинулся на спинку кресла, чувствуя странную опустошённость после разговора с «тётей Асей».
Иванов вздохнул, потёр переносицу и подошёл к окну. За пустырём, за ржавым забором, лежала насыпь. По ней раз в пять-шесть часов проползал грузовой состав, не спеша, будто нехотя. Одноколейка была похожа на тонкую, потускневшую нитку, заброшенную между гигантскими телами сопок.
А на улице, по свежевымытой дождём дороге, без зонта и неспешной, почти ленивой походкой прогуливался писатель Павлов. Все в посёлке считали старика именно писателем, хотя ни одной его книжки не было в библиотеке, и никто не мог назвать ни одной напечатанной строчки. Когда Иванов однажды на приёме поинтересовался у него, что же он такое написал, Павлов лишь улыбнулся своей тихой, внутренней улыбкой и сказал: «А вы думаете, Антон Ильич, книги обязательно должны быть из бумаги?»
Доктор промолчал, ожидая продолжения, но Павлов лишь перевёл взгляд на окно, где струи дождя рисовали на стекле текущие, неуловимые узоры.
Писатель прожил в Светлом Мире всю жизнь. Каждый день, особенно в ненастье, он садился в старое кресло у окна и наблюдал. Улица под ним оживала тогда особенно: люди спешили, сгибаясь под ветром, зонты трепыхались, как испуганные птицы, а свет из окон соседних домов становился жёлтым и тёплым, будто компенсируя холод снаружи. Соседи знали его привычку. Многие полагали, что он просто странный, отшельник, возможно, несчастный. Но дети, которые иногда видели его на балконе в сухие дни, говорили, что он выглядел добрым. Он никогда не читал на публике, не выступал, не публиковал заметок в местной газете. И всё же слово «писатель» прилипло к нему как естественное пятно на стене — незаметно, но неотмываемое.
Однажды в особенно дождливую ночь, когда гром грохотал над посёлком, Павлов неожиданно вышел из дома. Его увидела молодая женщина, бежавшая под дождём к подъезду. Он шёл медленно, без зонта, с лицом, обращённым к небу, и казалось, что он не просто принимает струи воды, а внимательно слушает их. Женщина позже рассказывала, что это было похоже на тайное общение — старик и стихия говорили на языке, недоступном остальным.
После этого случая молва чуть оживилась. Кто-то предположил, что Павлов пишет «книги ветра и воды», что его произведения — это сами моменты, впечатления, которые он собирает и хранит в памяти. Доктор Иванов, размышляя над той улыбкой, начал понимать: возможно, писательство Павлова заключалось не в создании текста, а в особом способе видения мира. Он превращал сырость в поэзию наблюдения, дождливый день — в объёмный, живой роман без начала и конца.
Но тайна оставалась тайной. Старик никому не открывал своих архивов, если они существовали. Его квартира была тихой, почти пустой — несколько книг на столе, простой деревянный стол, кресло. Ни компьютера, ни пишущей машинки, ни даже стопки бумаги. Иногда из окна его комнаты доносился тихий, монотонный звук — возможно, скрип перочинного ножа по дереву, возможно, шорох перелистываемых страниц старого блокнота. Никто не мог точно сказать.
И так жил Павлов в своём дожде, в своей неписаной истории. Светлый Мир вокруг менялся, появлялись новые здания, новые лица, но писатель Павлов оставался той же точкой — человеком у окна, собирающим капли в строки, которые никто никогда не прочтёт, но которые, возможно, были самой честной литературой, потому что существовали лишь для одного читателя — для самого автора, в непрерывном, вечном «теперь».
А дождь продолжал свой нескончаемый монолог. Он стучал по крышам, булькал в водосточных трубах, пел свою однообразную, гипнотическую песню. И доктор Иванов, отложив медицинские журналы, прислушивался к этому шуму, пытаясь уловить в нём какой-то ритм, какой-то смысл. Может быть, это и была настоящая, неприкрашенная музыка Светлого Мира — медленная, меланхоличная, бесконечно повторяющаяся, но именно та, что вымывала всю накопившуюся пыль и шептала о неизбежности нового утра.

На следующее утро дождь прекратился. Воздух, выстиранный и выжатый, был таким прозрачным, что можно было разглядеть прожилки на каждом оставшемся листе за версту. И не только листья — в этой ледяной чистоте сопки на горизонте проступили внезапно и дерзко, как выгравированные на стекле. Каждый зубчатый гребень, каждый тёмный разрыв распадка виднелся с неестественной, почти болезненной чёткостью.
Солнце, бледное и нежное, касалось мокрых крыш, и весь посёлок на мгновение вспыхивал миллиардом алмазных искр — каждая капля превращалась в крошечный маячок. И тогда казалось, что Светлый Мир не просто высох, а заново родился, очищенный и смиренный. Воздух пах иначе — не сыростью и гнилью, а холодной свежестью будущего снега, что уже веяло с тех каменных вершин.
В новой, хрустальной тишине звук пришёл не сверху, а из-за спины, от гор — чистый и разрозненный, как сигнал из другого измерения. Сначала это был далёкий, металлический перезвон — будто кто-то осторожно стучал по рельсу. Потом, нарастая, прокатился глухой гул и протяжный гудок, отражённый скалами. Сонная одноколейка, та самая, что в дни муссонов издавала лишь тоскливый, приглушённый вздох из-за сопок, теперь подавала голос уверенно. Приближался состав. Его стук колёс был ясным и одиноким в промороженном воздухе, напоминая, что где-то там, за стенами тайги и камня, всё ещё течёт другая, большая жизнь.
А в Светлом Мире было только это: алмазная вспышка утра, безмолвные гиганты на горизонте и уходящий грохот, растворяющийся в вымытой до скрипа пустоте. И в этой неподвижности только тётя Ася, крепко держа в руках вырванный у доктора Иванова больничный лист, радостно бежала домой по мокрой дороге. Её старые босоножки звонко шлёпали по асфальту.
В посёлке время теперь не текло, как вода в переполненном водостоке — оно стояло, застывшее в этой ледяной прозрачности, и только поезд своим движением отмерял его шаги.

Марат Валеев
Папка, милиционеры и заяц
Мама с папой ушли на индийский фильм в наш сельский клуб. Мы дома остались втроем – три брата, мал мала меньше. Впрочем, я-то уже учился в третьем классе и был, естественно, сейчас дома за старшего. Среднему братцу в школу предстояло пойти в будущем году, ну а самый младший вообще только недавно начал говорить.
Так вот, сижу я, значит, за столом, что-то рисуя и время от времени для порядка поглядывая в сторону братьев, играющих на полу.
За окнами уже серели вечерние сумерки, на улицах установилась тишина, нарушаемая лишь редким побрехиванием собак. И тут слышу, машина прогудела и замолчала у нашего двора. А вот и в дверь стучатся (я, как мне и наказали родители, запер ее в сенях на щеколду). Малыши прекратили свою возню, уставились на кухонную дверь, из-за которой и доносился приглушенный стук из сеней.
- Сидите на месте! – велел я своим братцам, а сам пошел в сенцы, нашарил выключатель и включил свет. Вот снова стук. Настойчивый такой и в то же время, я бы сказал, вежливый.
- Кто там? – отважно спросил я, стараясь говорить басом.
- А взрослые дома есть? – спросили меня в ответ незнакомым сиплым голосом.
- Нет, в кино ушли, - сказал я. – А вы кто?
- Мы из милиции, - ответили мне из-за двери. – Открывай, мальчик, поговорить надо.
Вот это новость – из милиции! Как интересно!!
Я открыл дверь. За ней стояли двое дядек. Один в милицейской форме повыше второго, в пиджаке и обычных брюках. Тот, который в пиджаке, улыбнулся.
- Ну что, пустишь нас в дом?
- Да заходите! – пожал я плечами. По их виду было понятно, что они зашли бы и без приглашения.
Я прошел в дом, эти двое протопали за мной. Мои братья, все так же возившиеся на полу, с любопытством уставились на незнакомцев.
- Привет, пацаны! – осклабился который в пиджаке. А тот, что в кителе и фуражке, оставался серьезным. Он обежал глазами наше нехитрое жилище, подошел к горячей еще печке, поднял крышку со сковородки.
- О, котлеты на ужин были, да? – уважительно сказал он. – Видите, Николай Петрович – котлеты. И похоже, из говядины.
- Вижу, - кивнул который в пиджаке. –Ты бы сбегал за отцом, а?
Это он уже ко мне.
- Ага, а как братьев оставлю? –запротестовал было я.
- Ты что, нашей родной советской милиции не доверяешь? – с напускной строгостью сказал тот, который в кителе. – Беги давай, мы покараулим твоих братьев.
И я, сунув ноги в сандалии, вышел во двор, покосился на молчащую и отдающую теплом машину с брезентовым верхом и побежал в клуб. Запыхавшись, поднялся на обширное деревянное крыльцо, зашел в небольшое фойе с бильярдным столом посредине. Кий и щербатые костяные шары без дела лежали на зеленом, местами заштопанном сукне. Никто сегодня не играл в бильярд – все взрослые были в кино. Из кинозала слышались приглушенный стрекот киноаппарата, пение индийских артистов и громкая музыка.
Я открыл дверь (билетерши не было – наверное, в зале со всеми смотрела фильм) и, дав глазам привыкнуть к полумраку, стал высматривать, где сидят мои родители. Но они сами увидели меня – многие обернулись на скрип открываемой двери и сноп света, ворвавшийся в кинозал из фойе. Оказалось, что родители сидели недалеко от входа.
Первой ко мне метнулась мама. Обхватила за плечи и вывела в фойе.
- Что случилось? – испуганно спросила она.
- Милиция к нам приехала! – выпалил я. – Меня за папкой послали.
Мама заметно побледнела.
- А что им надо?
- Не знаю, не сказали, - пожал я плечами.
- А как же ты братьев оставил? – с дрожью в голосе продолжала допрашивать меня мама.
- Так они сказали, что покараулят! – успокоил я маму. – Милиционеры же!
Несмотря на этот весомый довод, тревога с лица мамы не уходила.
К нам почти тут же присоединился и отец. Мама сообщила новость, которую я им притащил.
- Как думаешь, зачем ты им нужен? – глядя на отца с подозрением, спросила мама.
- А я знаю? – хмыкнул папа. – Ну ладно, пошли домой, там разберемся.
И мы поспешили уйти из клуба, в котором по-прежнему заливался музыкой и пением сладкоголосых смуглых артистов индийский фильм. Дома нас, детей, сразу выставили в зал, он же спальня родителей, и плотно прикрыли дверь. Взрослые о чем-то недолго переговорили. Потом мама высоким голосом, почти крича, сказала:
- Куда вы его ведете?!
Я не выдержал и открыл дверь. Отца выводили с кухни в сени те двое, в штатском и в форме. Один шел спереди, другой за отцом. Папа как-то сконфуженно улыбался. А мама шла за ними и плакала.
Эта необычная процессия проследовала во двор, оттуда через калитку к машине. На улице было уже темно. Несмотря на это, я увидел в свете фар от заведшейся машины силуэты нескольких любопытных сельчан, подтянувшихся к нашему двору.
Газик скрежетнул коробкой передач и выехал в проулок, ведший к дороге на райцентр. Эта грунтовая трасса, петляющая по берегу Иртыша от Павлодара до Омска, шла аккурат через наше село. Шоссе, чуть поодаль от села, тогда еще только строилось.
Дома мама все еще плакала. Мы обступили ее со всех сторон, пытались утешать. На все наши вопросы она отвечала односложно и сердито:
- Ничего не знаю пока. Приедет, сам все расскажет.
Эта уверенность матери в том, что отец вернется, передалась и нам. И мы разбрелись по постелям.
Отец приехал на следующий день ближе к обеду. Как потом выяснилось, его заподозрили в краже бычка из соседнего села Моисеевка. Истины ради надо сказать, что вора искали и в самой Моисеевке. А папка, работавший в описываемый период чабаном, в тот злополучный день пас овец недалеко от места, где выпасалось частное стадо скота из соседнего села. Пастух куда-то ненадолго отлучился, и вот во время его отсутствия бычок и пропал. Позже в ложбине нашли его шкуру ну и прочие, не очень пригодные в пищу, части тела.
Подозрение против отца еще более усилилось, когда приехавшие к нам милиционеры обнаружили на сковороде говяжьи котлеты. Но одного звонка из милиции управляющему нашим отделением хватило, чтобы обвинение против отца было снято. Тот подтвердил, что накануне для реализации жителям селам была пущена на мясо сломавшая ногу корова. Мясо давали всем желающим работникам совхоза под зарплату. Взял и отец несколько килограммов. Да и квитанция дома сохранилась.
Но все же не это главное в моем рассказе. Да, я был потрясен событиями того вечера. Но еще больше меня поразил рассказ отца о том, что происходило по дороге в райотдел милиции.
- Едем мы, значит, в этом газике: я с одним милиционером на заднем сиденье, а другой спереди, рядом с шофером, - рассказывал он возбужденно. – И вдруг в свете фар перед машиной высвечивается крупный такой заяц! И вот, значит, газик мчится со скоростью не меньше шестидесяти, и с такой же скоростью несется спереди от нее, метрах в десяти-пятнадцати, этот ушастый и только хвостиком своим куцым маячит.
- А что же он, в сторону, что ли, не мог убежать? – переживая за бедного зайца – его же вот-вот задавят! - с дрожью в голосе спрашиваю я.
- Видишь ли, сынок, - прокашлявшись, поясняет мне отец. – Сам я этого не знаю. Но слышал, как рассказывал наш зоотехник: когда заяц попадает в свет фар и видит по бокам только темноту, то она, эта темень, кажется ему какой-то стеной, что ли, которую не перепрыгнуть. Вот он и лупит впереди машины, чтобы убежать от фар.
- А-а-а! – мало чего поняв, тяну я.
- Так вот, - продолжил свой рассказ папка. – Милиционер, который сидел впереди, не выдержал и вытащил пистолет. Он открыл дверцу, встал на подножку и на ходу начал стрелять в зайца: бах! бах! бах! И все мимо.
- Зачем?? – уже кричу я, чувствуя нависающую над сереньким беззащитным ушастиком смертельную угрозу. – Зачем он в него стрелял? Он же милиционер, а не охотник!
Братья мои младшие тоже с ужасом и в то же время с надеждой смотрят на своего папку, как будто это от него сейчас зависит судьба бедного степного попрыгунчика. Нахмурилась и мама.
- Ну как зачем… Чтобы это…. Домой его потом забрать, наверное, - тушуется отец, сообразив наконец, что происходящее в его рассказе очень расстраивает и пугает семейное окружение.
- И что, забрал? – подает наконец голос и мама.
- Какой там! – благодушно машет рукой папка, расплываясь в широкой улыбке. – Машина наехала на бугорок и подпрыгнула, фары засветили вверх и на дороге стало темно. А милиционер, который стрелял, чуть не выпал наружу. Когда машину остановили, зайца на дороге уже не было!
И мы все счастливо смеемся, обрадованные избавлением зайца от стреляющих в него преследователей. И совсем забыли о том, что эти же вооруженные мужики, заподозрив нашего папку в хищении чужой животинки, увезли его с собой в райцентр. И он мог оттуда уже не вернуться. По крайней мерее, в течение нескольких лет. Но это в том случае, если бы подозрение подтвердилось.
Но папка наш, к счастью, оказался не виноват. И вот он снова дома с нами, да еще и рассказал нам сначала будто страшную, а в конце оказавшуюся смешной, историю.

Григорий Федорович, выйдя из магазина, дошел до ближайшей лавочки и присел на нее. Погода вроде была хорошая, и пожилой мужчина решил побыть на свежем отдыхе. Домой ему спешить незачем – его давно уже никто не ждал, разве что телевизор с надоевшими неприятными новостями.
Растущие в ближайшем скверике деревья уже теряли последнюю листву, она рыжим ковром устилала их подножие, шуршала под ногами прохожих. Бледно-синее небо было безоблачным, но солнце по-прежнему светило также ярко, как и летом, хотя на тепло уже изрядно скупилось.
Вдруг захотелось есть. Покопавшись в пакете с покупками, Григорий Федорович вынул еще теплый, аппетитно пахнущий чебурек в бумажной упаковке и, не обращая внимания на проходящих изредка мимо него людей, откусил хрустящий уголок и меланхолично стал жевать.
- Мяуу! – услышал он вдруг хриплый зов.
Григорий Федорович перестал жевать и глянул под ноги, откуда услышал мяуканье. На него, задрав голову, смотрел рыжий зеленоглазый кот с левым порванным ухом и круглой физиономией со следами былых и недавних боев.
- Мрряяя! – настойчиво повторил зверюга.
- Ну садись! – поколебавшись, похлопал ладошкой около себя мужчина. Кот не заставил себя ждать и пружинисто вскочил на лавочку.
- Есть хочешь? – спросил Григорий Федорович. Хотя мог бы и не спрашивать: кот не сводил своих зеленых глазищ с чебурека. Пенсионер выколупнул из его нутра солидный кусок пахучего фарша и положил перед голодным животным. Тот с урчанием набросился на мясо.
- Бедолага, - пожалел его Григорий Федорович и погладил по спинке. Кот поднял голову, коротко глянул.
- Погоди ты со своими ласками, дай пожрать! – прочитал в его глазах… Нет, не так: услышал у себя в голове хрипатый голос кота пенсионер. И ошеломленно открыл рот.
Кот между тем дожевал чебуречную начинку и, облизываясь, снова посмотрел Григорию Федоровичу в глаза.
- Еще есть? – требовательно спросили эти наглые буркала.
- Да, да, - заторопился Григорий Федорович. Он вытряхнул остатки фарша из первого чебурека, полез в пакет за вторым. Кот быстро управился с еще одной горкой мяса, потянулся, выставив вперед мохнатые лапки с растопыренными когтями. И с чувством просигналил удивленно рассматривающему его человеку:
- Пока хватит. Спасибо тебе, друг! Ну и что теперь будем делать? Может, поговорим?
Григорий Федорович спрятал чебурек обратно в пакет. И сказал:
- А давай! Только сначала объясни, как тебе удается вот таким образом общаться со мной?
- Каким таким? – деланно удивился кот.
- Ну, телепатическим, что ли?
- Это долгая история, - зевнул кот.
- А я и не спешу никуда! – сообщил Григорий Федорович, поудобнее умащиваясь на лавочке около неожиданного собеседника.
- Если вкратце, то я несколько лет дружил с собратом, долго работавшим в театре кошек Куклачева, - поведал ему кот. – Вот он-то меня и научил общаться с вами, людьми, таким образом.
- Подожди, подожди, что ты несешь? – возмутился Григорий Федорович. – Там же все не так. Там же за счет дрессировки все, а не какая-то там телепатия…
- Что? Дрессировки?! – оскорбился кот и даже выгнул спину дугой. - Ты что, не знаешь, что мы, кошки, дрессировке не поддаемся?
- Ну да! – хмыкнул Григорий Федорович. - А львы, а тигры? Как миленькие слушаются дрессировщиков в цирках.
- Да ну их! – пренебрежительно махнул лапкой кот. – Большие да дурные, только язык силы и понимают. А с нами договариваться надо. Вот Куклачев умел, кошки все у него по глазам читали. И он по их.
- Чего – по их?
- Да по их глазам читал, - терпеливо повторил кот. – Вот теперь и ты понимаешь меня. Потому как очень понятливый!
Пенсионер даже зарделся от неожиданной похвалы.
- Ну если ты такой умный, то почему все еще живешь на улице? – справившись с приступом нахлынувшей гордыни, спросил Григорий Федорович.
- Здесь опять же все не так просто, - почесав лапкой за ухом, признался кот. – Был у меня опыт налаживания контакта с несколькими вашими особями, да все как-то неудачно. Одна женщина испугалась и стала заикаться, и я сам убежал от нее, как говорится, от греха подальше. Потом еще с одним гражданином пытался поговорить. Так он подумал, что это у него с похмелья галлюцинации начались, принял меня черт знает за кого и хотел прибить. Еле удрал…
Кот пригорюнился. Григорию Федоровичу стало его непереносимо жалко.
- Можно, я немножко поглажу тебя? – попросил он.
- Да теперь не можно, а нужно, - поправил его кот. И сладострастно замурчал под осторожной и теплой ладонью человека.
- Давай знакомиться, - предложил Григорий Федорович. И назвал свое имя.
- А меня… Как же меня-то звали? – призадумался кот. – Надо же, забыл… А, называй, как тебе нравится!
- Ну, тогда этот… Барсик!
- Только не Барсик! – встрепенулся кот. – И не Рыжик там какой или Маркиз. Зови меня… Зови меня Валерий Палыч, вот!
- Почему – Валерий Палыч? – поинтересовался Григорий Федорович.
- Ну, мы с тобой примерно одного возраста, - пояснил уже не просто кот, а Валерий Палыч. – Так что будем на равных, так сказать. А во-вторых, знал я одного мужичка, он в котельной тут неподалеку работал. Вот его так звали коллеги, а еще почему-то Антибиотиком (при этих словах Григорий Федорович понятливо улыбнулся). Он меня зимой к себе пускал погреться, подкармливал.
Валерий Палыч скорбно опустил рыжую голову с порванным ухом и вздохнул:
- А потом его не стало…
- Умер, что ли? – участливо спросил Григорий Федорович.
- Не знаю, - помедлив, ответил Валерий Палыч. – Но на работу перестал приходить, а его сменщик меня не пускал. Не любил он котов, нелюдь!
В это время начал накрапывать дождь. Капли стучали все чаще по опавшим листьям, по кепке и плечам Григория Федоровича, падали на рыжую спину кота, и он зябко передергивал ею.
- Ну что, мне пора, - с сожалением сказал Григорий Федорович. Он поднялся со скамьи, молча постоял немного, напряженно о чем-то думая. Потом наклонился и пристально посмотрел в глаза Валерия Палыча. И молвил:
- Ты мне, Валерий Палыч, тоже нравишься.
Подумал немного, и добавил:
- Слушай, дружище, с тех пор, как меня навсегда покинула моя дорогая женушка, я живу один, дети все взрослые и далеко, им не до меня. Очень мне скучно и тоскливо одному, понимаешь? Даже словом перекинуться не с кем.
- Что ж тут непонятного? – пожалел его кот. – Да ты не трать много слов, Григорий Федорович, я согласен!
- Ну тогда пошли домой, Валерий Палыч! – с облегчением сказал Григорий Федорович. – Я тут неподалеку живу. Извини за фамильярность, но я спрячу тебя за пазуху, ладно? А то еще простынешь.
И неловко улыбаясь, он, бережно подхватив со скамейки Валерия Палыча, сунул его за борт куртки и, под усиливающимся дождем с мокрым снегом вперемешку, спорым шагом направился к ближайшей старой пятиэтажке…

https://disk.yandex.ru/d/GJFTX92Q9uX3rQ

№1. Я хочу рисовать тебя только вживую

Я хочу рисовать тебя только вживую,
И снимать, ловя лучи солнца в копне волос;
Не хочу только видеть на пленке серебряных слёз:
Пусть за кадром останутся частью далёких грёз.
По ладони твоей прочитать судьбу непростую,
И держать эту руку крепко, навеки веков.
Прочитать в темных глазах янтарных тонов,
Покоренных в будущем призраки городов,
Я тебя попрошу никогда не стрелять вхолостую.
Пей вино, разбивай сердца, разрушай мосты,
И пока на длинных ресницах дрожат мечты,
Ты не бойся лет течения быстроты.

№2. Августовский ветер в волосах

Я всегда любил
Любить и буду
Августо́вский ветер в волосах
Красную, неу́брану посуду
И букет фиалок на висках;
Ранние подъемы утром знойным,
И веселый скрежет кузнеца,
Я люблю безумною любовью
Всю красу земную в небесах:
Ярко сине-голубое небо,
Отклик звёзд
И туч большой навал,
Я люблю всё это до предела;
Я хочу остаться навсегда
В этом мире августо́вском, тихом,
Где на улицах поют стрижи;
Где под окнами простою небылицей
Тихо, медленно поют кузцы́;
Где травинка всяка зо́рным бликом
Рассекретит вам секрет большой,
Где дома соседни негоримы,
Там уж света нету с ранних пор.
Где закат ты видишь на ладони —
Он бывал громаден в высоту,
Словно яркий мячик очень томный,
Ко́й захочет ласки поутру.
Где коты мурлычат на рассвете
Так невинно — не хотят будить,
Лапками пройдутся по тебе же
И пойдут во окна все гунди́ть.

Я люблю
Любить и буду
Августо́вский ветер в волосах....

И прошу: не забывай посуду,
Те фиалки не́жны на висках,
Красоту природы непокорной,
Воздух све́ж и тишину ветров,
Я прошу любить тебя всей ро́дной
Дорогой, неистовой душой
То, что многим может непокорно
Показаться там на первый взгляд,
Я прошу тебя убо́йно: докажи обратное, наля́г...

№3. Два пятьдесят три

Не скрасят, не сгладят бессонных ночей
Искры бенгальских огней.
В два пятьдесят три погаснут
Призраки фонарей.
Ветер крылатый расскажет
Что скрылось под со́нмом углей.
В два пятьдесят три ты услышишь
Рык саблезубых зверей.
Ранена солнцем, сбита,
Обманута блеском лучей,
Тенью сгущё́нной укрыта,
На платье узор из углей.
Сбита случайно, напрасно,
Затихло дыханье страстей.
В два пятьдесят три ты увидишь,
Сны вышитых золотом дней.
Так сладко порой обмануться
Не прикрывая очей,
Как горько лететь навстречу
Стае воро́ньих камней.
В кипящие мысли вонзятся
Сотни иголок-мечей.
Бесшумно, покорно найдешь ты отраду
В пламени сальных свечей.

Мальчик тумана

Раннее утро в маленьком, тихом и чуть пустоватом пригородке Илойкхомы приводит души многих людей в ужас.

Только в это время суток невозможно разглядеть даже соседние дома: туман накрывает Илойкхому с головой, словно цунами, уносящее сотни, тысячи городов с лица земли своей волной.

Туман держится в этих краях до победных девяти утра, после чего растворяется, словно никогда его и не было. И так каждый день. Из года в год.

Только в это время дня на улицах, даже в центре городка, вы не увидите людей, ну практически не увидите. Никто бы не хотел, гуляя по туманным улицам в одиночку, однажды наткнуться на что-то... не очень приятное, согласитесь?

В это время суток вы почти не услышите звуки птиц, лягушек, сверчков во дворе, да и в принципе природы в целом. Словно всё живое прекратило своё существование одновременно, вымерло где-то далеко ото всех, буквально за гранью мира.

Не пели дрозды у домов на Уолкер-стрит — главной улице Илойкхомы и, можно сказать, единственной более-менее пригодной для жизни. Не тёрли друг о друга свои лапки кузнечики на лужайке заднего двора, и жабы жадно не заливались в соревнованиях «Кто громче квакнет?» в небольшом пригородном парке. Город в это время будто терял свои краски и эмоции, заставляя жителей теряться и сереть вместе с ним, да и не только жителей — всё в радиусе двадцати километров по каждую сторону.

Но, как говорится, бывают и исключения из правил, коим в Илойкхоме был Нил — мальчик лет тринадцати-четырнадцати, повидавший на своём столь малом веку очень много всего: начиная с хорошего и заканчивая плохим.

Он любил вставать каждый день часа в четыре утра — не позже — и бежать к озеру Теччир, что было в парке, расположенном на той же улице, что и дом Нила, — Уолкер-Черрет-стрит. Всегда брал с собой в контейнере сэндвичи, приготовленные мамой с вечера отцу на работу (за которые ему снова потом влетит), бутылку воды и гармонику. Гармонику он клал к себе в портфель в первую очередь с вечера, а иногда даже и не выкладывал её из рюкзака, порой клал под подушку и спал с ней. И такое бывало. Нил и гармонь были, казалось, одним целым — так прекрасно дополняли они друг друга во время игры у неподвижной глади воды.

И вот, когда он чуть только подносил к губам свой инструмент, чтобы начать играть мелодию, туман на озерце, словно перед хозяином, кланялся ему и уходил на приличное расстояние, откуда слушал Нила. Вся живность в округе выглядывала из своих нор, чтобы поглядеть на мальчишку, которому подвластен даже «король воды» (туман), и послушать его прекрасную игру. Они слушали и воистину наслаждались его произведениями, создающимися на ходу. Почтение и изумление скользило в глазах зверей, и не только.

В один ничем не отличающийся от других день Нил, как и всегда, сидел на берегу Теччир, вернее на примостке, свесив хрупкие ноги в прохладную воду, и играл себе на уме. Ему говорили, что в этом озере водятся лешие, но он не особо-то верил во всю эту ерундистику. Но изменил своё мнение, как только из воды показалась заросшая мхом, склизкая и неприятно пахнущая половина головы твари, которая, казалось, мерзко улыбалась под водой чему-то своему.

Как только прозвучала последняя мелодия, он заговорил:

— Прекрасная игра, милый, маленький, сладенький Нил, — улыбаясь ещё шире, так что мутная вода заливалась в его рот через острые клыки, проговорил тот.

Мальчик не сразу понял, откуда идёт звук, но, как только осознал, его прошиб озноб: леших ведь не бывает, да и всей этой нечисти в целом. Ну, по крайней мере, в настоящей жизни... Так он думал. Стараясь не поддаваться панике, Нил сделал глубокий вдох и медленный выдох через чуть приоткрытый рот, соображая, с чего начать разговор.

— Благодарю вас, мистер... Леший, так ведь? — уточнил Нил.

Ну а что? Вдруг это чудо-юдо вовсе и не подводный житель, а чёрт (а может, простой старикашка, который захотел искупаться утром в озере), к примеру.

— Милое, милое дитя, тебя что-то тревожит, скажи мне? — вопрос музыканта остался без ответа: Нил отвечал вопросом на вопрос.

Резкая смена темы не сильно встревожила Нила, он просто удивился, откуда леший узнал о том, что у него что-то произошло. Неужели его состояние выдаёт его с потрохами? Но даже несмотря на то, что вся ситуация выглядела до безумия странно и этот плохо пахнущий затворник глубин не мог внушать доверия, Нил отчего-то доверился ему.

— Вы абсолютно правы, мистер Леший, но откуда вы узнали об этом? — с интересом он перевёл взгляд с толщи вод на лицо хозяина озера, всматриваясь.

Выглядел он, мягко говоря, не очень опрятно: кожа цвета морской пены в некоторых местах облезла, и на том месте осталась лишь рваная дерма по контуру и бежево-болотного оттенка рана; по всему периметру лица свисали водоросли разных оттенков — начиная с красного и заканчивая зелёным; на слизи держались улитки, крабики, в украденных ракушках слизняков цеплялись клешнями за кожу.

Ну, примерно вы поняли, как выглядит это НЕЧТО, да?

Но было в его внешности то, что заставляло засматриваться на него так долго, как только было можно: его глаза. Глаза цвета небес, которые смотрели, казалось, в самую душу каждого, завораживали до глубины сердца, заставляли всё внутри трепетать.

— Годы практики, мой мальчик, годы усердных тренировок (ой, практики), — кажется, кто-то захотел увильнуть от развёрнутого ответа, но главное — ответил честно. — Ты можешь поделиться со мной чем угодно, я выслушаю и, возможно, смогу помочь, — Леший подобрался поближе к Нилу, чтобы удобнее было вести разговор.

— Ну... мама учила меня не доверять незнакомцам столь сокровенную информацию, да и просто не болтать с ними, особенно с теми, кто вылез из пучины вод.

Взгляд Нила был слегка укоризненным, но серьёзным. Однако после того, как нечисть резко одёрнула его за руку и загребла в свою, все настораживающие мысли испарились, и на их месте появился лёгкий испуг с нотками паники.

— Ну-ну, сладенький мой, тебе не стоит меня бояться — я не наврежу тебе, поверь. Что, до сих пор не веришь? Давай я дам клятву на крови, чтобы ты удостоверился в невинности моих поступков, м? — он уж было полез на дно за стеклом, но Нил перехватил его быстрее.

— Не нужно мне ничего доказывать, я верю, верю вам, слышите? — взгляд был испуганным, но хватка цепкая, без намёка на дрожь.

— Слышу, но за это ты мне расскажешь, что тебя тревожит. По рукам? — он подал вторую руку в знак договора.

[ДИСКЛЕЙМЕР: Дети, их родители, беременные, старики и прочие жители нашей планеты, пожалуйста, пожалуйста, ПОЖАЛУЙСТА, никогда не заключайте никаких «договоров» с непонятными личностями, вышедшими из воды, гробов, неба, земли и пр.пр.пр.

Итог может быть непредсказуем. Если и хотите заключить договор с потусторонним, то, пожалуйста, вызывайте демонов, раз уж на то пошло. Спасибо за внимание.]

Нил кивнул и доверчиво пожал её в ответ. Время пошло. Леший безумно заулыбался, чуть сбавляя свой пыл: ещё рано, и приготовился слушать мальца.

— В нашей семье происходят ссоры и ругань, особенно родители бранятся по вечерам. Причиной на то являюсь я. Мать жалуется отцу, каков я негодяй, зачем вообще родился, а папа... папа защищает меня, из-за чего и сам получает сполна. А ещё кричит на него из-за бутербродов, кои я забираю с собой по утрам. Но ни мать, ни отец об этом не знают, поэтому агрессию выплёскивают либо на меня, либо на отца. Когда как, — мальчик вздохнул. — Домой страшно идти: боюсь, что она вновь будет выделывать. Вчера, к примеру, она кинула в меня стеклянной бутылкой, благо я успел увернуться, но вот на стене теперь красуется пятно, — медленно, тихо и обречённо проговорил Нил.

— Бедный, бедный-бедный мальчик, — Леший скорчил гримасу печали, смешанной с болью. — Но, знаешь, у меня, скорее всего, найдётся средство, чтобы избавить тебя от этой ужасной жизни. Погоди немного, пойду поищу, — и нырнул в мутную воду.

Минут через пять он вынырнул и радостно сказал:

— Нашёл, представляешь, мой маленький мальчик, я нашёл! То самое средство! — кажется, ему на лицо попало ещё несколько водорослей, но он их не заметил и вновь взял руку Нила в свою, крепко сжимая.

— Но нам нужно нырнуть вниз, чтобы забрать это — сам не донесу до суши, стар стал.

— Но... вам не кажется это опасным? Ведь я человек и долго находиться под водой не смогу, а дно, наверное, глубоко.

— Ох, не переживай, я сделаю для тебя специальный пузырь для дыхания под водой: как только ты нырнёшь, он будет уже на тебе! Ну так что? Пойдём возьмём то средство? — он выжидающе смотрел Нилу в глаза и ждал ответа.

— Ну... только если на мне и правда будет пузырь, то я согласен, — Нил улыбнулся в последний раз, оглядел всё вокруг и, подав вторую руку лешему, прыгнул в озеро.

Все птицы, звери, вся природа испуганно замолчала в этот момент в ожидании новой жертвы Лешего. Даже туман сгустился, боясь, что мог бы развеяться и исчезнуть навеки, словно скрывая место преступления.

Все ждали смертоносного мига.

Хозяин воды коварно улыбнулся и потащил на дно мальчишку, вцепившись в его руки мёртвой хваткой. Конечно, никакого пузыря для защиты от воды там и в помине не было — ведь вымыслы на то и вымыслы, чтобы делать их более реалистичными.

И на дне, насколько мог разглядеть Нил до того, как в лёгких совсем закончился воздух, не было ничего, кроме песка, песка и ещё раз песка.

Даже водорослей не было, что было очень странно.

Как вы понимаете, никакого счастья на дне морском он не нашёл, лишь боль в груди от нехватки кислорода и лешего с лукавым умыслом, который ждал его смерти, чтобы полакомиться «десертом» ...

———

"По словам полиции, в озере Теччир были найдены кости, судя по всему человека. Сейчас проводится проверка. Есть подозрение, что останки принадлежат пропавшему жителю Илойкхомы — тринадцатилетнему мальчику по имени Нил. Оставайтесь с нами, чтобы по завершению экспертизы узнать достоверную информацию в прямом эфире."

———

"Ровно месяц назад одна новость вызвала волну беспокойств и интереса у зрителей насчёт останков в озере Теччир пригородка Илойхкомы. И сегодня мы готовы объявить результаты: эти кости действительно принадлежат ребёнку, пропавшему там совсем недавно. Но что вызвало такое сильное разложение трупа, до сих пор неизвестно. Приносим глубочайшие соболезнования родителям погибшего ребёнка."

https://disk.yandex.ru/d/715UxewGJgeZFw

                                                                    Не за что, ба

             Август месяц.

    У бабушки на кухне душно. Висит плотное марево — оно окутало весь город, прилипло к стенам, к коже, к дыханию. За окном солнце горит безжалостно, и термометр, кажется, застыл на двадцати восьми.

    Бабушка вздыхает. Осторожно наливает воду через ситечко, и поднимается запах чёрного чая — терпкий, узнаваемый, родной. Она всегда покупает только такой, всегда пьёт горячим, будто не замечая жары, и всегда наливает другим полные стаканы.

    Я смотрю на фарфоровый сервиз, на чашки с тонкими трещинками, и чувствую, как воздух становится ещё тяжелее. Душно. И вдруг кажется — эта тишина уже не про жару, а про что-то совсем другое.

    — Ба, всё в жизни циклично?

    Бабушка медленно встаёт, ставит чайник на стол и поднимает на меня глаза. Когда-то они были небесно-голубыми — светлыми, как весеннее небо, в котором хотелось утонуть. Теперь они поблекли, стали серыми, усталыми, и лишь лёгкий штрих голубого карандаша на веках все ещё хранит в них отблеск прежней глубины.

    — Да, — говорит она, чуть вздрагивая и пододвигая ко мне горячую чашку чая. Я замечаю, как мельком её взгляд скользит к фотографии в рамке над столом.

    На снимке прабабушка с прадедом — стоят, обнявшись, улыбаются так, будто впереди у них вся жизнь. Но прабабушки вот уже как два года нет, а прадеда я и вовсе не застала.

    Мама бабули вырастила меня. Носила на своих тонких маленьких руках, ругала, когда я капризничала, качала по вечерам, брала с собой на дачу и неизменно приносила тарелку клубники, пока я носилась по двору с соседскими собаками. Прабабушка была ужасно худой, смуглой, сморщенной, как в старых сказках, маленькой и невозможно хрупкой. А ещё была сильной. Та сила жила не в теле, а в сердце, как тихое пламя, которое даже смерть не смогла погасить.

    Я помню, как в последние месяцы жизни она улыбалась сухими губами и тихо-тихо шептала, что не хочет в землю, ведь там ничего хорошего нет. Помню её руки, тонкие, как корни старого дерева, пальцы, обтянутые морщинистой кожей, и тепло в глазах, когда она держала мои ладони и тихо спрашивала, как у меня дела.

    А бабушка в такие моменты смотрела на нас, прислонившись к дверному косяку и улыбалась, старалась не выдать себя, но глаза её блестели, и в блеске этом было всё — и боль, и любовь, и беззвучное прощание.

    Бабушка скучает по ней. И я тоже. Знаю, что по ночам она долго не спит, что плачет тихо, что ей тяжело и что курит она вдвое больше обычного. Вера Николаевна — так звали мою прабабушку — не одобрила бы такого, но бабуля так справляется со стрессом. Все мы справляемся по-своему.

    — Когда мама умерла, — хрипло произносит бабушка, разглядывая магнитики на белом гудящем холодильнике, — я тогда думала, что сойду с ума. Это было так тяжело.

    — Я знаю, — бормочу я, лишь крепче сжимая руками чашку. Фарфор обжигает ладони, в комнате жарко, воздух густой.

    — Когда ты говоришь, что жизни циклична, — продолжает бабушка, не глядя на меня, — я понимаю под этим то, что всё всегда возвращается. Люди, поступки — всё. Но только живые возвращаются, а к мёртвым ты сам однажды попадёшь. — Она тихо хмыкает и ведёт плечом, поворачивая ко мне голову. — Я всегда считаю, что жить надо, не жалея о сделанном, чтобы потом оно к тебе не вернулось.

    Я наклоняюсь к чашке и делаю глоток. Морщусь, потому что, кажется, обжигаю язык, но бабушка продолжает говорить дальше, а я не перебиваю. Люблю, когда она говорит.

    — Нельзя заставлять людей плакать, — произносит она, качая головой, будто у неё перед глазами всплыли тени давних ссор. — Нельзя заставлять страдать, изводить их…бесчеловечно это.

    — А если сам страдаешь? — я подаю голос.

    Бабушка щурится, всматривается в меня — и будто видит всё. В такие моменты мне кажется, что она всё обо мне знает.

    — Если страдаешь из-за кого-то, делай всё, чтобы потом не быть виноватым. Что если ты сделала всё, что было в твоих силах, а вот вышло так, что плохо тебе – не вини себя. Хоть чуточку, но от этой мысли легче станет.

    — А кто тогда виноват? — дую на кипяточный чай, и пар медленно стелется над чашкой.

    — Вы оба. Люди всегда виноваты вдвоём. — Она тихо усмехается, но без радости. — Глупые мы все такие, знаешь: плачем, ругаемся, кричим, отрицаем вину, бросаем всё, скучаем, а потом опять возвращаемся. А ведь можно всё это сократить – не страдать, а сразу – учиться на своих ошибках. Столько бы бед не случилось…— Она вдруг замолчала, наверное, обдумывая какой-то момент из жизни. — Иногда через себя нужно переступить. Уметь разговаривать, договариваться, решать проблемы. Прощать, жить дальше, расставлять точки над и, быть вместе или врозь. Не заставлять мучатся, чтобы не жалеть потом. Жить надо, чувствовать полной грудью, мириться надо уметь и возвращать долг тем, кто дорог…пока слишком поздно не стало. — Её глаза блестят — влажные, усталые.

    Я вспоминаю, как сильно она кричала на прабабушку иногда. Сейчас жалеет. Только просить прощения может у сырой земли, надеясь, что её услышат.

    Я жмурюсь. Голова кружится – жарко слишком. Горячее всё: воздух, пол, кружка, чай, в голове будто всё кипит.

    Мне плохо. Тупая боль где-то под сердцем, ногти впиваются в кожу на ладонях. Я выдыхаю.

    — Знаешь… — вдруг говорит бабушка тихо, голос чуть дрожит. — Спасибо тебе, моя дорогая. За то, что рядом. За то, что слушаешь.

    Она улыбается, но в улыбке — столько усталости, будто каждое слово даётся с трудом. Пальцы нервно касаются чашки, и та тихонько звенит о блюдце.

    — Когда ты рядом, мне как-то легче, — продолжает она, не поднимая взгляда. — А то иногда кажется, что всё давно прошло, и я осталась одна… А потом смотришь на тебя — и сердце отпускает.

    Она смотрит прямо в глаза – долго, мягко, с теплом, которое не нуждается в ответах.

    — Спасибо тебе, внученька. За твою доброту, за терпение… И за то, что умеешь прощать меня, даже тогда, когда я сама себе простить не могу.

    Я не отвечаю сразу. В горле ком, слова кажутся лишними. Хочется обнять, но я просто сжимаю её ладонь — тёплую, дрожащую, с тонкими виднеющимися венами.

    — Не за что, ба, — выдыхая, говорю едва слышно. — Я просто рядом.

    Она кивает и улыбается, будто услышала больше, чем я сказала. И в этой тишине пахнет чаем и чем-то домашним — тем, что называется любовью, когда слов уже не хватает.

    Август месяц. Жаркий, душный, как эта кухня. Чай остывает, августовский зной липнет к вискам, слова бабушки о цикле жизни звенят в ушах пустотой, а в груди — комок, который не проглотить. Я смотрю на её поблёкшие глаза, морщинки, на фото над столом и думаю о своём: о словах невысказанных, о руках, что недавно держала в своих, смолкших навсегда голосах, любви, растворившейся в мареве, о лете, которое уходит, оставляя след на сердце. Её утрата — зеркало моей.

    Циклично всё, да? Возвращается боль, тоска, слёзы — но не ты. А порой всё, чего так отчаянно желаешь, — на миг увидеть твоё лицо, коснуться тёплой руки, уткнуться в плечо и забыть, что мир без тебя пуст.

    Пожалуйста, возвращайся…

                                                                     Я скучаю.

1.
Любите Родину свою,
Любите так как я люблю.
Она одна такая нам
Досталась как ковыль ветрам.

Ее качает ветер с моря,
Качает с западных руин.
С тех мест, где только запах горя,
Где тусклый свет горит с витрин.

Она, испытанная фальшью,
Бала поругана не раз.
Покрывшись траурной вуалью
Брела по улицам от нас.

Она терпела все бесчинства
Своих родимых сыновей.
Ее лишали материнства
Наветы вражеских степей.

Но каждый раз, восстав из праха,
Она становится сильней.
Дает нам сил служить без страха
Любимой родине своей!

Любите Родину свою,
Любите так как я люблю.
Она одна такая нам
Досталась как ковыль ветрам.

2.
О чём молчишь ты, Русь моя святая?
Доколе ты позволишь это всё?
Закрыты нам теперь ворота рая
Откроет их лишь сильное плечо.

Скорбит душа моя от осознания:
Наверное, конец эпохи наших дней.
Но где-то теплится в истрёпанном сознании
Надежды луч, что станем мы сильней.

Тебя тащили в пропасть как и прежде,
Враги и недруги, забравши нашу честь.
Но мы, сыны твои, твои надежды,
Выходим за тебя на праведную месть.

Так дай нам, Господи, молитвами святых
И заступлением архистратига Михаила
Избавить землю нашу от гнилых
Наветов с запада и местного ярила.

3.
Проснулся я сегодня рано,
А мир сошёл с ума ещё вчера.
На большие семьи смотрят странно,
Но если кот в коляске - красота!

Намедни слышал я беседу-
Старушки говорили про житьё,
Отборным матом бедного соседа
Одна клялась отправить в забытьё.

На площади нам ставят новый идол-
Дракон, змея, теперь коня!
А шеф на днях такое выдал,
Что разум помутился на три дня.

Раздача эгоизма полным ходом
Идёт задуманным путём.
Куда уплыть бы пароходом
Под проливным дождём?

Не верь, не помогай, живи отрадно-
Кричат нам многие сейчас.
Одного роди и живи складно
На утеху своих глаз.

Карьера, деньги, связи
Заменили нам семью.
Повязли толпы в этой грязи,
Благодаря жестокому вранью.

Запад инвестирует в Россию,
В отупление её сынов.
Семью, как институт, под амнезию,
Вместо детей, чтоб заводили все котов.

В котах плохого я не вижу,
Ценности сменились в наши дни.
Кого-то может и обижу,
Но как достали все они.

Вечер. Тихо. Без тумана.
Перед Спасителем стою:
"Помоги нам, Боже, от дурмана
Избавить Родину свою"...

"Дойти до победы!" - у всех одна цель
* * *
Пылает пожаром война. Вдали - мрак.
Сражаются люди за землю. Толпой
Бегут, погибают. Не дремлет злой враг.
Хранит наша армия мир и покой.
* * *
Ах, сколько героев, отважных солдат
Погибло в войне, и нельзя их вернуть.
Какой же ценой?! И за сколько преград?!
Нас не победить, не сломать, не спугнуть.
* * *
Июньские дни. Было лето, тепло.
Людей счастье, радость по жизни вели.
Всё было прекрасно, уютно, светло,
И в сердце у всех лишь ромашки цвели.
* * *
В один из прекрасных и радостных дней
Беда постучалась в страну. И тогда
Угрюмые тучи, дым едкий над ней
Застыли. Виднелся пожар иногда.
* * *
За битвою битва, сраженья, бои.
"Дойти до победы!" - у всех одна цель.
Там прадеды были твои и мои,
Покоя лишила их всех "Цитадель".
* * *
Сплотилась страна, весь сплотился народ.
И тысяча танков на Курской дуге
Штурмует. Гремит сорок третий тот год.
И тысяча жертв в той кровавой пурге...

Мне стать бы ТОЙ...
* * *
А я хочу (быть может, странно) ветром быть:
Чтоб птицы вольные со мной, стремясь, летели,
Чтоб я вела тебя легко к заветной цели,
Когда вперед ты захотел бы в жизни плыть.
А я хочу... Да, я хотела б стать волной:
Тебя спасая от тоски, о скалы биться;
Сама того не замечая, вдруг влюбиться,
С тоской надеяться, что ты придешь за мной.
А мне хотелось бы побыть твоей мечтой,
Заветной, светлой, недалекой, постижимой...
Тобою будучи больной и одержимой,
Мне б стать твоей. Мне б стать мечтой. Мне стать бы ТОЙ...

Я на своей волне...
* * *
Опять ночей и дней осенних цепь. И вновь
Кружится в танце разноцветный лист кленовый,
Напоминая, что наш мир не тот, он новый,
И кроме слез, в нем есть и радость, и любовь.
Тебя так радует и греет солнца свет;
Ковер из листьев шелестит покорно, словно
По твоему желанью он лежит так ровно,
Быть может, всё... всё так и есть? А может, нет...
В даль бесконечную уходят стаи птиц,
В последний раз кружась легко и так прекрасно,
Наверно, думая: "А может быть, напрасно
Мы покидаем этот край?". Сто тысяч лиц.
В глазах - тоска по летним дням. В глазах твоих -
Та удивительная, искренняя радость,
Ярчайший свет, неописуемая сладость.
Так не похожи мы... И пусть мой ветер стих,
Я на своей волне, я на своем плоту.
С хандрой, со смешанными мыслями и с мукой,
Со своей грустью, с неоправданною скукой
Никак не вписываюсь в эту красоту...

Борюся
Хочу извиниться, что всё описанное не соответствует случившемуся. В жизни голые впечатления, а здесь присутствуют мысли, с линии сюжета сбивают. Трудно и там, и здесь, особый талант нужен, а где взять. Вещь редкая, потому одно беспокойство, а пользы - почти никогда.
Ехал из города в пригород, неважно из какого, неинтересно в какой - из обыкновенного, в ещё более обыкновенный. Людей много, притиснуло к окошку, хочешь, не хочешь - смотри. Закрываю глаза, чтобы не замечать одинаковое, и думаю свои мысли, которых немало.
«Борюся» - так меня единственная жена называла, а я дурак стеснялся. Сейчас бы не застеснялся, лишь бы любила. А тогда конечно сглупил, думал - всё ещё будет. Как скажет милая «Борюся», так меня и передёрнет. По-настоящему-то я Тихон. И улыбалась при этом как-то по-особенному. Надо было пренебречь, со временем привык бы, тем более что происходило это не слишком часто. А я отворачивался!
Знакомые хихикали, мне и это не по нраву. Стал над собой работать, чтобы к жизни спокойнее относиться. А тут новые новости. Пришло анонимное письмо от рыжего одноклассника, где он сообщал факты, что милая моя с нашим физруком Борисом Ивановичем встречается и время проводит. Мне бы не обращать внимания на идиотов, тем более рыжих, а я после каждого «Борюсика» цепенел, во мне жизнь прекращалась. Как представлю, что в соревновании надо участвовать - ничего делать не могу, ни на что не способен становлюсь. Какая женщина стерпит? Я же, испытывая постоянную боль души и пустое нетерпение тела, превратился из человека глупого, в человека несчастного. Дошёл до того, что стихи стал почитывать, а над некоторыми мог и всплакнуть:
Камин затоплю, буду пить...
Хорошо бы собаку купить.
Мне бы собаку, которая побольше, чтобы она Борису Ивановичу ногу отъела. У самого и жена, и дети в школу ходят, а он из меня «Борюсика» делает. А ещё педагог. В тюрьмы сажать таких педагогов, чтобы жён чужих не смущали и детей не лишали детства беззаботного. Пусть у меня нет детей этих, зато у других не по одному даже.
Но мы всегда сами виноваты, даже когда не виноваты, как у Фёдора Михайловича, Достоевский который. Хотя, на самом деле, из-за женщины на каторгу загремел - из-за них всё беды. Толстой, который Лев, из дома был выгнан практически без вещей. А ведь хороший мужик - работящий, и притом гений. Но, как говорил Александр Сергеевич: «У нас теперь не то в предмете...»
В тот злосчастный день освободили с работы досрочно. Рядом что-то рыли, сломали электричество, а у нас без света ничего не происходит, даже днём. Тут я, конечно, вру - просто взял и ушёл. Потому что надоело!
У милой моей отпуск за прошлый год пропадал, так она в этом году сразу два взяла, и сидела как безработная дома. И я решил ей компанию составить, хотя бы на день. Иду, радостный такой, сейчас, думаю, тихонько подкрадусь и скажу что-нибудь ласковое. Опять враньё, мечтал ущипнуть.
Дверь хорошо открыл - неслышно. На кухне никого, на столе коньяк и зефир в шоколаде. Вернее, самого зефира уже нет, но коньяка оставалось. Выпил весь, не из желания выпил - для смеха.
Как человек неприспособленный к алкоголю, здорово захмелел, не могу понять куда. На четвереньки опустился, и всё равно непонятно. Шарюсь по квартире, о тапочки запинаюсь. В двух комнатах – никого, ещё в двух – никого, и в остальных прежнее отсутствие живых людей. Но тут до меня доходит, что в квартире всего две комнаты. Оторопел, в небо гляжу, чтобы по звёздам. Узнал потолок, догадался, что в коридоре плутаю. Вспомнил вдруг, как в коридоре этом перед зеркалом она меня танцевать учила. А я обнять стремился, и нарочно всё неправильно делал. Хохотали оба…
Намочил голову, ползу дальше. Заметил себя в зеркале - смешно очень и немного страшно. В гостиной пусто, в спальне телевизор музыку показывает. Крадусь. Дверь головой открыл, как умные собаки делают. А диван высокий, с пола не видно, что там - где ноги лежат, где голова находится. Нога необходимее, чтобы за пяточку, тихонько куснуть, соответственно настроению шутливой грубости.
Увидел, стал примеряться, а нога чужая. Во-первых, размер не тот; во-вторых, размер не тот, очень большая; в-третьих, ну совсем не такая - размер не тот! Я почти всё понимал, а что делать, чтобы соответствовать заявленному образу - не соображу. Коньяк мозг тормозит, движению мысли не способствует.
Они меня сначала не видели, а я их видел отчётливо. Но потом меня заметили, а я сделал вид, что не видел их отчётливо, пока меня не замечали. Это нарочно, иначе мне, как джентльмену, после того что видел, пришлось бы обоих без промедления задушить.
Молчим. Пауза как в театре, только не поймёшь, кто зритель, а которые артисты. «Who is who?», - как сказал бы любой англичанин. Нужно слово молвить, а я на четвереньках. Нашёл точку опоры, смотрю сверху, гордо и неприветливо, как буревестник, реплику придумываю. Знаю, что от моих слов многое зависит: моя жизнь, их жизни, весь мир вокруг. Бессовестное враньё! Ничего не зависит, но и молчать нельзя, неловко.
- И ты Брут? - цитату вспомнил. Смутились. Как назло, в голову больше ничего не приходит.
- Молилась ли ты на ночь, Дездемона? - спросил вкрадчиво. Он в смятении, она в ужасе. «Этого не забудут», - подумал и ударился обо что-то лицом.
Получился маленький антракт. Когда мои глаза открылись, нить сюжета слегка потерялась, про что первое действие не помню, в тумане всё. «Белые ночи» и Фёдор Михайлович посмеивается, откуда-то сверху. Они делают вид, что только пришли. Знаю, что обман, но подробностей не вспомню. То ли топор искать, то ли анекдот рассказывать. Решил говорить околесицу, как сумасшедший Гамлет, а там видно будет.
- А что у вас душно, как в спортзале?
Он молчит, она смотрит, я на полу запонку ищу, хотя у меня все рубашки на пуговицах. Аллегория. Выдержал паузу, аплодисментам дал утихнуть. И снова.
- Как приятно прийти с работы усталым...
Тут ведь не сами слова важны, а как их произнести. Артист скажет «кушать подано», а у зрителей слёзы на глазах. Я от коньяка в ударе был, собственный голос слышал, поражался загадочной красотой гласных и зловещей глубиной шипящих. Вот здесь, если и соврал, то самую малость.
Она молчит, он смотрит, я на потолке трещину ищу и не нахожу, а она есть. Никакой аллегории. А сам, как мне кажется, весь красивый и очень убедительный, как Каратыгин или Озеров. Как они оба, вместе взятые. Оставалась последняя фраза и занавес, а у меня творческий кризис. Паузу держать не могу, лицо сводит - артисты про такое говорят «зажим». И мысли отдельные от ума, я их будто по радио слышу. Представил вдруг, как он её из рук зефиром кормит, и сам лопает, сволочь. Гоголя вспомнил, Николай Василича, и закричал почти:
- Пошли вон, дураки!
Тут Борис Иванович начинает хохотать, а у милой моей - так просто истерика. И вот сижу я на полу, в этом дурдоме, единственный вменяемый, а в телевизоре начинается передача познавательная про чудеса магии: третий глаз, четвёртое измерение и прочее. Я в теме, с детства обожаю, книг две полки насобирал. Пробираюсь поближе, прислоняюсь к высокой диванной спинке, и под убедительный рассказ матёрого экстрасенса благополучно засыпаю...
Проснулся в электричке, еду из пригорода в город. На работу, наверное. Людей много – шум, гам, а так хочется тишины. И прежнее не даёт покоя: если бы в тот злосчастный день не выгнал всех вон, если бы нашёл слова человеческие, не подтолкнул к дальнейшему непоправимому. Чего я добился этой выходкой, нетактичным своим поведением?
Борюся и жена моя бывшая ни от кого не прячутся, живут в нашей квартире - свою он детям оставил. Благородный, но всё равно сволочь. Временно перебиваюсь в пригороде, товарищ пустил на летнюю дачу, но к зиме обещали комнату в общежитии.
Зато теперь, претерпев от судьбы, находясь в перманентной печали, имею стартовый капитал и надёжную предпосылку для написания шедевральной книги. Уже готова половина первой главы, вернее половина половины, но все, кто читал, говорят, что текст очень силён. Слова стараюсь подбирать простые, чтобы не было трудностей с переводом на другие языки.
И вот сижу я на чужой веранде, глядя через расколотое окно в осенний сад, и думаю простую такую мысль: «Как же мне повезло и достоин ли я такого счастья?»
Всё вранье! Книга застряла на первой странице, и с общежитием обманули. Закрываю глаза, чтобы не замечать одинаковое, и кажется, что всё было сном, всё, кроме тишины. Ту тишину, что осталась после неё, я ношу с собой – как последний подарок…

Дождик-бухгалтер

Пусть дождик-бухгалтер ведёт свой учёт,
И мокрое небо сегодня в зачёт.
Всё то, что упало на землю - в «приход»,
В «расходе» всё то, что украл пешеход.

Вот капли, которые выбрали крышу,
А эти в траву, они падают тише.
На лужах смешные растут пузыри,
И тучи - большие собаки, их три.

А здесь на асфальте как будто звенит,
Дождь гуще, сильней, никого не щадит.
Делясь и сливаясь, бегут ручейки,
И просят пощады в лесу грибники.

По листьям шуршит, по озябшим ладошкам,
Красиво, конечно, но грустно немножко.

Все капли посчитаны, словно монеты:
Активы баланса, расходы бюджета...
Здесь всё учтено, не бывает растраты,
Никто не причастен, и все виноваты.

Ветрам-ревизорам секреты доступны,
Они независимы и неподкупны,
Прогнозам синоптиков не доверяют,
Наполненность тучи по лужам сверяют.

За чистое небо прошла предоплата,
Заполнены графы, таблицы и дата.
Ничто не случается здесь наобум,
Природа - сложнейший бухгалтерский ум.

Наглядно представлены штрафы к уплате,
А круглое солнце там вместо печати,
И радуга ставит свое факсимиле,
Которое видно за многие мили.

Латает оборванное паучок,
Работницы-пчёлы летят на цветок,
Деревья расправили плечики-ветки,
Внизу у подъезда уселись соседки.

Ведёт на прогулку хозяина гордо
Большая собака, с улыбкой на морде...

***
В пересечении событий
Потерян вектор бытия,
Без откровений, без открытий -
Всё суета и толчея.

Часы вчера остановились,
Предчувствуя парад планет,
Снаружи больше не молились,
Внутри давно погашен свет.

Напрасно день размазан густо,
Как пыль в жару, до тошноты,
От бытия осталось чувство
Беззвучности и пустоты.

Вдруг возникает точка сбоя,
Где удивлённый человек,
На миг очнётся, спросит: «Кто я?»
И дальше дремлет – печенег.

За окнами сюжет неброский,
Все люди спрятались в плащи,
Весь мир лежит на блюде плоском,
Как остывающие щи.

Ты кликнешь, и всплывают тени,
Ты ожидаешь волшебства,
А дальше лишь печаль сомнений,
Понятная едва-едва.

Смола минут в разбитых стёклах,
Там мысли, чёрствые как хлеб,
Их крошки невкусны, и блёклы
Всё фонари, и вечер слеп.

Вот эхо этой странной власти –
По ватерлинии ровнять,
Где мы разорваны на части,
Чтоб за края не выступать.

Не знака жду, а лишь намёка,
Ладони жгут осколки дня,
И глядя в небо третьим оком,
Бегу туда, где нет меня.

Сквозь синюю основу страха,
Лишь туч разорванных края…
Примерил шапку Мономаха
И убедился – не моя.

***
Спят облака, мчится река,
Мир не очнулся, недвижим пока.
Ветер сердит, учит иврит,
Небо остыло, тик-так не звучит.

Звёзды молчат, сверху глядят,
Тайны чужие зачем-то хранят.
Камни поют, много их тут,
Что происходит никак не поймут.

Грани луны за полцены,
Радости красок они лишены.
Уголь в золе, пыль на столе,
Высохли капли дождя на стекле.

Тени видны, обожжены,
Прячут следы непомерной длинны.
Бродит бочком под потолком,
Странный, всегда озабоченный гном.

Будешь во сне, сразу ко мне,
Я покажу твой портрет на стене.
Зеркало лжёт, время крадёт:
"Скоро зима, а весна не придёт... "

Трещина дня как западня,
Как не стараюсь, но нет в ней меня.
Издалека боль у виска,
Будут ли завтра с утра облака?

Город огней пуст без людей,
Жизнь коротка, помнишь о ней?
Не навсегда сказано: "Да!"
Так что живите, не зная стыда.

Птица вспорхнёт, небо вздохнёт,
В линию дня горизонт совпадёт.
Пальцы песка стиснет река,
С картой сверяя свои берега.

Знаем из книг, это лишь миг,
Дальше незнамо, может тупик?
Нежность цветка не на века,
Жизнь на Земле существует пока...

Завтра и днесь СЧАСТЬЕ в ней есть,
Вот оно - рядышком, вот оно — ЗДЕСЬ...

СЛУЧАИ ЖИЗНИ ВЛАДИМИРА АНДРЕЕВИЧА

Рукописи возвращаются

В почтовом ящике извещение, в графе отправитель название города неразборчиво. До почты почти бежал, на пухлом конверте прочитал то, что хотелось. Зная, что рукописи не возвращаются, был уверен - там авторский экземпляр журнала с рассказами, отосланными ещё прошлой зимой. На первом листе квадратный штамп исходящей регистрации с подписью внизу.

Зима этого года

«Вторую неделю сыро и холодно. Небо заслонило огромное ПОЧЕМУ, а земля не могла или не хотела ответить ЗАЧЕМ. Так и жили, делая вид, что живут, делая вид, что делают вид, производя необходимую всем и ненужную никому непосильную работу вечного движения.
Зима этого года не умела начаться. Когда выпал снег - никто не поверил. В природе замечали лишь осень, зима, обижаясь, отступила и, в самом деле, настала осень. Рождённый за облаками снег, достигая удивлённой Земли, превращался в слёзы дождя. Лишь однажды на город обрушился град. Крупные, неправильные градины, рассыпались по земле и крышам, напоминая о предстоящих холодах, но и этому никто не поверил. Город спал и видел сны, в которых лето не кончалось, а зимы не было вовсе...»
Первый лист из моих, а дальше - незнакомый текст! Захотелось прочесть, и не было причины этого не сделать...

Владимир Андреевич и женщины

Женщин Владимир Андреевич не любил и встреч с ними опасался. Они же, завидя его, сбегались с разных сторон, а он от них прятался. Когда постарел, женщины перестали обращать на него внимание, зато сам Владимир Андреевич словно взбесился. Ему стали нравиться даже немолодые продавщицы и небрежно одетые кондукторы городских автобусов.
Приобрёл новый костюм, покрасил оставшиеся на затылке волосы. Не помогло! Отпустил бороду, стал носить тёмные очки. Мимо! Сбрил бороду, купил шляпу. Всё зря! В напрасных поисках прошло несколько никчёмных лет.
За это время трижды побывал в горах, написал книгу о миграции морских котиков, прыгал с парашютом, читал по радио стихи для детей, дирижировал симфоническим оркестром. Тренируя силу рук, сломал в государственных учреждениях четыре подоконника. Всё это ни к чему не привело. Отчаялся-запил, махнул на всё рукой, стал жить как прежде, без мыслей о женщинах.
И тут всё переменилось. К нему стали приставать на автобусных остановках, звонили по ночам, подкидывали в карманы стыдные записки. Помня прежние печали и опасаясь спугнуть неожиданное счастье, Владимир Андреевич никаких шагов со своей стороны не предпринимал. Он платонически радовался успеху у лучшей половины человечества, делая виды, что его это вовсе не касается. Но загадочная улыбка не сходила с его лица.

В поезде

Если Владимир Андреевич спал на спине, то храпел. Впрочем, лёжа на боку - тоже храпел. Ехал в поезде, досталось верхнее место. Не умещаясь большим телом на мизерной площади, он, спя, свешивался в стороны, и голова его тоже свешивалась. Если бы эти времена заметил скульптор, то без труда бы вылепил что-нибудь заслуживающее. Но скульптора в поезде не ехало, а остальные, не специалисты, смотрели без интереса.
Владимир Андреевич и здесь не изменил своей природе. Он храпел так, что не спали в соседних купе, в соседних вагонах, а на больших станциях просыпались-плакали дети в комнатах матери и ребёнка.
Что ему снилось в ту ночь, потом вспомнить не мог, память словно отшибло. Из тонкого мира в действительность проникло лишь движение, необходимое сценарию сна. Значимое там, здесь осталось тайной, а в поезде на второй полке плацкартного вагона трансформировалось в поворот со спины на бок. Сначала была выбрана неопасная сторона - прочная перегородка легко выдержала задумчивое стремление изменить планировку вагона. Беря реванш, сделал неуместную попытку в другую сторону. Получилось, хотя назвать это удачей я бы не решился.
По дороге на пол он сломал складной столик, вылил на себя стакан остывшего чая, разорвал надвое чужое полотенце, исцарапал оконное стекло и разбил собственные очки, которые пытались уцелеть под подушкой. Никто, кроме Владимира Андреевича, не спал, поэтому всеобщий испуг произошёл раньше самого события. Все были в ужасе, а наш герой даже не проснулся. Тишина длилась самое незаметное время, и храп продолжился с той же ноты.
Он лежал в узком проходе, устремлённый в неизведанное, обняв сильной рукой женскую туфельку 42-го размера. Остальное, того же размера, подпирало щёку, острый каблук казался высунутым клыком, и сам мужчина стал похожим на морское животное, выброшенное на берег неосторожной волной.
А женщина смотрела на него со своей верхней полки почти с любовью, вздыхая и завидуя своей обуви.

О вреде курения

Владимир Андреевич необъяснимо много курил. Совершенно измученный этой пагубной привычкой, он искал способы избавления и не находил.
От иглоукалываний чесались уши, от рисового отвара тошнило, а желание курить не пропадало. Решил испробовать советы пенсионерки-учительницы. С утра напился пустырника, днём делал наклоны и приседания, вечером слушал мантры, под которые и уснул, расположив уставшее от борьбы с курением тело с юго-запада на северо-восток, вдоль предполагаемых силовых линий.
Проснулся среди ночи. Звёзды в небе напоминали тлеющие в темноте сигареты, тысячи сигарет, а невидимые курильщики дразнили, кидая окурки прямо на землю.
Чтобы заглушить желание, отправился на кухню и съел всё, что нашёл в холодильнике. До самого утра не хотелось ничего. Весь следующий день ел не переставая, ни разу не закурил. Через три недели совершенно спокойно проходил мимо табачных киосков, но в переднюю дверь городского транспорта не умещался.
На работе под ним ломались стулья, дома треснула дубовая спальня, в ванну входил лишь наполовину. Жизнь стала невыносима. Услышал, что лишнему весу в организме не способствует курение. Стал выкуривать по две пачки в день. Вес не изменился, но прежняя пагубная страсть вернулась.
Середина ночи, Владимир Андреевич у раскрытого окна, перед ним пепельница и сковорода с котлетами. В одной руке вилка, в другой тлеющая сигарета, глаза широко раскрыты. Он смотрит в небо, ждёт падающую звезду, и загадывает...
Каждый раз одно и то же.

Австралия

Владимир Андреевич обожал Австралию, хотя ни разу там не был. Европа тоже нравилась, хотя и там не бывал. Но Австралия казалась заманчивее. Там на деревьях повсеместно сидят сумчатые медведи, в траве бегают пушистые кенгуру, а местные жители каждый день ловят, не живущих в других местах, ночных бабочек. Это по рабочим дням.
А по выходным - метают друг в дружку, не тонущие в воде, бумеранги и поют красивые австралийские песни. Вот такая чудесная эта страна.
Каждый раз вспоминая Австралию, Владимир Андреевич испытывал грусть. Он знал, что ему никогда там не бывать. Поезда в те края не ходят, а от самолётов с детства нехорошо.

Сломанный телевизор

У Владимира Андреевича в телевизоре напрочь пропал звук. Две недели смотрел новости под шум играющей у соседей классической музыки. Обо всем приходилось догадываться, используя немые картинки и интеллект. От этого так поумнел, что стали приходить чужие люди - спросить за кого голосовать, куда двинется доллар и другие жизненные вопросы.
Один из спрашивающих работал телемастером и за 10 минут наладил требующий длительного ремонта телевизор. Через три дня Владимир Андреевич стал прежним, никому ничего не подсказывал, а соседи, думая, что он жадничает, перестали здороваться.

О врачах

Врачей Владимир Андреевич боялся с детства. За справкой или на медкомиссию шёл в поликлинику без желания. На всякий случай брал с собой электрошокер, купленный в охотничьем отделе универмага. И всё равно было страшно. Наверное, поэтому было страшно и врачам. Чувствуя недоверие пациента, они сами недолюбливали и опасались. Как увидят из окна, что он идёт, - закрывают кабинеты и прячутся.
Однажды терапевт не успел закрыться из-за того, что уборщица снесла ключи. Владимир Андреевич заходит и конечно не догадывается, что беззащитный врач затаился под столом. Говорит на всякий случай: «Здравствуйте», а врач растерялся и забыл, что его как бы нету. «Добрый день»,- отвечает. Прямо из-под стола отвечает. Вышло довольно смешно.

Ошибка почтальона

По субботам Владимир Андреевич на работу не ходил. С самого утра ложился на диван и читал всё, что скопилось в почтовом ящике. Оставшийся выходной смотрел в телевизор.
Очередная суббота прошла как обычно, но в воскресенье почтовый ящик снова оказался непустым. Весь день, как и накануне, читал. Вечером, на последних страницах предпоследней газеты, заранее узнавал непрочитанное. Стало казаться, что проснулись неожиданные способности предвидеть неслучившееся.
Мечтал, что будет делать с привалившим талантом, но вглядевшись внимательнее, опустошённо понял, что ничего особенного не произошло. Просто почтальон по недоразумению ошибки два раза принёс одинаковую почту.

Владимир Андреевич - облако

Когда кто-нибудь случайно или в шутку трогал Владимира Андреевича за голову, то Владимир Андреевич прямо-таки выходил из себя. Зная, что голова главный человеческий орган, был уверен, что даже прикосновение к ней может привести к чему угодно.
А прошлым летом сбежал из парикмахерской, когда стригущая его женщина, разговаривая с коллегой, облокотилась в то место на голове, которое у малышей называется «родничок». На самом деле, череп у Владимира Андреевича, как у большинства взрослых, давно зарос, и был прочен как корпус подводной лодки, но видимо старик Фрейд не ошибался, когда говорил, что детские переживания - это на всю жизнь.
А может раньше, в другой жизни, лет 300 назад, неожиданно погиб от упавшего в голову метеорита, и теперь его ангел неспокоен, когда на неё, на голову, садится даже несильное насекомое.
И вот бежит он по городу, с безумными глазами, с остриженной наполовину головой, мокрый от шампуня и переживаний, и хочется ему улететь с неустроенной земли, но тяжёлый череп и остальное бренное тело не пускают в небо. А так хотелось стать облаком.

Стихотворение

Владимир Андреевич написал стихотворение. Он написал его шариковой ручкой на простой бумаге, словно это были не стихи, а что-нибудь обыкновенное.
Прочитал то, что наделал и, не раздумывая, разорвал. Он решил, что мир ещё не готов к такому откровению. Если честно, то и сам Владимир Андреевич не был готов к этому совершенно.

Таинственный посетитель

В дверь позвонили. Посмотрел в глазок, увидел увеличенное изображение человеческого пальца, но всё-таки открыл. Незнакомый мужчина поздоровался, не дожидаясь приглашения, вошёл. Хотелось возразить, но из-за удивления от чужой наглости слова не прозвучали. Незнакомец прошёл в туалет и закрылся.
Снова позвонили. Не открыл. Из туалета доносился треск отрываемой бумаги и пение. Подошёл и осторожно, как в чужую дверь, постучал. В наступившей тишине, старался различить присутствие постороннего, но ничего не услышал. Пытался открыть, и едва не сломал прочную металлическую ручку.
Когда позвонили в третий раз, так захотелось поделиться своими сомнениями, но на лестничной клетке никто не присутствовал. В это время дверь туалета распахнулась и мужчина, не прощаясь, ушёл.
Вечером звонки раздавались неоднократно, но ответственный квартиросъёмщик решил не рисковать.

Деньги и честность

Владимир Андреевич нашёл денег. Их оказалось так много, что он испугался. По-настоящему законов никогда не нарушал, и быть уличённым теперь - тоже не хотелось. С детства его учили, что совесть дороже остального богатства.
Отсчитав причитающиеся по закону 25%, остальное закопал, не оставив заметки, не запоминая приметы одинаковой природы и, расстроенный от своей честности, ушёл куда глаза глядят.

Аплодисменты

На концерте Владимир Андреевич всегда громко хлопал, даже если артисты не заслуживали. Он где-то прочёл, что на руках расположены незаметные для глаз нервные окончания, влияющие буквально на всё, и хлопая в ладоши, можно избавиться от любой хвори.
Однажды Владимир Андреевич аплодировал в полном одиночестве - и его забрали в милицию. Но это уже другая история.

День рождения

Когда Владимиру Андреевичу исполнилось 50, он решил отпраздновать событие с друзьями. Раньше свои «бёфдеи» не отмечал, но неожиданно выдали премиальные, и сослуживцы замучили недвусмысленными намёками...
Домой Владимира Андреевича принесли. Самочувствие отсутствовало. Урон был нанесён не только здоровью - импортные перчатки и вязаный шарф исчезли вместе с отечественной, но хорошей, шляпой. Ботинки не пропали, хотя ноги в них и были перепутаны, на пиджаке не хватало двух пуговиц, в кармане лежал незнакомый галстук мышиного цвета и совершенно чужой паспорт.
Всё это, очнувшись под утро, осознал не сразу. Трезвость ещё не наступила, хотя опьянение уже не было таким вопиющим. Захотелось спеть что-нибудь нежное, но, вспоминая мотив, уснул и ничего из сна не запомнил.
Увидел себя в зеркале и пожалел, что проснулся. Лица на лице не было. Что-то плоское без малейших человеческих признаков простиралось снизу-вверх, и справа налево и имело такие размеры, судя по которым, остальное должно быть величиной с дом. Прищурился, надеясь разглядеть что-нибудь не такое ужасное, и увидел криво вбитый гвоздь, на котором ничего не висело. Понял, что таких лиц у человеков не бывает, и стало стыдно...
Отвернулся и узнал себя в прежнем виде. Оказывается, спутал ориентиры и пялился в противоположную голую стену. Размышляя об этом потом здоровой головой, Владимир Андреевич пришёл к выводу, что легко мог увидеть что-нибудь и похуже.

Казённые хлопоты

Владимиру Андреевичу, по необходимости случая, пришлось обратиться в государственное учреждение, для оформления недвижимости бумажным способом.
Прожив беспрерывно два дня в душных коридорных очередях, и ничего для себя не добыв, ушёл домой нерадостный. Не хватало ума одной головы для перечисления участвующих лиц, запоминания количества необходимых справок и остального, нелишнего государству.
На следующее утро Владимир Андреевич явился для дальнейших хлопот о двух головах. Вторую, неучтённую, нарастил за ночь. Была она такая же одинаковая, только волосы оказались не седые и оправы очков ей не хватило.
Теперь Владимир Андреевич был спокоен, чувствовал уверенность силы и преимущество оборудованного успеха, но стоящий у входа вневедомственный охранник ничего не понял, и не разрешил даже войти.

Брюки

Владимир Андреевич гулял в парке в новых брюках. Найдя скамейку почище, сел покурить. Было тихо, тепло. Задремал и прожёг на видном месте заметную дыру. Штанов было жаль. Владимир Андреевич зашил как мог, но сделал это неправильно, и теперь ходить в них стеснялся.
С тех пор перед тем, как закурить, старался снять брюки. Друзья сначала посмеивались, но потом перестали приглашать в гости. Зато у женщин стал пользоваться завидной популярностью.

Глупое животное

У Владимира Андреевича была кошка домашней породы. На улицу её не пускали ни зимой, ни летом, да она и сама не хотела, но сорванную с земли травку ела с удовольствием. Видно в прошлой жизни была эта кошка коровой или лошадью. Почти ежедневно Владимир Андреевич приносил пучок зелени, и зверик подолгу не отходил от тарелки. Несъеденная трава высыхала, но полученное сено не выбрасывалось, а складывалось в укромное место.
Как-то длинным зимним вечером, рыская в кухонных шуфлядах, Владимир Андреевич нашёл большой свёрток прошлогодней травы. Разбуженная кошка даже не притронулась к предложенному лакомству, и Владимир Андреевич понял, что кошка - животное глупое.

Тяжёлый взгляд

Все, кто знает Владимира Андреевича, говорят, что у него «тяжёлый взгляд». Все как один. Спорить с этим не буду, бывал свидетелем, какое влияние «это» производит на людей.
Мы встретились случайно на улице и некоторое время шли рядом, не замечая друг друга - как чужие. Потом поздоровались и шли рядом - уже как знакомые. Когда стали разговаривать, все поняли, что мы приятели. Переходили дорогу, ничего не нарушая, на зелёном. Рядом остановился ожидающий сигнала светофора автомобиль.
Сидящие внутри так стремились ехать, что у машины загорались габаритные огни и дрожала выхлопная труба. Владимир Андреевич лишь взглянул в лицо человеку за рулём. Не хотел бы я оказаться на его месте. Дальше машина никуда не поехала. Водитель оцепенел, разглядывая что-то заметное лишь ему, не реагировал ни на гудки автомобилистов, ни на свистки гаишника, ни на энергичные подзатыльники сидящей сзади женщины, возможно тёщи.
А как-то раз я заметил, как под его взглядом умерла муха. Она сидела на стекле и, может быть, хотела взлететь или побежать по стене. Она не сделала ни первого, ни второго. Вместо этого упала на спину и так лежала на подоконнике, пока её не унесло сквозным ветром. А Владимир Андреевич продолжал смотреть в окно, даже не заметив, каких наделал чудес.

Розыгрыш

Когда Владимир Андреевич учился в школе, то был знаменит своими розыгрышами. Однажды весь класс остался после уроков на мероприятие. Владимир Андреевич незаметно вылез в окно (всё происходило на первом этаже) и через минуту постучал в запертую на ключ дверь. Когда открыли, спросил, как ни в чём ни бывало: «А чё это вы тут делаете?» Все обрадовались возможности отвлечься и долго не переставали смеяться. Потом Владимир Андреевич повторил свою шутку, и все смеялись, не переставая...
На шестой раз его не пустили, а Катя Семёнова, девочка, которая нравилась с начала четверти, показала в окно, что он дурачок. Но Владимир Андреевич не расстроился, ведь он не был теперешним Владимир Андреевичем, он был тогдашним Вовочкой, и не понимал, чего делать не стоит, а на что можно не обращать внимания.
Катю Семёнову в тот день провожал другой мальчик. Вовочка (Владимир Андреевич) пережил это совершенно спокойно. В оставшийся день сходил в кино и съел два сливочных пломбира.

Красота спасёт мир

У Владимира Андреевича были красивые ноги, и никто об этом не догадывался. Очень хотелось, чтобы и остальные узнали, но подходящего случая не происходило.
Часами стоял в прихожей перед зеркалом, и ничего. Не хватало свидетелей. Петровна, бодрая пенсионерка неопределённого возраста, увидев смело одетого мужчину, не смутилась, но и особого восторга не выказала. Она давно знала, что сосед по лестничной клетке - идиот. Владимир Андреевич ждал проявления чувств и не дождался.
Следующая попытка была предпринята в тот же день. Заседающий возле подъезда женсовет притих, разглядывая явившееся чудо. Спортивных трусов не оказалось, пришлось довольствоваться семейными; футболка, съеденная молью, была заменена старой рубашкой, у которой, для придания ей легкомысленного вида, было не жаль оторвать рукава; вместо кроссовок пришлось надеть лыжные ботинки - другой спортивной обуви в доме не нашлось. Получилось что-то среднее между одичавшим летним туристом и заплутавшим с зимы лыжником.
Чтобы облегчить окружающим понимание происходящего, побежал прямо от дверей. Лучше бы шёл пешком. Опасно устремлённая, почти падающая фигура лыжника без лыж магически притягивала к себе внимание живой и неживой природы. Птица замирала на лету, делая попытки упасть, деревья отказывались шуметь листьями и желтели, собаки переставали лаять и прятались кошки, продолжая смотреть широко раскрытыми глазками из неопасных кустов.
Владимир Андреевич давно не бегал, и организм напрочь забыл несложный навык. Каждое отдельное движение могло быть верным, но согласованность отсутствовала.
- Я же говорила - он дурачок, - Петровна победно оглядела притихших подруг.
К счастью, он не услышал, другое волновало его. Это была совершенно новая техника бега, отдалённо напоминающая прыжки с гантелями. Такое проделывали древние греки на заре олимпийского движения. Прохожие шарахались, но смотрели с интересом, и он был счастлив. Стемнело. Хотел вернуться, но зажгли освещение.
Фигура Владимира Андреевича, его зачарованные движения, где бы он ни появился, неизменно вызывали радостно-удивлённые восклицания, и лишь иногда показывание пальцем и неуместное «ржанье». Владимир Андреевич знал какой процент населения по статистике является дебилами, и происходящее официальным цифрам не противоречило. Людей становилось всё меньше, а скоро стали попадаться лишь милиционеры, которые смотрели совершенно равнодушно.
Дорогу перебежала собака, похожая на кошку. Хотел остановиться, но привыкшее к движению тело, мстя за причинённые неудобства, не подчинилось. Бежал, пока впереди, в чаще притаившихся деревьев, не увидел светящиеся глаза. Остановился и, вглядевшись, различил на дереве кошку, похожую на собаку. «Кысь», - с ужасом подумал Владимир Андреевич.
Он бежал, и его красивые ноги едва касались удивлённой земли. Остатки зря оторванных рукавов надулись, делая спину широкой, а голову, сравнительно со спиной, почти кукольной, глаза блестели неуспевающими упасть слезами. По сторонам не глядел, всюду мерещилась «кысь», хотя и сам он теперь мог напугать кого угодно.
Когда израсходовался весь запас страха и приступ прошёл, понял, что заблудился. Делая бессмысленные зигзаги, Владимир Андреевич думал, что красота, спасая мир в целом, отдельного человека может и погубить. Родись он с кривыми, удобными для жизни ногами, ничего бы не произошло.
Увидел человека, кинулся к нему, желая спросить. Человек не стал испытывать судьбу - сбежал. Обидно, если это был милиционер…
Дома, лёжа в горячей ванне, вспоминал случившееся, смотрел на свои, искривлённые водой, ноги и думал такое, о чём ни написать, ни произнести вслух нет никакой возможности.
У Владимира Андреевича были красивые ноги, но никто об этом не догадывался. И слава богу.

Фамилия

Имя своё Владимир Андреевич не любил, иногда даже не отзывался на Владимира Андреевича. Фамилия тоже не нравилась - от неё вздрагивал.
И вот он взял другое имя, сменил фамилию и уехал в далёкий город, где про него никто не слыхивал. Какое-то время всё было хорошо, но потом оказалось, что новое имя гораздо хуже прежнего, а фамилия - так вообще дрянь.
Вернулся и стал жить под прежней фамилией, с прежним именем, не рассказывая о том, что произошло. Так что и вы про это – никому…

Зима наступила

Утро субботнего дня ворвалось в не зашторенную комнату яркими бликами свежевыпавшего снега. И хотя в небе светило солнце, все поняли, что зима всё-таки наступила. Прямо напротив окна облако, похожее на человека. Оно стремительно бежит навстречу космосу, оставаясь на месте, зыбкие очертания меняются, сохраняя человеческое подобие. Теперь это всадник, он мчится на врага, таящего за горизонтом невиданную опасность. В одной руке меч, другая, длинная, без меча и, боже мой, на спине растёт третья, запасная. Она грозит невидимому врагу, который так напуган, что просит помощи злых сил, и они приходят.
На месте многорукого богатыря появляется мельница, которая бессильно крутит дырявыми крыльями, постепенно превращаясь в избушку на курьих ножках. А навстречу уже выдвигается целое войско, во главе которого что-то неописуемое. Но проснувшийся ветер превращает поле битвы в беспокойное, с одинаковой рябью волн, море, и уже ничто не напоминает о разыгравшейся недавно трагедии. А был ли чудо-богатырь? ...
За стеной проснулся будильник. Где-то не близко зашумел поезд, прошелестела быстрыми колёсами машина, дворник продолжил важное занятие, извлекая из метлы и покрытого снегом асфальта вечную мелодию неостановимой жизни.

Предельная мера

Таятся у женщины в сердце глубины,
Она возводила из пепла мосты.
Прощала обиды, спасала руины,
Храня свой очаг от немой пустоты.

Она не устанет искать диалоги,
Стучаться в глухую, стальную броню.
Слезами кропить ледяные пороги
И душу бросать, как поленья, огню.

Она до последнего будет сражаться,
Искать оправданья разбитой мечте.
В закрытые двери наивно стучаться
И свет зажигать в ледяной темноте.

Но есть у сосуда предельная мера,
И даже стальная порвётся струна.
Когда разбивается вдребезги вера,
Наступит в душе навсегда тишина.

Утихнут надрывы, пустые укоры,
Исчезнет клубок нерешённых дилемм.
Пока она плачет — есть место для ссоры,
Но если смолчала — ушла насовсем.

Семейный камертон

В душе детей, как в зеркалах бездонных,
Застыл отцовский строгий камертон.
Они прочтут в движеньях утаённых
Всё то, как к маме прикасался он.

И если муж бросал слова, как камни,
Топтал любовь небрежным сапогом,
То сын закроет к состраданью ставни
И станет в доме ледяным врагом.

Ведь мать для них — доверчивый цветок,
Который муж лелеет иль ломает.
И, видя, как растоптан лепесток,
Ребёнок сам святыню презирает.

Запомни это, выбирая мужа,
Сплетая судьбы золотом колец.
Чтоб дом не поглотила злая стужа —
Вглядись: кто он — губитель иль творец?

Сначала мы для них - весь шар земной

Сначала мы для них — весь шар земной,
Их личная, бескрайняя планета.
Мы — мощный щит за маленькой спиной,
Их божество, создатели рассвета.

Потом мы — только вечер после сада,
Смешной рисунок, пятна на щеке.
Святая, но недолгая награда —
Держать ладонь в своей большой руке.

А дальше время ускоряет бег:
Каникулы, друзья и выходные.
Они идут в свой первозданный снег,
А горизонты манят их иные.

В финале мы — лишь дата в декабре,
Семейный праздник, редкие застолья.
Они уже парят в своей заре,
Покинув наши тихие раздолья.

Лови губами этот хрупкий миг,
Пока ты — Бог для маленького сердца.
Пока для них ты — компас и родник,
И к чудесам распахнутая дверца.

Вдыхай тепло макушек, как дурман,
Держи в объятьях, жадно пей мгновенья!
Ведь детство — это тающий туман,
И нет у этой сказки возвращенья.

Стремительные спицы

Я помню: лето, Зауралье,
В райцентре двухэтажный дом.
На старом велике гоняли
По очереди всем двором.

… Гремит, распугивая куриц,
Двумя «восьмерками» «Салют».
Щербатые ухмылки улиц
В неведомое нас ведут.

Один в седле – ватага следом
Бежит со всех ребячьих ног.
В окно дозваться нас к обеду
Весь материнский хор не мог.

Но шина старая латалась
Так часто, что, секрет губя,
В грязи жирнющей оставалась
Одна такая колея –

Не перепутать! И нередко
По ней в безбожно поздний час
Отцов суровая разведка
В лесу разыскивала нас…

Катилось солнце катафотом
По безмятежным небесам,
Но все менялось, словно кто-то
Гвоздей повсюду набросал.

Росла скрипучая усталость
Закованных цепями звезд.
И все внутри порассыпалось,
Как спицы сломанных колес…

Теперь с трамвайного маршрута
До самой смерти не свернуть.
Тесна для сердца почему-то
Костюмом схваченная грудь.

А по ночам все чаще снится
Игра лучей на струнах арф,
Когда стремительные спицы
Плетут из пыли длинный шарф.

Как будто вновь рулем крылатым
Мой верный велик воздух рвет
И мчит вдоль памяти куда-то,
Где начинался мой полет.

Баллада о блокадных пупсах

Целлулоидные пупсы, ручки-ножки на резинках,
Производства Ленинграда (что на Охте, химзавод),
Едут в детских чемоданах, узелочках и корзинках,
И не слышат: кто-то плачет, кто-то матушку зовёт.

И не слышат: стонут рёбра старой баржи от напора
Ветра встречного с востока, лютых ладожских валов.
И не слышат: стонет небо, гнется небо, рухнет скоро –
Вместе с выпавшей из тучи стаей свастичных «крестов».

Клин стервятников прорвался сквозь небесные кордоны.
Преградить дорогу бомбам не успел наш военлет...
Стонут волны. Баржа тонет. И холодный мир бездонен.
И на день девятый – сверху нарастает ломкий лед.

… Целлулоидные пупсы из распавшихся корзинок
Поднялись со дна, лишь время невской кровью истекло.
Куклы, помните ладошки – вас несли из магазинов?
… Не ответят неживые сквозь музейное стекло.

Есенин и Лазо

Алкоголь выходил мутноватой слезой
И не брал ни шиша.
Двое тезок-погодков, Есенин с Лазо,
Пили на брудершафт.

– Ты хоть сам, а меня-то…
– Да знаю, Серег…
– Но чего уж теперь…
И лежал на столе одинокий сырок –
Преломленьем потерь.

– Вон Платонов Андрюха в железном гудке
Слышит ржанье коня.
Так что можем с тобой уходить налегке,
Никого не виня.

– Не напрасно твой колокол строчки литой
Загудел наверху.
Два полешка, сгорели мы, став теплотой,
А не сгнили в труху.

И один из них долго смотрел на свечу,
А другой – в потолок.
Но торопит любого привратник-ворчун,
Как бы ты ни толок

Водку теплую в стопке, итожащей то,
Что в себе ты носил.
Сквозь пшеничную корку Сережины сто
Поднимаются в синь.

Восьмая лиственница

Да, повидать красоты Ниццы
Мне, видно, не дано судьбой.
Пошла работать проводницей.
И вот осеннюю порой

Мчусь в край, где тундра и яранги,
В ямальский город Лабытнанги.
Иду к Вылпосылу, а тут
Семь древних лиственниц растут.

Я, сразу вспомнив заклинанье,
Прошу стране мир принести
И от войны людей спасти.
Шепчу я им своё желанье:

Чтоб перестали убивать
И за политику сажать,
Чтобы эпоха лютой фальши,
Сменившись правдою, ушла…

Но что со мною было дальше,
Сама не вдруг я поняла.
А местные меня ведь, кстати,
Предупреждали о расплате.

Но как такое может быть?
Сумела я о том забыть.
В Москву теперь вернусь едва я.
И вот средь тундры вековой

Да над Вылпосылом-рекой
Стою с подружками восьмая.
Но на судьбу не возропщу,
Коль сбудется, как я хочу.

Не сдавайся во время недоброе

Не сдавайся во время недоброе
Ты в угоду жестокому веку,
Пусть шипят вокруг злобными кобрами,
Что немодно, мол, быть человеком,

Дескать, много кругом зла, агрессии,
И не воин ты в поле один.
Не сдавайся на милость депрессии,
Если хочешь дожить до седин.

За зимою весна ведь приходит,
И под солнышком тает снег, лёд.
Соломон-царь сказал: всё проходит.
И недоброе время пройдёт.

Спасибо, что остался человеком!

Спасибо, что остался человеком
В эпоху лицемерия и мрака,
Жестоким не оправдывался веком,
Не озверел, как дикая собака!

Спасибо, что средь злобы и ненастья
Не изменил ты совести и чести,
Что од не пел делам порочным власти
И не кидал камней с толпою вместе

В тех, кто был этой властью заклеймённым!
Спасибо, что в войну ты жаждал мира!
Пусть о тебе, таком непревзойдённом,
Свирель моя поёт, а с ней и лира!

Когда Злате позвонили из конторы и сказали, что завтра её отправляют во Владивосток, та даже не скрывала своей радости. Ну, и что с того, что не ближний свет - неделю туда, неделю обратно? И даже неважно, что в бригаде будут всего двое: директор вагона-ресторана и она, официант. Зато какой шанс увидеть город, в котором родная мать провела свои школьные годы! Такой выпадает далеко не каждый день! А ещё - рыбка красная, икра, креветки - и всё это почти что прямо из моря! Определённо, повезло!
Ещё большим везением девушка считала встречу с Екатериной Медниковой, зампредом местного отделения "Груши". Нет, это не клуб садоводов или кулинаров, а оппозиционная политическая партия. Та самая партия, которая в разгар войны смело требовала прекращения огня и далее, естественно, переговоров о прочном мире. Сам лидер и основатель - Грушевский - пока ещё за подобную крамолу не попробовал на вкус тюремной баланды, однако в некоторых регионах "грушевцы" уже сидели - за дискредитацию армии, как гласила официальная версия. На Камчатке лидер местного отделения - Владислав Уфимцев - был приговорён к реальному сроку и готовился к этапу в тот же Владивосток. Да и сама Медникова ходила под статьёй - в прошлом году неправильно поздравила россиян с Днём Победы, пожелав вместо пресловутого "можем повторить" сказанное котом Леопольдом: ребята, давайте жить дружно!
Будучи робкой и нерешительной, Злата всегда немного завидовала тем, кто не боится говорить правду. И самое главное – кто решается вступиться за гонимых и обездоленных. Сама в школьные годы натерпелась от одноклассников из-за очков и скромного достатка.
Собственно, она познакомилась с Медниковой из-за того самого Уфимцева. Захотела написать ему письмо и, прочитав анонс о том, что в ближайшее время в некоторых российских городах в отделениях партии проводятся вечера писем политзаключённым, связалась с "грушевцами" по указанному на сайте адресу, чтобы узнать подробности.
Ответила ей Екатерина. Потом они созвонились, и та предложила Злате встретиться, погулять по городу. От такого предложения девушка просто не могла отказаться. Смотровая площадка, с которой город видно, как на ладони, парящий в воздухе Золотой мост, остров Русский, набережная Цесаревича - всё это вблизи оказалось даже интереснее, чем рассказывала мать. Особенно заинтересовала Злату легенда о водяных кицунэ. Про многохвостых лис-оборотней из восточного фольклора она и прежде слышала, но водяная - это особый случай!
По рассказам Екатерины, эти странные создания упоминались в записках японского поэта и пророка Акихиро Окамото. Эти лисы тоже жили тысячелетиями, но в отличие от "сухопутных" сородичей, имели ярко-синий окрас и не отращивали множество хвостов - за всё время у них так и оставался один-единственный. Обычно эти плутовки жили под водой, но иногда выбирались наружу и смотрели на людей зеленоватыми глазами.
- А я слышала, кицунэ опасны для человека, - прокомментировала Злата, потягивая молочный коктейль с черничным сиропом, который купила в киоске на набережной.
- Вообще-то это скорее про кумихо из корейской мифологии, - поправила Екатерина, оторвавшись от трубочки с таким же коктейлем с сиропом манго. - А кицунэ как раз бывают очень хорошими, хоть и своенравными, как все лисы. Водяные же, если верить Окамото, очень даже мирные и спокойные, если их не злить. В худшем случае, могут утащить какое-то серебряное украшение - очень уж они серебро любят. Кстати, у него как раз есть хокку-предсказание:
"Вещь водяной кицунэ,
Коснувшись морских вод,
Принесёт стране мир".
- Что, прямо так и написал? Типа как Нострадамус свои катрены?
- Примерно так. И это хокку он отнёс к нашему времени. Правда, говорят, потом он начал писать какую-то нелепицу. Например:
"Морская вода омывает золото,
Сотворённое водяной кицунэ.
Медь блестит на берегу".
- Что-то напоминает алхимию.
- В том-то и дело, что эти лисицы алхимией никогда не занимались, - ответила Екатерина. - Видимо, к старости он попросту выжил из ума.
- Жаль! А то хорошо было бы найти кицунэ, попросить у неё вещь и бросить в море. Задолбала уже эта война! Пойду, хоть помочу руки в море, - девушка решительно поднялась со скамейки и направилась к деревянному ограждению, отделявшему берег от воды.
- Туда запрещено перелезать.
- Да я быстро, туда и назад. А то обидно будет: мама школьницей любила часами плескаться в этом море, а я даже рукой не попробую.
Морская вода оказалась ласковой, хоть и холодной. Всё-таки начало мая - ещё не лето. Однако очень скоро Злата пожалела, что осмелилась нарушить правило - серёжка с зеленоватым янтарём расстегнулась и, прежде чем девушка успела заметить и схватить рукой, упала в воду, сверкнув на прощание серебряной оправой.
- Блин, что я теперь маме скажу? - огорчилась девушка.
Она сама дарила ей эти серьги на день рождения - специально подбирала камень под цвет глаз. Эх, знала бы, что так получится, не просила бы её дать поносить!
- Да, - посочувствовала девушке Екатерина. - Но я думаю, мама простит.
- Думаю, простит. Тем более у неё этих серебряных серёжек до фига… Вот уж точно водяная кицунэ утащила. Но что делать? Что в воду упало... Давай напишем открытку нашему камчатскому рыцарю, а то мне скоро на вагон возвращаться…
Впрочем, камчатским дело не ограничилось - кроме Уфимцева, Злата с Екатериной написали ещё нескольким "грушевцам", которые за свою позицию оказались за решёткой, чтобы перед отправлением поезда забежать на почту у вокзала и отправить по адресам.
***
- Извини, мам, в рыбный уже забежать не успела. А ещё серёжку твою посеяла.
- Ну, что ж, посеяла и посеяла. Давай разбирай вещи, мой руки, а я пойду разогревать обед.
- Хорошо, - рассеянно пробормотала Злата, невольно уставившись на хлопотавшую в кухне мать.
Она вдруг увидела торчащий из-под халата матери ярко-синий хвост.
"Золото, сотворённое водяной кицунэ". А ведь мать жила во Владивостоке и со школы интересовалась японской культурой. Что если она знала о пророчестве и родную дочь назвала Златой отнюдь не случайно?

Поехала я как-то в город Архангельск. Собственно, не впервой туда поехала – прежде месяц кряду каталась туда как официант вагона-ресторана. Именно что каталась туда-сюда. Стоянка-то была всего пару часиков – немного за это время успеется. По Воскресенской до магазина – и обратно, в вагон. Ежели повезёт, и поезд не утащат – на платформе его застанем, а ежели нет – извольте с сумками в депо шуровать.
А в вагоне-ресторане заботы: касалетки в печи погреть да пассажирам на ужин да на завтрак разнести. Так и познакомилась я с Лизаветой Томич, что в местном отделении «Шиповника» за председателя. Партия есть такая политическая. Основали её когда-то Шипилов с Овчинниковым, чуть позднее Николаев к ним присоединился да не мудрствуя лукаво партию свою «Шиповником»-то и назвали – по первым слогам фамилий своих. А мне партия это ближе других по духу – хотя бы потому, что в разгар войны мира требовать посмела. За то уже несколько «шиповников» по тюрьмам пересажали. Чудо, что Лизавета ещё на свободе, три раза через левое плечо, чтоб не сглазить! У них-то в Архангельске спецслужбы лютуют, яко чекисты при Большом терроре. Да и провокаторов всяких разных развелось видимо-невидимо. Один ретивый по-чёрному кровь местным «шиповникам» портит – всё кляузы строчит да акции срывает. Те его меж собой Каином кличут. Соберутся, бывало, письма написать тем, кого без вины в кутузку упрятали – а он, окаянный, тут как тут: мол, экстремистов да террористов привечаете, чай, сами такие, вот ужо я вас! Подружку Лизаветину так и вовсе чуть до статьи уголовной не довёл – начал писать ей смски от имени богатея киевского: мол, за поджог военкомата золотом-серебром одарю. Да подружка-то оказалась не лыком шита – и разговаривать с ним не стала. После того её фсбшники так и мурыжили, всё норовили состав преступления найти. Не нашли, как ни старались. А подружка эта, дабы судьбу не искушать, из страны уехала.
Слово за слово, разговорились тогда с пассажиркой, контактами обменялись, пообещала я, как только оказия случится, приехать в город её славный. После того полмесяца мы с бригадой ресторанной до Архангельска покатались. Директрисе-то это катание пыткою гестаповской виделось – нелегко, чай, южанке-ростовчанке к северной погоде привыкнуть. Всё плакала да горькую пила, умоляла контору на южное направление нас перебросить. Те, наконец, вняли её мольбам горячим да на Анапу нашу бригаду и перевели. Да, видать, не по фэн-шую я там оказалась, что ни день, то в вагоне неприятность какая случится. С бригадою хоть и ладили, да, по всему видно, так я для них чужой и осталась. Да и Анапа, даром что тёплая, а не приглянулась мне. То ли дело Архангельск! Ну, а коли сама судьба гонит меня прочь, не стала я за Анапу цепляться. К слову сказать, как только я ушла, у бригады у той сразу дела на лад пошли.
Я же недельку посидела дома и решила: коли выходная, так в Архангельск и поеду – город посмотрю да Лизавету навещу. Матушку с батюшкой взять хотела, да им в пенсионном путёвку в Адлер предложили, в санаторий. А ехать и туда, и туда по деньгам накладно выйдет. Понятное дело, они выбрали Адлер. Чёрное море, чай, теплее Белого будет!
В первый день, как приехала, не довелось мне Лизавету повидать – в Сандормохе как раз убиенных при Большом терроре вспоминали. А коли так, решила, что не вправе и я о них забывать – попросила организаторов прислать мне десяток имён да там в Архангельске на видео их и зачитала. Благо, в парке есть камень Соловецкий, жертвам репрессий посвящённый. Пришла имена читать, а там голубей налетело видимо-невидимо. Говорят, примета хорошая, к миру скорому.
На второй день, как воротилась Лизавета, встретились мы на набережной. Хороша набережная в Архангельске! Двина Северная так и манит искупаться, да боязно – чай, не Чёрное море, да и погода ветреная, застудиться легко. Им-то, архангельским, может, и привычно, а мы, московские, уж больно изнеженные!
Гуляли мы с Лизаветой, о своём о девичьем разговоры вели да на скульптуры прибрежные посматривали. То с солью кудесник попадётся, то с птицей счастья, а то тюлень-спаситель покажется. В годы Великой Отечественной местные на тюленей охотились, этим и спаслись от голода лютого. Так мы и дошли до вокзала речного. А от причала теплоход до Кегострова отправлялся. Захотелось мне посмотреть, как город со стороны выглядит. Да и на острове побывать – хорошее дело! Купили билеты – и путь.
Город-то из воды и впрямь хорош оказался. Собор Архангела Михаила главами златыми сиял. А по берегами Двины протянулся мост, по которому наш поезд катался. Прежде я оттуда на реку да на собор поглядывала, а теперича, наоборот, с речки на мост гляжу. Лизавета сказывала, что негласно зовёт его Серебряным. Коли во Владивостоке есть Золотой, отчего бы в Архангельске не быть Серебряному? Тем паче, по цвету ведь и впрямь как будто из серебра.
В несколько минут довёз нас теплоход до Кегострова. А там шиповнику видимо-невидимо. Чай, весь остров розовый от его лепестков. А запах от него аж за километр разносится. Не сговариваясь, взяли мы пакеты и давай лепестки с куста собирать. Лизавета поведала, варенье из них вкусное получается. И не простое оно – волшебное. Кто сердцем добр да душою чист, того оно вкусом необычным порадует. Но ежели у кого душа и сердце злом полны, да помыслы черны, как ночь – того это варенье во всей красе, а вернее, во всём уродстве раскроет, проявится его сущность недобрая.
Только варенье это надо приготовить по-особому. Сперва промыть лепестки да от мошек-блошек очистить. Потом сироп сахарный сварить, чтоб воды было чуть больше поллитра, а сахара – чуть меньше килограмма. Как проваришь его до лёгкого загустения, бросить туда лепестки надобно – сотню граммов хватит. И чуток лимонной кислоты добавить, чтоб не засахарилось. Минут десять его проваришь – и готово варенье!
Только успели мы пакеты полные набрать, как теплоход причалил. Воротились мы в Архангельск, прогулялись немного по Чумбаровке, с бронзовым Налимом Малинычем да его автором – Степаном Писаховым повстречались, в музей пряника заглянули, подле огромных птичьих крыльев сфотографировались, пряников-козуль да мармеладу разного накупили.
Лизавета сразу после этого пошла домой варенье варить, а я лепестки вечерком перебрала и в холодильник. Наутро в Малые Карелы съездила, деревянные домики посмотрела, а на следующий день собрала вещи – и на вокзал.
Села в поезд, а на соседней полке мужчина молодой, такой весь из себя хороший да пригожий! Сердце ёкнуло, бабочки в животе так и ожили, крылышками замахали, наружу рвутся. Хоть мне уже и не пятнадцать, а влюбилась с первого взгляда, яко школьница. А заговорить с ним не решаюсь, сижу и смотрю, как Татьяна на Онегина, всё гадаю: любит, не любит, плюнет, поцелует, к сердце прижмёт, к чёрту пошлёт?
Покуда я думала и гадала, мечта моя сама со мной заговорила. А голос-то у него какой! Оперные певцы обзавидуются! И звать его Артём. Артемий – имя-то какое красивое! Живёт в Архангельске, к нам в первопрестольную на недельку приехал. А на меня так смотрит, руку мою в ладонях держит, телефон мой просит. Да что телефон – попросил бы он меня из поезда на полном ходу выпрыгнуть, и это бы сделала не задумываясь!
Как приехали в Москву, говорю ему: до встречи! – как будто с жизнью прощаюсь. Не знаю, не ведаю, как весь день без него прожить. Одно утешало – завтра он обещал домой ко мне прийти. Благо, матушка с батюшкой на дачу уехали! Напоследок обняла я его одной рукой, в другую смартфон взяла да селфи сделала. Буду любоваться на фотографию – глядишь, и разлука столь тягостной не покажется!
Хотела с Лизаветой тут же своим счастье поделиться – написала ей в Телеграме: какого, мол, мужчину встретила, сердцем чую, судьба это моя! И фотографию в приложение кинула. Да вот беда – не доставлено сообщение, одна лишь галочка серая на экране. Видать, опять у них Интернет вырубился. Лизавета говорит, глушат его в последнее время – то ли дронов опасаются, то ли на самой линии нелады какие.
Словом, добралась я до дома и давай варенье волшебное варить. Старалась ни одной мелочи не упустить, дабы завтра Артёма вкусностью порадовать. Жаль, не выведала у Лизаветы, можно ли из этих лепестков варенье приворотное сварить? Да ведь всё одно бы не сказала – грех это, человека к себе привораживать. Впрочем, сама понимаю, у любви, как у пташки, крылья, в неволе-то она жить не станет. Ежели по судьбе мы друг другу, и без присушек всяких вместе будем.
Назавтра пришёл ко мне Артём, розочку принёс. Я ему уже по такому случаю вкусностей наготовила, вина хорошего купила, за стол приглашаю. А к чаю варенье ароматное подаю: попробуй, мол, сама варила. Он кушает да нахваливает.
Ночку тёмную мы вместе провели – до самого рассвета миловались. А к полудню разбудила меня брань отборная. Открываю глаза – надо мной Артём стоит, смотрит на меня, яко удав на кролика, спрашивает: что ты, падшая женщина, со мной сотворила? А у самого на голове рога ветвистые, словно у оленя, хотя, душой клянусь, не изменяла я ему даже в мыслях! Из-под плавок хвост торчит со стрелкой на конце, яко у чёрта. И копытами по полу цокает сердито, того гляди, потолок нижним соседям проломит.
«Ох, Артём! – кричу в испуге. – Что с тобой сделалось?»
«Это я у тебя хотел спросить. Чем ты меня траванула, ведьма проклятая?»
«Окстись, Артём, зачем мне тебя травить?»
«Это, наверное, варенье проклятое? Признавайся, что ты в него подсыпала?»
«Ничего не подсыпала, вот те крест!»
А сама подумала: может, так случилось оттого, что не сразу я это варенье сварила – один день лепестки в холодильнике хранила, второй – в термосумке. Посмотрела на себя в зеркало – я-то ведь тоже это варенье ела. Однако ни рогов, ни хвоста, ни копыт у меня так и не выросло. Ужель у Артёма душа такая чёрная?
А Артём уже вконец осерчал, требует, чтобы я немедля с него порчу сняла, с кулаками надвигается, убить грозится. Насилу успела выскочить на балкон. Кричу: помогите, убивают! С рогами да хвостом постеснялся он следом выходить. Наскоро оделся, обулся, хвост под штаниной спрятал, голову рогатую матушкиным платком обмотал и выскочил из квартиры, словно ошпаренный. На прощание дверью хлопнул так, что она едва с петель не слетела. Вот тебе и варенье волшебное!
Взяла я смартфон, зашла в Телеграм, дабы Лизавете на горькую бабью долю пожаловаться. А им, архангельским уже давно Интернет дали, и фото наше с Артёмом до неё ещё вчера дошло. Да только не порадовалась за меня Лизавета – держать с ним ухо востро посоветовала, а в доказательство фотку того Каина прислала, что на вечере писем заснять удалось. Точь-в-точь мой Артём! Ну, что ж, пускай теперь и ходит с рогами, хвостом да копытами, коли человеком быть не желает!

Время река
В пути без конца и начала,
Где каждый миг — это века,
Течёт, не спеша и не мала,
Река, что зовётся Время.

Она несёт в своих водах
Истории, судьбы, мечты,
И каждый, кто в её объятьях,
Теряет и находит пути.

Она найдёт то, что беспамятство укрыло,
Обнажит каждый подлый нож.
Она помнит всё, что когда-то было,
Что казалось больше не вернёшь.

Пусть кажется, что скоротечность стирает,
В многоликих веках значимость пуста,
И всё, что миллиарды судеб —
Для неё — лишь вода.

Но в каждой капле — мир целый,
С его трагедиями, радостью, игрой.
И время — художник неумелый,
Что рисует жизнь, забыв покой.

В его полотнах — вечность мгновений,
Что мысли и чувства в себе хранит.
И каждое сердце, в его течении,
Свою уникальную историю говорит.

И каждого можно услышать,
Если прислушаться, как стонет его душа.
Но песня реки едина, она несёт всех неспеша,
И эта боль всех многолетий, абсурд этих судеб —

Кто и за что нас так жестоко судит?
И разве правильно нас божество сотворило?
Почему река так велика, тут все века!
Ей нет ни конца ни края, незаконченный вечный абсурд.

Вот бы стихла, когда ни будь!

Вечный
Вопрос без ответа, тайна велика,
Судьба ли это, или случай играет роль?
Но в каждом из нас звучит музыка души,
Та, что время в ноты свои собирала, бисер.

И пусть неизвестно, куда приведёт судьба,
Ведь каждый из нас – и художник, и творец.
И время – лишь рамки, что мир подсчитывают,
Но в сердце у каждого – вечность отражена.

Ты загляни в себя поглубже, в чувствах глубина,
И только так открывается познание знаний.
Только так мудрость становится ясна,
И в память через сердце дверца для тебя отворена.

Этот мир всей полнотой прекрасен, властвуй,
В каждом мгновении жизни участвуй.
Не бойся ошибок, они – для глупых уроки,
Пусть сложны, но ведут к вершинам высоким.

И каждая нота, в сердце звучащая,
Как звезда на небе, мерцает, сверкая.
Не смолкая, страстная музыка вечно звучит,
И свет твоей души никогда не угаснет.

Звуки времени
Вечерний свет сквозь окна льется,
Словно рекорд в памяти, талый.
Звуки времени в уши молятся,
Вихрь переживаний мчится в мрак.

Мечты, как ноты в музыке вечной,
Сплетаются в кольца, замкнутый круг.
В их мелодиях смысл непонятный,
Тайны вселенной вокруг шепчет звук.

В сердце скрипит ветер, собирая стих,
О былом и о грядущем, искусство живое.
Словно картинка на старом фото, ободранном,
Время идет, а мы его теряем, не ощущаем.

Где-то в горизонте свет пробивается,
Тот момент, что из памяти не уходит.
Мгновения остаются, но не останутся,
В стихи собираются, из души проливаются…
Кап-кап…
Вот так…
Тик-так…

Кубань
Усыпана дорога дальная
Приветом осени начала.
И пусть я чуточку печальная
Совсем сегодня не скучала.
Роса серебряными шалями укрыла
Мир с начала дня.
И птичьих стай бесчисленное море
Приход отметит ноября.
У нас тут все чуть-чуть подольше.
Длиннее день,
Теплее ночь.
И осень радует здесь больше .
Плохие мысли гонит прочь.

Поля нам дарят много хлеба,
В саду прекрасна летом тень
В дождь радуга прекрасна в небе..
И раньше тут цветёт сирень.
Кубанским летом восхищаюсь,
Люба Кубанская зима.
И чаще, чаще возвращаюсь
Во сне туда, где я росла.
***
Даже лучший математик,
Счёт не знает точный звездам.
Вот одна сейчас расстает,
А другую Бог нам создал.
Мы по звездам путь искали.
И гадали на любовь.
Знаю,думали,мечтали.
Да не хмурь ты сильно бровь!
Звезды хороши в Париже,
И над головой в Китае.
Только ночью что-то снится
Сторона моя родная.
Ты богатый или бедный,
Полусонный иль активный,
Только небо точно знает,
Что в душе ты очень сильный.
Видел звезды Барселоны,
Восхищался Римом снова
Нет на свете ближе,Лучше,
Звёзд родного с детства дома.

***
Милый, интернет не ловит!
Писем что-то нет и нет..
В мире ужас происходит,
Дома выключают свет.
Я пишу тебе с рассвета,
С добрым утром рано шлю.
А ответа. Нет ответа
Видно, ты уже в строю.
Я вчера молилась сильно.
Верю, что сыночек жив,
А с утра нет интернета,
"Безлимитный" тоже миф.
Ты лети, письмо, лети,
Километры между нами,
Не собьётся пусть с пути
И вернётся домой
К маме.

В ленте вижу только чушь,
Время медленно бежит,
Знаю, что тебя послали в глушь
Но, вас всех Господь хранит
Буду часто я писать,
Дома сохранять уют
Ждут домой вас всех, ребят....
Письма пусть скорей дойдут...
Ты лети, письмо, лети,
Километры между нами,
Не собьётся пусть с пути
И вернётся домой
К маме.

***
За окном – от края и до края –
Хлопьями бесшумно валит снег.
Ходики, секунды отмеряя,
Продолжают бесконечный бег.

А музейный старенький охранник,
Завершив привычный свой обход,
У картины в деревянной раме
В тишине задумчиво встаёт.

Там, пропахший травами и хлебом,
Где-то у Вселенной в уголке,
Юноша с глазами цвета неба
Гонит стадо сонное к реке.

Солнце ярко землю освещает.
Есть лишь лето – больше ничего...
И старик совсем не замечает,
Как проходит время сквозь него.

Мир летит по заданной орбите,
Ускоряя стрелки на часах.
Серебрятся тоненькие нити,
Искрами мерцая в волосах.

...Ни души в пустом музейном зале.
Тихо всходит круглая луна,
И старик с небесными глазами
Засыпает в кресле у окна.

***
Лес – это ветра шум,
Меж валунов родник,
Место для тихих дум,
Бусинки земляник.
Лес – это крик совы,
Тихих озёр стекло,
Тропы среди травы,
Чёрных ночей тепло.

Спряталось вновь между стволов солнце,
Над котелком лёгкий дымок вьётся,
Город не спит, город шумит где-то,
А у костра с нами сидит Лето.

Лес – это звёзд лучи,
Летний тягучий сон,
Искры огня в ночи
И комариный звон.
Лес – это добрый друг.
Будет он вслед махать
Сотней зелёных рук.
Лес, мы придём опять.

Спряталось вновь между стволов солнце,
Над котелком лёгкий дымок вьётся,
Город не спит, город шумит где-то,
А у костра с нами сидит Лето.

***
Возвращаюсь в старенький посёлок –
Раньше очень ждали здесь меня.
Покосился домик невесёлый,
Подросла крапива у плетня.

Стёрлись карандашные отметки
На дверном потёртом косяке.
И стучат в окно, качаясь, ветки.
Стихла электричка вдалеке.

Выйду в сад, вдохну всей грудью воздух,
Посижу в тиши и синеве.
Будут падать яблоки, как звëзды,
И, шурша, катиться по траве.

...На пустынном утреннем вокзале
Солнца луч прокрался по стене.
Дом с подслеповатыми глазами
Долго-долго будет сниться мне.

Новосибирск
Это город поразительных контрастов. Он встречает звуками машин, поездов, голосами тысяч людей. Но стоит оказаться на набережной или углубиться в парки, как гул стихает, его сменяют пение птиц и уличных музыкантов, стук дятла о деревья, хрустящий снег.
В воздухе витает аромат кофе, свежеиспеченных лепешек, Оби и множества деревьев. Где-то чувствуется лишь запах стройки или дороги.
По вкусу этот город похож на облепиховый чай, который зимой раздают всем желающим, – слегка кислый, но согревающий, который хочется попробовать еще не раз.
Этот город ассоциируется и с сибирским холодом, и с солнцем в морозный день или жару, чаем в термокружке, тепло которого чувствуется даже сквозь перчатки, ветром, иногда пронизывающим, а иногда приятным и прохладным, которому все радуются в особенно жаркие дни.
Река, аллеи и длинные прогулочные улицы контрастируют со зданиями институтов, новостройками и торговыми центрами. Жителям города всегда вспоминается прекрасное здание Оперного театра, стоящее напротив огромного памятника Ленину. В этом городе каждый найдет себе что-то по душе: красивейшие улочки в центре, где в одном месте находишь толпы людей и громкую музыку, под которую все танцуют и поют, а в другом - уютные скамейки, озаренные лишь светом фонаря, на которых приятно сидеть с друзьями и просто молчать, либо разговаривать по душам.

Капли по стеклу
За окном пролегла дорога,
В мрачной дымке плывут леса,
По ушедшему дню тревогой
Отдают чьи-то голоса.

Вот, ударившись силой ветра,
Растекаются по стеклу
То ли капли дождя, так щедро
Отдавая себя теплу.

То ли слёзы воспоминанья -
Неистраченной жизни жаль,
Неоконченного признанья....
Всё, что поезд уносит вдаль.

Запомни
Ты запомни её улыбку,
На тебя устремленный взгляд.
Посмотри, как от чувств избытка,
Капли слёз по щекам скользят.

Нелегко отпускать родное,
Хоть на миг задержи ещё…
Но уходят минуты. Вскоре
Не подставишь своё плечо.

И затянутся дни в разлуке.
Ты запомни её глаза.
В них безумные сердца муки
То, что вслух ей нельзя сказать.

Ты запомни её рук нежность.
Будет греть оно там – вдали.
И паденья волос небрежность.
И как губы к себе влекли.

Ты запомни и будь с ней рядом,
Даже если в разлуке вы.
Так ничтожно ей мало надо –
Возвращайся домой живым

А любовь... Она пахнет нежностью

Нежностью пахнут любимые руки.
Голос, сорвавшись, покорно затих.
Сердце дрожит после долгой разлуки.
Тише...он рядом, в объятьях твоих.

Нежность во взгляде его опъяняет!
Мысли теряют свою глубину.
Нежностью пахнут слова - ты родная!
Произнесенные им в тишину.

Нежная жажда прикосновений.
Кажется, жизни не хватит одной,
Чтоб утолить её хоть на мгновенье,
Чтоб надышаться, любимый, тобой!

Быть добрым

Быть добрым – глупо и смешно,
И даже как-то неудобно,
И все-таки… Как хорошо,
Спокойно как
и как свободно
Свободен только тот, кто добр,
Кто зол, тот злобою обобран,
Сам у себя укравший вор
Возможность быть смешным и добрым

Эскалатор

Человек-газета. Человек-журнал
Человек-тележка. Сумка-человек
Человек-гитара. Человек-вокзал
Черный будто сажа и
Белый будто снег

Каждый чем-то занят и
Не чета тебе,
Каждый будто памятник
Самому себе

Что это - театр?
Режиссерский ход?
Это – эскалатор,
Он меня везет

Наедине с собой

Пришвин в прошлом
Даже Пушкин – наше солнце! -
Архаичен
Или – вечен?
Как Аврелий
Марк,
Его дневник
Все ничтожно,
Это верно –
Человек и уголок
Его, и жажда славы –
Все
Тщета времен

И только
Слово остается - как
Мысли ток,
как Веры проводник

Мысли наедине с собой,
Как оказалось,
Будут поважнее войн,
Живее, чем
История падения империй,
наступления племен

Много жуков в одной банке начинают пахнуть нашатыркой, который мама дает понюхать, когда голова заболит или закружится. Сегодня насобирал под камнями и бревнышками целую коллекцию. Поиски жуков — наподобие охоты. Никогда не знаешь, пусто под этим кирпичом — одни червяки да личинки или же притаился самый настоящий малиновик. Здесь бревнышко приподнимешь, там булыжник перевернешь, глядь — через пару часов у тебя в банке великолепная коллекция. Можно идти в дом, ложиться на пол и поставив перед носом банку, заинтересованно следить за таинственными передвижениями жуков.
Украшение коллекции - крупный малиновик, спина с кровавым отливом, передвигается по прямой — уверенно, тяжело. Танк, а не жук. Пара быстроногих бронзовиков – это маневренные бронетранспортеры. Полтора десятка клещевиков – пехота. Большей частью – мелочь пузатая, но есть и крупные экземпляры - гренадеры. Жуки сходятся в отчаянных схватках, поднимаясь на задние лапы и грозно шевеля челюстями, ползут по спинам сокамерников, тычась в прозрачные стены стеклянной тюрьмы, падая и переворачиваясь на спинки, отчаянно шевелят ножками, снова поднимаются и упорно ползут дальше, делая по дну банки круг за кругом.
Кот тоже пристроился рядом, наблюдает за копошением жуков, и сквозит в его пиратском взгляде что-то холодное, хищное. Хвостом помахивает из стороны в сторону. Вернулся на днях с выколотым левым глазом. Где потерял? Не расскажет. То ли в схватке за даму сердца, то ли от меткого выстрела из мальчишеской рогатки - неизвестно. Но боевого духа не растерял, вон как уставился. А что если…
Прости, красавчик, время пришло… Взгляд одноглазого циклопа, нависшего над малиновиком, принимает стальной оттенок. Но в следующее мгновенье кот с утробным взвизгом отскакивает в сторону, опасливо посматривая как шевелит лапками опрокинутый на спину жук. Что ж, гладиаторы-победители достойны свободы. Уползай в спасительный лес травы. Остальных пленников тоже пора отпускать. Жалко будет, если передохнут жуки - многоножки.

.

КРАЙ ЗЕМЛИ, ГДЕ ГУСИ ГОВОРЯТ С УШЕДШИМИ

Третий день тяготила неясная тревога. Словно неладное уже случилось, но ещё не узнано. Неправильный выбор? Потерянный путь? Мысли путались. И также как мысли, спуталась старая серебряная цепочка – никак не расплести.
А потом мне приснился дед-помор. Я наконец-то приехала к нему в гости в деревню под Архангельском, в первый раз после смерти бабушки. Дед обнял меня крепкими как просоленное дерево руками, и я почувствовала привычный запах моря, дегтя и мокрой шерсти.
Мы долго плыли на его карбасе сквозь туман. Большая лодка покачивалась под ногами, скрипели уключины. У руля сидел незнакомый хмурый старик. В вязаной рубахе, портах и бахилах с длинными голенищами, он выглядел выходцем из далекого прошлого.
— Товарищ мой, вож корабельный, — представил его дед. — По-вашему, — лоцман.
Я поздоровалась.
— И ты путём-дорогой здрава будь, — ответил он.
Туманная дымка на море становилась гуще. Мелкие капли мороси оседали на одежде. Убаюкивающе плескалась вода. В вышине кричали гуси.
— Не в Гусину ли Землю подалися? — спросил дед, взявшись распутывать узлы на старой рыбацкой сети.
— Не иначе, — кивнул вож. У него на поясе висела лестовка – поморские четки – из рыбьих позвонков. Старик то и дело перебирал ее.
— Знаю, — оживилась я. — Это полуостров в Архангельской области.
Старый помор фыркнул.
— Много ты понимаешь, дитя! Та Гусиная земля — тамошняя. А эта — тутошная. –
— Что за “тутошная”?
— А вот что! — Он продолжил, как песню запел: — Поморам Студёно море испокон веку кормилец и поилец, начало и конец. Неогляден простор морской. Есть дальний северный край, что зовется Гусиной Землей — туда уходят души хоробрых и добрых людей. Туда прилетают гуси, чтобы говорить с ушедшими. И доставлять о них весточки живым.
— То есть это поморский рай такой, а гуси — ангельская почта?
— Дурёха ты! — беззлобно сказал он.
— Как думаешь, баба Нина там сейчас?
— Там, — уверенно и спокойно ответил дед. — Где ещё ей быть, родимой?
Мы все плыли и плыли. Сложно было представить, как старики ориентировались в таком тумане. Будто услышав мои мысли, дед проговорил:
— Хмаря какая, точно Варлаам жену везёт.
— Что?
— Присловье такое, дитя, когда густой туман сходит.
— И куда Варлаам везёт жену?
— Попотчую тебя былиной-стариной. – Он терпеливо перебирал сеть. – То наш — сталбыть, и твой — поморский святой, покровитель мореходов. Вот послушай-ко, что раньше люди сказывали…
Родился отец Варлаам в Керети, на Лопском берегу, служил настоятелем в Коле. Жил там в мире и любви со своей хозяюшкой, был добрым пастырем прихожанам. Как-то изгнал беса с Абрам-мыса. Да бес тот, уходя, проклял его. Пришла беда. Сказывают, будто хозяйка Варлаама бесноваться стала. Настоятель пытался изгнать нечистого, да и убил её нечаянно.
Он помолчал, медленно и методично распутывая очередную ячею сети.
— И так сокрушался Варлаам сим деянием, что сам себя наказал непомерно: плавать по морю с гробом убиенной, доколе тело не истлеет, и молить Бога об отпущении греха. Быстро срядился Варлаам и отворил паруса. Путь его проходил от Керети до Колы и обратно. Так сокрушалось сердце Варлаама, что путь несчастного всегда лежал против обуревания, через непогоду. Посему и присловье бытует: "Пошёл, как Варлаам против ветра". Много лет он скитался, покуда не искупил грех и не вымолил прощения. Кой-кто сказывает: и доныне карбас тот плавает. А ветра и туманы будто стали подвластны Варлааму, — проговорил дед со значением. Он вставил клин между петлями особенно упрямого узла, смочил его и стал постепенно ослаблять. — Отсюда давношное поверье: коль сгущается марево, то Варлаамьева лодья подходит.
Он продолжил совсем тихо, после долгой паузы.
— В моем-то детстве старые люди баяли: Варлаам пособляет дорогу найти и живым, и тем, кого море взяло. Одним — домой, другим — на тот свет.
Поблизости снова прокричали гуси. Помор кивнул в ту сторону.
— Знамо, в Гусиную Землю. Старики так сказывали.
— Ты в это веришь? — спросила я.
— Нешто не верить! — ответил он, продолжая свою работу. Сеть была уже перебрана, ее осталось только смотать. — Наше-то море Студёное уж больно норовисто да переменчиво. Тут иначе не скажешь: кто в море не плавал — Богу не молился.
Мы плыли еще какое-то время, когда белёсое марево стало постепенно рассеиваться. Сквозь прорехи понемногу открывалось небо. Вож сказал:
— Уже близко.
Дед вдруг заторопился, отложил смотанную сеть.
— На-ко, смотри-ко, дитя, что у меня тебе припасено.
И осторожно вынул из-за пазухи свёрток.
Я развернула его и залюбовалась деревянной поморской птицей, которую подвешивают под потолком на счастье. Длинной шеей и изящно выточенным корпусом фигурка походила на звонкую да ладную летучую ладью с ажурными крыльями-парусами.
— Для тебя сделал.
Как я любила этих птиц в детстве! Казалось, подбрось — и взлетят, трепеща крыльями. Но в руки их не давали — слишком хрупкие. Позволялось лишь смотреть, как они кружились под потолком от легчайшего ветерка.
— Спасибо, деда!
— Здоровья тебе на всех ветрах!
Он обнял меня, уколов щеку бородой.
— Ты что, прощаешься?
Старик не ответил. Туман продолжал расходиться. Неясно проявлялся берег.
— Где это мы?
На показавшемся берегу сквозь белые клочья проступала фигура пожилой женщины в повойнике. В высоко поднятой руке она держала фонарь.
— Теперь пойду, — вымолвил дед и шагнул через борт на смутно различимый причал. Карбас качнулся, плеснула вода. Он обернулся и махнул мне.
Я все всматривалась в фигуру женщины. Лица ее было не разглядеть.
— Ой, неужто это…?
— Негоже тебе туда смотреть! — прикрикнул вож. — Отвернись!
Я отвернулась без возражений. Хмурый старик уже разворачивал карбас прочь от берега. На несколько секунд наши глаза встретились. Я подумала обо всех, кого море взяло. И кого не взяло тоже – вернувшихся, никуда не уплывавших. Но таких же потерянных. Хоть бы правда нашелся для каждого из нас свой Варлаам – и показал дорогу.
Вож кивнул мне, словно услышав мои мысли, и отвернулся, перебирая свою лестовку.
Туман сгущался снова. Постепенно он сменился тусклым утренним светом под закрытыми веками. Шелест воды за бортом плавно перетек в тиканье будильника на тумбочке.
Из окна донеслись непривычные для города звуки: крики пролетающих диких гусей – над серыми многоэтажками, тянулся неровный клин. Их голоса звучали как прощание и благословение.
Тревожное ожидание беды растворилось. Путаница в голове прошла – стало ясно, что делать. Стоило протянуть руку к цепочке на прикроватной тумбочке, и сложный узел распался от легкого движения.
Я лежала не в силах освободиться от остатков сна. Лишь долгую минуту спустя до сознания дошло: у меня никогда не было деда-помора!

Воронина Вероника

ГОСПОЖА ЗИМНИХ БУРЬ

— Мамочка, не браните ребенка. Беду бы не накликать. Подумаешь, конфеты просыпала. Не страшно, почищу салон. – Пожилая дама за рулем такси аккуратно выруливала со стоянки аэропорта. Она поглядывала в зеркало на молодую женщину на заднем сиденье. Та сердито что-то шептала девочке лет семи-восьми, а после комментария дамы недовольно на нее посмотрела.
— Не указывайте мне!
— Я не собиралась указывать, что вы. Я ведь просто старая женщина, которая ведет такси и болтает между делом… — Светлые глаза таксистки весело блеснули. Несмотря на снежно-белую седину, она совсем не казалась старой. — Да, я хорошо знаю русский, вообще люблю языки — много пришлось путешествовать по миру. Нет, такси – это подработка на несколько дней, а так-то я совсем другим занимаюсь... Вы первый раз у нас в Тюрингии? Приехали на новогодние каникулы?
— Следите лучше за дорогой! — досадливо ответила пассажирка.
— Да слежу, слежу. Не волнуйтесь, ведь я всю жизнь вожу, а лет-то мне ого-го сколько! Смотрите, какая сильная метель… Ничего, я осторожно. Нет, мы не заблудимся… Вы любите вьюгу? Я так очень люблю…
Автотрасса шла через холмы и предгорья Тюрингенского Леса. Непогода приблизила и без того ранние зимние сумерки.
Заметив в зеркале книгу на коленях девочки, пожилая дама сказала: – Перед тобой на кармане сиденья прикреплен фонарь-прищепка. Возьми, чтобы читать. – и, поймав благодарный взгляд, улыбнулась юной пассажирке.
Молодая женщина скользнула глазами по освёщенным страницам, присмотрелась внимательнее и снова тихо, но раздраженно сделала дочери замечание.
— Женщина, не сердитесь на неё. Дети портят книги, ничего страшного.
— Это не ваше дело! – Мать фыркнула и отвернулась к окну.
Лес молчаливо нависал над дорогой. Снег укрывал его мохнатую шкуру. Большое зелёное сердце билось медленно и ровно.
— Как тебя зовут, деточка?
— Ася, — тихо откликнулась девочка.
— Ася, значит. А лет тебе сколько?
— Семь.
— Ух ты! Совсем большая! Ну не плачь, Асенька, ты же нечаянно и больше не будешь, верно? — Девочка кивнула. — А я тебе за это сказку расскажу. Зимнюю. Договорились?
Быстро темнело. Молодая женщина хмуро глядела в окно. Зазвонил телефон, она приняла звонок:
– Да… Нормально долетели, уже в такси… Нет, с ней невозможно, она опять!.. Одни проблемы… Просто наказание какое-то! Алло… алло… Алло!
– Что, связь оборвалась? – Голос пожилой дамы звучал очень ровно. – Здесь такое бывает – в сильную метель-то.
Молодая женщина не ответила, убрала телефон и снова отвернулась к окну. Машина двигалась удивительно ровно и плавно. Словно летела вместе с пургой, не касаясь земли. Белые мухи с мягким шелестом бились о лобовое стекло. Дворники скрипели – вжих-вжих – разгоняя их.
— Смотри, Ася, какая вьюга! Самое время для Дикой Охоты! Слышала такое предание? Издавна считается, мол, в самые темные зимние ночи — вот как сейчас! — над землей несётся процессия призраков. А вместе с ними – бури, грозы. Говорят, если кто окажется у них на пути – попадет в иной мир…
Вслушиваясь, мать девочки сдвинула брови.
— Может, хватит ребенка запугивать? — в ней росло раздражение на болтливую старуху.
— Да что вы, я не запугиваю. Просто рассказываю байки, чтобы скоротать время в дороге. Как по мне, это ведь лучше, чем радио слушать. А вашей девочке всяко будет любопытно узнать предания другой страны. Интересно тебе, Асенька? — Та кивнула, опасливо поглядывая на мать. — Знаю, что интересно. Поэтому прошу вас, не надо так…
— Послушайте, мне это надоело! – Молодая женщина раздраженно тряхнула головой и гневно посмотрела на таксистку. — Лучше уж радио. Или просто ехать в тишине, — она откинулась на спинку сиденья и отвернулась к окну.
— А знаете что, мамочка? Может, вам немного вздремнуть, пока мы едем? Перелёт-то был долгий, вы порядком устали. И поспать-то толком не удалось. Смена часовых поясов. Да и день отъезда был дерганый, суматошный, так? Знаю, что так. Вот и спите. Спите...
Мать девочки ощутила, что напряжение, связанное с дорогой, и накопившееся раздражение растворяются в непреодолимой сонливости. Та растекается по телу, цепко берёт в плен. Успокаивающий гул мотора убаюкивал. Тихо и мягко шуршал вентилятор. Женщина начала клевать носом. Меньше, чем через минуту, её плотно охватил уютный кокон сна.
За окнами окончательно стемнело. Пролетавшие мимо заснеженные деревья теперь были лишь смутными силуэтами. Они казались призраками, несущимися в бешеной скачке. Но спящая их уже не видела.
– Мам? – осторожно позвала Ася, трогая ее за рукав. – Маам?
Пожилая дама поймала в зеркале вопросительный взгляд девочки и ласково ей улыбнулась: — Не волнуйся, Асенька, мама проснется, когда приедем. Слушай дальше. На чём мы остановились? Так вот… У нас говорят, дескать, управляет Дикой Охотой госпожа Хольда. Знаешь, кто это? Читала «Матушку Метелицу» братьев Гримм – о волшебнице из колодца?
— Знаю! — Ася энергично закивала головой и показала свою книжку.
— О, так книжка как раз с этой сказкой?! Вот совпадение-то! Твоя любимая? Надо же... Так вот, по-немецки матушку Метелицу зовут фрау Холле или Хольда.
Ася слушала, широко открыв глаза. Пожилая дама ей очень нравилась. Мать спала – её сон был похож на глухую стену, и больше некому было мешать сказке.
А призрачный лес за окнами не спал. Он тоже слушал, вглядывался в путешественников и ждал.
— Наша-то Хольда властвует над силами природы, над погодой. В сказке, когда служанка матушки Метелицы взбивает перину с подушками, из них летит пух, и в мире людей начинается вьюга… Есть присловье: «Зима не наступит, пока Хольда постель не заправит: пух летит — миру белеть велит»... Посмотри-ка там же, в кармане переднего сиденья. Да, прямо как в этом снежном шаре… Гляди, женщина на балконе вытряхивает перину. Из-за этого всё белым-бело. Красиво, правда?
Девочка засияла, увидев шар. Он слегка мерцал внутренним светом. Маленькая женщина на балконе была как живая. Ася встряхнула игрушку, и, казалось, снежная круговерть за окнами стала ещё гуще. Машина будто перенеслась внутрь шара, а вокруг сыпался и сыпался пух из пышнейшей перины.
Молодая женщина тихо спала, склонив голову на бок. По её лицу скользили размытые пятна света и тени. В отражении стекла оно казалось чужим, застывшим, как у фарфоровой куклы.
— Хольду называют Госпожой зимних бурь. Она ведь как Снежная королева. Только добрая. В наших краях говорят, мол, помяни Хольду в метель, она и обернется… Не веришь? А зря… Ещё фрау Холле покровительствует детям — таким, как ты, малышка. Вообще всем детям. Но особенно заботится о нерождённых, умерших в младенчестве, брошенных или проклятых родителями. Их она и собирает к себе в свиту.
— Что значит «проклятые»?
— А вот что. Если мать ругает своё чадо почём зря — «Да провались ты!», «Чёрт тебя возьми!», «Чтоб тебе пусто было!» — это и есть проклятие! Материнское-то слово, деточка, оно ведь как вода: может напоить, а может и утопить. Ребёнка такими словами всё равно что обещают нечисти, злым духам, лишают защиты. Поэтому рано или поздно за ним обязательно придут. Ведь злые силы считают, что эти дети своим родителям не нужны... Особенно опасно нынешнее время самых длинных ночей…
Словно подтверждая её слова, вьюга загудела сильнее, теней за стеклом прибавилось. Ася поёжилась и невольно отодвинулась от окна. На несколько мгновений ей показалось, что в машине ощутимо похолодало, – облачко пара вылетело изо рта, иней пополз по внутренней стороне стёкол – словно зима пробралась внутрь.
Пожилая дама повернула регулятор печки, и холод ушел. Густо запахло хвоей, прелой листвой и мокрой землей. Прорезалось радио, и сквозь помехи послышались шелест листвы и далекое пение птиц. Девочка посмотрела в зеркало и вместо глаз таксистки увидела лес.
Всё это заняло лишь несколько секунд. Ася вздрогнула, потрясла головой, чтобы избавиться от наваждения, поторопилась отвлечься и повернулась к матери.
Во сне хмурое лицо молодой женщины разгладилось. Исчезли тёмные круги под глазами. Казалось, ей снилось что-то приятное. Её расслабленная рука лежала на сидении возле Аси, совсем рядом. Девочка замерла и осторожно потянулась к ней кончиками пальцев. Но тут мать вздохнула во сне, улыбнулась чему-то своему и переложила руку на колени.
Ася тоже вздохнула, повернулась к таксистке – теперь-то зеркало было в полном порядке: как и положено, отражало глаза пожилой дамы – и робко спросила:
– А эта Хольда… она сама плохая или хорошая?
Снаружи ничего не было видно, кроме молочной пелены. Свет фар едва разрезал её. Внутри горела только приборная панель да стеклянный шар слегка мерцал в темноте.
— Нет, Асенька, сама-то фрау Холле не нечисть, а добрый дух зимы. По поверью, на Святки она объезжает землю на колеснице. Посмотреть, кого из детей обижают, оказался ли кто брошен или попал в другую беду. И забирает их с собой. Чтобы они, значит, не достались злым силам... Посмотри-ка, что там у тебя сейчас?
Ася, забывшись, снова с восторгом вглядывалась в шар, поворачивая его то так, то этак. Казавшийся сперва совсем небольшим – размером с елочную игрушку – он притягивал больше внимания и рос на глазах, холодил пальцы. Теперь он стал заметно тяжелее и едва помещался в руках, так что девочке пришлось положить его на колени.
Сказка текла своим чередом. Ветер постепенно утихал. За окном летели бесшумные птицы с пуховыми крыльями. Они танцевали вокруг машины, с мягким шелестом бесстрашно бились в лобовое стекло, льнули к боковым окнам.
— Детка, хочешь знать, что Хольда делает со спасенными детьми? – Пожилая дама внимательно посмотрела на Асю через зеркало. Та кивнула. – Привечает их в своем доме... А живёт-то она, как ты знаешь из сказки, в волшебном колодце. Так вот… Хоть она и Госпожа Зимы, а там у неё всегда лето – тепло, зелено и солнышко светит. Как у тебя в книжке – говорящая печка сама печёт пироги, а яблоня круглый год плодоносит….
Шар переменился. Он начал пульсировать, как живое сердце. Внутри больше не было женщины с периной. Зато появился зеленый луг с яблоней и печью. Приблизив лицо к стеклу, можно было разглядеть каждое яблочко. Сочные бока так блестели, что во рту становилось сладко. В салоне уютно запахло печёными яблоками и свежими пирожками.
На лугу играли крошечные дети. Они, как и прежде женщина с периной, казались живыми. Даже помахали Асе.
– Ой! Совсем как настоящие! — Девочка захлопала в ладоши.
Женщина поймала в зеркале её восхищенный взгляд и серьезно кивнула.
— Да... Молва говорит, дескать, дом Хольды на горе Хёрзельберг, рядом с Айзенахом. К слову, мы недавно проехали мимо нее.
Ася невольно повернулась к окну. Снеговерть почти прекратилась. Девочка долго всматривалась в лицо леса, а лес всматривался в неё.
— …Так вот, по преданию, там, в волшебном мире, дети отдыхают, набираются сил.
– А дальше?
– Рассказывают, у фрау Холле есть источник душ… И через него они со временем снова отправляются в мир людей, чтобы родиться у других родителей – любящих и заботливых… Так-то…
Машина подъезжала к городу. Старый лес отступал вместе со своими историями и призраками.
— Вот мы и приехали. Сейчас твоя мама проснется... – Машина остановилась у подъезда. – Асенька, понравилась тебе моя сказка? Тогда оставь шар себе. Захочешь попасть в настоящую сказку и побывать в гостях у фрау Холле, увидеть говорящие печь и яблоню – вот мой телефон. – Пожилая дама достала из бардачка карандаш и написала номер на обратной стороне старого чека. – Звони, я тебе их покажу... Вот тебе ещё яблочко на дорожку.

СМОТРИ

Смотри, как высоки расстрелянные птицы,
летящие к полярному рассвету.
С картошки снял мундир и теплится в петлицах
святое отражение планеты.

Под светопись костра подходит ширь России -
на травах блики поэтично вязки.
Из будущего к нам дошедшие мессии
сидят по барам и - слагают сказки.

Нет райских уголков, есть угольные шахты,
есть вечный труд и на слуху герои.
Есть даль,
в неё со зла всегда бросали шапки,
которые
донашивают горы.

Поешь, что Бог послал.
По вешкам-старожилам
морзянкой дрожь, мол, ждите, скоро - вьюги.
Два полюса Земли (читай, в крови и в жилах) -
два разных, но
не тянутся друг к другу.

УБОРЩИЦА

У простой уборщицы Ирины
трое одногодок пацанят.
МРОТ, долги. За домом бывший рынок
и задворки, где ветра царят.

Глянет из окна: до неба близко,
а до школы - целый час пешком.
Двадцать лет по телеку министры
обещают: "Будет хорошо!"

Никому уборщица не верит.
Тряпка и ведро - всему цена.
Приходя с работы, скрипнет дверью.
"Как дела?" - прижмётся к пацанам.

"Мама, а у нас опять "пятёрки"!
"Молодцы!" "И ужин для тебя!"
С каждым годом всё темней отёки
на вечерних окнах сентября.

Нет отца у сыновей, однажды
он ушёл к другой в запойный мрак.
Закипит в большой кастрюле каша,
масла нет, но хорошо и так.

Не всегда Ирина спит ночами
и когда молитвы шепчет вслух,
дети друг на друге замечают
крыльев пробивающийся пух.

ПРОХОЖИЙ

- Брат, что для тебя Родина? -
спросил на ходу прохожий.
Я думал: спросил юродивый,
но нет, по лицу - не похоже.
Глаза - любопытны искренне.
Зажата в губах сигарета.
Смущённый искатель истины,
дымящий в затяг против ветра.

В движениях нет агрессии.
Прост, как на воде овсянка.
Морщины на лбу прорезаны
без анестезии всякой.
В щетине устало прячется
румянец печальный, блёклый.
Пальто с шарфом пахнут прачечной.
Дыхание пахнет водкой.

На улице вечер розовый,
как в старой попсовой песне.
Трамвай (не знакомый с розгами)
лениво бежит по рельсам.
Прохожие - равнодушные:
стоим посреди потока.
Висят фонарей жемчужины
на бусах двухфазного Тока.

Прохладно. Светло. Обыденно.
Афишы таят - насмешку:
возможностей больше в Питере,
но круче в Москве, конечно.
А людям давно до лампочки.
Привыкли, что жизнь горбата.
Листва припадает к ямочкам
на добрых щеках асфальта.

Что Родина?..
Стало с годами мне:
КТО Родина - много ближе.
В неодушевлённых зданиях,
прислушайся, камни дышат.
С работы идёшь и вроде бы -
рутина, устал, сейчас бы
в кабак,
но в квартире - Родина:
обнимешь семью
и
счастлив!

1) Мы рабы наших чувств далеких
Нерассказанных долгих стихов
Баснописца утерянных строки
Одинокие люди без слов

Мы художника мутные краски
На разбитом стекле и холсте
Корабли уплывающих в сказки
Разукрашенных медом на дне

Нам даны они первозданными
Как деревья осенней порой
Опадают листьями странными
Покрывая сердце корой

Руки не протянуть печальные
Жизнь и смерть сойдутся в бою
Словно песню пою я тайную
Одиноких людей в раю

2) Я принимала в подарок от бога
Дар и проклятие посланных лет
Ты посмотри на запястьях открытых
Кровью написан был данный обет

И в тишине под покровом апопа
Звезды светили не хуже свечи
Строки ложились и падало слово
Бледной рукой от душевной тоски

Я не писала,все чувствовало сердце
Будь осторожна чернила кладя
Так мне шептали в душе иноверцы
Сердце срывая день ото дня

3) Вам нравится играть словами
Возможно это сущий дар
Я попрошу давайте с нами
Вы разделите этот сан

Вы расскажите как так можно
Одними буквами едва ль
И убивать и жизни сложной
Навстречу душу открывать

Художниками быть не просто
Поэт,артист,танцор и музыкант
Но вы их смело гнете влево
Одним своим: «Словца талант»

Но что мешает,это дело
Использовать на благо дня
Не убивать,лечить умело
Спасать словами из огня

Вы говорите,что прямые
Твердите,это верный знак
Увы,вы стали только злые
И не понять другим никак

И это не черта из эго
Вы лишь пытаетесь понять
Что хочет он сказать на это
Чего желает подсказать

Вы говорите прямо с правдой
А не бегите за ковры
Те,кто кричат:все говорю я прямо
Обычно лучшие льстецы

Их будет в жизни очень много
Ты просто верь в себя и знай
Никто не скажет правду лучше
Чем твое сердце,с ним ступай!

Звёздные веснушки

Я ходила туда. Туда, в конец тоннеля. Там нет креста, нет наручников на батарее, нет котлов и облаков, нет даже котов, (как и бешеных трёхглавых псин). Там сидел мальчик – и он был один.

Тонкокостно-серебряный херувим, равнодушно-неколебим. Он был один, но никогда не одинок – у него внутри целый мир между плотных строк. Мальчик раковину души находил "на раз", он на меня смотрел мякинами глаз – абсолютно пустых глаз без тени бликов, абсолютно светлых и абсолютно диких.

И говорил омертвевшими губами насквозь, на которых сухая кожа застыла коррозией, говорил тише шёпота, тише шелеста, говорил, что уже давно не видел берега.

Говорил "мне больно", и меня допрашивал, исступленно ломал себе пальцы – почему мне больно ты скажешь? И под конец он уже почти кричал, обнажая хрупкое горло под правду меча. Говорил – у меня внутри всё колется, его кожа была белее лунной крыницы. Говорил – мне холодно! Шептал на разных языках, казалось, бессмыслицу.

У него вся спина исписана кратерами, у него на спине города, которых нет на карте, у него на спине Хиросима и Нагасаки. Перед его почти святой слепостью – целёхонькие Белград, Белгород и Брестская крепость.

Азбукой морзе светлая кожа покрыта, каждое тире – имя, каждая точка – выстрел, который он помнит. Я поражаюсь объемам памяти, тут не терабайты, тут кветтабайты заняты, вязь недошедших писем и разрозненных судеб, он весь из себя – памятник людям.

Перед ним еще весной цветёт рыжий лес, распускается полынь-трава. Чернобыль верит в научный прогресс, захлебнувшийся "Курск" не поглотила вода.

Я к нему бежала и не могла достичь, я успела трижды косу отрастить и остричь, я срывала голос до хрипоты и свиста, вот я перед ним… Мое сознание чисто, мне нечего у него спросить. Сотни вопросов, пока шла – умудрилась забыть. И я спрашиваю первое на уме – кто же тебя ослепил? Мальчик ведёт головой, хмуро обвиняет: ты. Когда прошла мимо, глаза пряча от чужой беды.

У мальчика белые начисто глаза, но в них теперь не зияющая пелена, в них – свет, и я выгораю до дна. Мальчик поднимет лицо, раскалённое в непроглядной тьме, и звёзды наклеят веснушки на щёки. Ему – и мне.

У меня глаза папины, улыбка – мамина

У меня глаза папины, улыбка – мамина.
Я – лоскутное одеяло, кукла-мотанка, каждый виток – памятка. 
Видишь северное сияние?
Раскинулось вальяжно, лучи разнесло тугоплавкие –
вон тем ярким всполохом стала моя прабабка!
Она сверху смотрит, рукой машет, говорит: «Благословляю.
Жизнь вам – дарю, счастья – желаю».
Это не ночь пришла, это просто стало темно, 
потому что мой "пра-пра" укрыл нас большим крылом. 
Там много раз "пра" – я уже запуталась даже, 
ниточка вьется, узелок за узелком вяжет. 
Из тьмы веков, от костров до лампочек – 
сотни девочек, сотни мальчиков. 
Женщин, мужчин – разноглазых, темно- и светловолосых, 
мой род продолжается дальше – в моем собственном голосе.
Падать-вставать, падать-вставать: 
я не могу упасть ниже подставленных ладоней праматери. 
Поэтому я справлюсь, говорю себе, обязательно. 
В мир явилась, за жизнь взялась как за гуж – 
как мне теперь не сдюжить?
Я однажды стану ветром и уйду в века,
буду в коре дерева, в крыле мотылька.
Буду маленькая, как песчинка, но необъятней Вселенной, 
и потомков своих подхвачу, и себе усажу на колени. 
Падать-вставать, падать-вставать – я неваляшка! 
Такой меня вылепили, отлили, выстругали из деревяшки.
Деревяшка-древо, корни до центра Земли –
Я чувствую, как они в крылья переросли.

Как Циолковский

Я, как Циолковский, мечтаю полететь,
Но полетят когда-нибудь потомки.
Мне остается лишь на них смотреть,
Поддерживая с неба громом ломким.

Мы, глядя ввысь, не отводили взгляд
И строили фундаменты из пепла.
Теперь молюсь: пускай они летят,
Пускай, как мы, от пыли не ослепнут.

Отсыпь им счастья, Боженька, с лихвой,
Чтобы их мир стоял и не шатался.
Как в крепость пусть войдут к себе домой,
Чтобы никто до слез не ошибался.

Они должны быть лучше и смелей,
Достраивать все выше небоскрёбы;
Мы положили первый слой камней,
Чтоб им не мокнуть в тающих сугробах.

Пусть наши жизни крутит карусель,
А им останется спокойствие и сила.
Их время означать будет капель,
Что нас весной с ума совсем сводила.

Руками их от страха заслоним,
Чтобы не знали слез они и горя.
И все же - все же - мы расскажем им,
Какими тихими быть могут наши зори.

Избави, Боже, их от зла и тьмы:
Пусть стороной обходит их всё это!
Но, всё-таки, расскажем лучше мы,
Что самый темный час – перед рассветом.

Пускай все это будут лишь слова!
Ни разу в жизни пусть урок не пригодится!
Беда пройдёт, исчезнет, миновав,
И выберет потомков счастья птица!

СЗ

"Мечталось, вы прийдете с книгой -
На аватарке вы в очках!"

Я раскусила одним мигом
Очередного просточка:
С дурацкой челкой, тощий, бледный,
В кармане плитка Альпен Гольд...
Как жаль, сегодня джентельмены
Не носят ни цветов, ни польт*,
Дюма и Канта не читают,
Стихов не пишут (рэп не в счет),
А этих раком до Китая -
Не переставить, мест еще,
Могу поспорить, им не хватит...

С тоской я думала, когда
Домой тащила после встречи
Уже четвертого кота...

Не худший получился вечер.

"Зашить?"

Ты сыр кладешь на белый хлеб
И говоришь задумчиво:
А знаешь ты, что ото всех
Скрывается за тучами?
Что все мы сплошь кротовых ям
И в НАСА скоро выяснят:
Вокруг нас черная дыра
И мы уже не вылезем.
Ты говоришь, что это всё
Звучит весьма пугающе,
И что-то про сиянье звезд,
И о каметах тающих,
О чудищах на дне морском,
Кораллах, лунных кратерах,
И про опасный Йеллоустоун,
О солнце
и о пятнах,
Про страшный карстовый провал
И что-то там про жизнь...

Ля, ты опять носок порвал,
Зашить?

***

Мне не надо натальных карт,
Мне не делай расклад таро.
Если это я сам дурак,
То при чем тут телец и рак,
И при чем тут добро и зло
Предначерченное судьбой
Мне по дате календаря?
И на гуще кофейной зря
Не гадай, убивая время -
Я семь раз все ходы примерил,
А еще я считаю, что
Космос может сыграть в "очко"
Пачкой ваших натальных карт.
Перекинуться в дурака,
Ну, хотя бы на интерес.

В общем лучше бы чтобы без
Нас
колода его была.

А то мало ли, с кем игра

Шла, смакуя тоску и скуку,
Средь дождя по траве пожухлой.
Вдруг цыганка взяла за руку.
Говорит: "Ты чего потухла?

Наколдую тебе я счастье,
Я любви в твою жизнь отсыплю.
Выдам карту червонной масти,
Чтобы жить появились силы.

Ты клади ее под подушку,
Перед сном наговор читая.
Только ты никому, подружка,
Не скажи, что тебе дала я."

Я клала под подушку карту,
Но меня обходило счастье.
Задала я не те стандарты,
Не ушли все мои напасти.

Я пойду разыщу цыганку,
Расскажу о судьбе тоскливой.
Душу выверну наизнанку:
Жизнь бывает несправедлива.

Объявлю я цыганку в розыск,
Коль на месте ее не будет.
Если счастье найти не поздно,
О цыганке узнают люди.

Будет фото ее в газетах,
Будут счастливы, кто читает.
Помечтав обо всем обо этом,
Я иду, о судьбе не зная.

Обронив по дороге карту,
Я свое упустила счастье.
Как теперь пережить утрату,
Коль цыганка к тому причастна?

А не стань бы я с ней знакома,
Жизнь была бы совсем иною...
Есть у счастья свои законы,
И его я сама построю!

9 ноября 2025

Храни, Господь, Россию берегущих,
Что жизнями рискуют для нее,
Для нас свое здоровье отдающих,
Кого тревожный не страшит подъем,

Кто беспилотник налету сбивает,
Кто страхи усмиряет на пути!
Герои современные бывают!
На них с войной бессмысленно идти -

Ведь начеку в любую непогоду,
Кидаются под пули за страну.
И я горжусь: российскому народу
Вдруг подвиги свершать не в новизну.

Герои легкого пути не ищут -
Будь с ними, Бог, и каждый шаг храни.
Нет для страны, чем их поступки, выше.
Мы ждем победы радостные дни!

20.02.25

Россия

Сколько судеб с тобою связано,
И пейзажи твои - все разные,
Ты одна на Земле - великая
И родная Россия-мать!
Сколько песен тебе написано,
Сколько лжи знаешь, сколько истины,
Сколько богатырей забытыми
За тебя легло умирать!

И страны нет милее Родины,
Той, где прадедов жизни пройдены:
От околицы до околицы
Деревенских простых домов.
Сколько счастья и сколько горестей,
Только б жить нам всегда по совести,
Там, где русские люди молятся
С песней русских колоколов!

12.14.14

***
Недолюблены, неприкаянны,
То ли Авели, то ли Каины…
Бродят по миру,
Будто по морю
Корабли в никуда плывут.

Недоласканы, не услышаны,
Свой мирок берегут под крышами,
Либо скорыми,
Будто спорами,
Разлетаются там и тут.

Недопоняты, «недотроганы»,
Да попрятались, словно в коконы…
Переломаны,
Перекроены,
Не избавятся всё от пут.

Позабытые, поразбитые
Их сердца в волдырях да рытвинах
Помаленечку,
Потихонечку,
Верю, путь наконец найдут.

***
Автобус в лето отбывает в полдень.
В советском пазике места ещё свободны.
Белеют облака на небосводе…
Накатывает память, словно волны…

На самом деле то автобус в детство
С неуловимым запахом черешни
И с ароматом яблок по соседству…
Где жаркий день насыщен, но неспешен.

Ты лезешь с другом Витькой за ограду:
Секреты дружбу делают прочнее.
Вам хочется обпиться лимонадом
И яблочек соседских посочнее!

Наевшись сладких яблочек от пуза,
Лежите на земле в душистых травах…
А вечером придет черед арбуза
И ягод с грядки, в качестве приправы.

Чумазы и искусаны нещадно
Настырной мошкарой и комарами.
Закончен день. И на душе отрадно!
Вы с другом обменялись номерами…

Автобус в лето отбывает в полдень.
Осталось только два свободных места!
Ты снова будешь мал и беззаботен…
— Прости, водитель… Мне неинтересно.

***
Когда-нибудь я исчезну,
Просыпавшись пеплом в море.
И скромное моё имя
Подхватит седой муссон…
И будет всё как обычно.
Забудется вскоре горе,
Продолжит забег свой время.
Я — вымысел, шутка, сон…

Я лишь в интернете слово,
Я лишь для кого-то пристань.
Я — плоть, что возникла в чреве,
Хранилище ДНК.
Лишь тот, кто пока вещает
Набор очевидных истин,
Которые снова пишет
Зачем-то моя рука.

Когда-нибудь я исчезну
Под крики сварливых чаек,
А скромное моё имя
Забудут на раз-два-три…
Я — сверток воспоминаний,
Я — сгусток немой печали.
Но бьется пока что море,
И чайки кричат внутри.

Меня раздражают фифы. Так я называю девиц, которые всегда и везде выглядят ухоженно, женственно, эстетично. Настолько у них всё – от ресниц до шнурков – выверено и продумано, будто за ними каждый день бегают фотографы с включёнными камерами и делают снимки в случайные моменты времени, – чтобы не облажаться, надо не терять бдительность. Одежда, макияж, чувственная улыбка, плавные жесты, изящный наклон головой – всё под контролем каждую секунду. Прямо фу!

Да, я бываю той ещё брюзгой.

Но как иначе? Идёшь по набережной – и мимо шествуют девицы с гладкой, как у манекенов, кожей, с геометрически правильными бровями, с уложенными волосами: локон к локону, ни одной выбивающейся пряди. Через плечо перекинуты сумочки на блестящих серебристых цепочках. Девицы гуляют, покупают кофе, болтают, смеются над чем-то – и всё это в выглаженных белых костюмчиках. В маленьком, небогатом курортном городке, среди полураздетых отдыхающих с расплывшимися животами, на длинной пыльной линии песочных пляжей с редкой зеленью тины, под прицелом продавцов мороженого, кукурузы, чебуреков – и в белых костюмчиках. Как вы считаете, это нормально? Разве не для того люди ездят на русский юг, чтобы под понимающе-безразличными взглядами друг друга и местных жителей перестать стыдиться растянутых маек и складок на теле?

Или вот. Заходишь в кофейню на побережье, – прозрачная дверь, декор на стенах в восточном стиле, – берешь какао, раскидываешься удобно на мягком диване, вдыхая запахи шоколада, карамели и моря. Открываешь книгу. А напротив сидят две женщины, одетые так, будто вышли из офиса Москва-Сити на бизнес-ланч. Демонстративно элегантные пиджаки, симметричные стрижки, фильтр из косметики на лице, нюдовый маникюр. Сколько времени они провели перед зеркалом ради этой вылазки? Сколько сил потратили, чтобы продемонстрировать миру подобие природной красоты?

И тут я – в огромной бордовой футболке с золотистым принтом и в джинсовых шортах с нарочито торчащими снизу нитками. Серая кепка с въевшимся пятном, небрежно распущенные волосы под ней. Из косметики – только солнцезащитный крем с утра. Знакомых тут нет, заводить их не входит в планы, – ради чего лишения? Ради взглядов барист и прохожих?

Я умею быть другой. Могу, когда нужно. К тридцати годам осваиваешь это искусство, даже если мало понимаешь его смысл. У меня есть белый пиджак, бирюзовое итальянское пальто с большими пуговицами, маленькое черное платье и всё такое. Но отдых – это время дать волю своему естеству. А моё естество – широкие футболки, неоправданно большие рюкзаки и коротко подстриженные, чтоб совсем не думать о них, ногти. Я с детства верила: книга жизни и так слишком коротка, чтобы тратить много времени на обложку. Хотя мама любила водить меня по магазинам, бесконечно выбирать нам обеим одежду и обувь, заплетать мне идеально ровные косы... Но зачем этой ерундой заниматься, если есть столько улиц и дворов, где я ещё не гуляла? Столько деревьев, на которые я ещё ни разу не залезла? Столько смешных мультиков, которые ещё не выучила наизусть?
Когда мне было девять лет, моя тётя впервые накрасила мне ногти очень красивым блестящим лаком. Я ходила гордая и довольная. А потом пошла гулять, вырыла «траншею» в земле вокруг дерева – и поняла: под ноги забилась грязь, лак ободрался, смотрится ужасно. Поныла маме, а она ответила: красота требует жертв. Выбирай, кто ты теперь: красивая девушка или всё ещё ребёнок? Я подумала и решила: ребёнком быть интереснее.
Передумать не могу до сих пор. Хотя, кажется, пора бы. Но жизнь-то всё наращивает скорость. Можно, конечно, изо дня в день час проводить в ванной и ещё час перед зеркалом. А можно в это время читать, или оттачивать до блеска рабочие презентации, или бродить по городу с голосом Фрэнка Синатры в наушниках.

Я не считаю себя некрасивой. До тех пор, пока рядом не материализуются вот такие фифы, у которых всё и всегда продумано, припудрено, приглажено. Не подумайте, что они водятся только в стерильных комфортабельных условиях. О нет, проблема в том, что их можно встретить везде. Они путешествуют, набив чемоданы кремами и гелями. Они моют голову каждый день без исключений, даже в глухом лесу найдут подходящий ручей. Они с милой улыбкой выгибаются по-кошачьи на всех фотографиях – и отдельных, и общих. Что ещё хуже, при всём этом они могут быть и эрудированными, и успешными в карьере, и чуткими собеседниками в личном общении, и весёлыми «зажигалками» в компаниях. Постоянное внимание к своей внешности не лишает их сил, не крадёт у них другие сферы жизни. А я вот знаю, что точно дошла бы до нервного срыва, если бы каждый день прикладывала все возможные усилия, выжимая максимум из того, что дано. Каждый выщипанный из брови волосок, каждый зажатый утюжком локон кричал бы мне: одумайся, ты серьезно тратишь на нас время своей жизни? Чего ты хочешь добиться? Тебе всё равно не выиграть в этом соревновании. Ты – хаос, который не спрятать под марафетом, как ни старайся.

Вот почему в плане внешности я довольствуюсь тем, что есть. А расплачиваюсь тем, что мучительно ощущаю своё несовершенство каждый раз, когда фифы оказываются рядом.

Помню молодожёнов, которых встретила в походе выходного дня. Я была тогда на первом курсе. Из меня ещё не выветрилось подростковое ощущение собственной угловатости. Я толком не понимала, как общаться с парнями и нравиться им, но мечтала об этом. И вот эта парочка: крепкий молодой человек со смазливым лицом и такая вот фифа. Она была старше меня на пару лет. У неё были пышные мелкие кудряшки золотистого цвета, чёрная майка, красиво обтягивающая грудь и талию, тёмные лосины с кедами. А я носила серую толстовку и застиранные джинсы – а в чём ещё идти в поход? – и смотрела на неё зачарованно. Она не была принцессой на горошине: тащила огромный рюкзак, ночевала в палатке с мужем, знала наизусть редкие бардовские песни, ловко готовила суп на костре. При этом двигалась грациозно, как косуля; с улыбкой актрисы перешагивала у костра чужие ноги, скользила взглядом по чужим любующимся лицам, пробиралась к мужу, ныряла к нему на плечо. Организаторы знали эту парочку – значит, муж с женой были опытными походниками. А я выбиралась в лес редко (слишком легко заболевала). И глядя на ту девушку, я не могла вытащить из себя колючее ощущение: вот она-то достойна быть любимой, быть чьей-то женой, быть хорошей знакомой интересных людей. А я нет.

Но то мучение длилось пару дней, как и сам поход. Хуже оказаться запертой в похожем состоянии на две недели. Однажды случилось и такое. Это было во время одной поездки в студенческий лагерь.

Лагерь этот располагается в двух часах езды от Сочи, в маленьком поселке под Лазаревским. Там ощущаешь себя вдали от цивилизации: в пешей доступности всего два мелких магазина и одна аптека. Жилые корпуса лагеря – советские постройки с лепниной на входе и единственной душевой комнатой на всё двухэтажное здание. Комнаты на четыре – пять человек, пружинные кровати. Столовая в отдельном корпусе.
Студенческий лагерь – место для активного отдыха: спортивного, туристического или алкогольного. Особо отчаянные умудряются совмещать. Для более ленивых есть программа-минимум: отдых на пляже, спонтанные знакомства, игры и мероприятия, организованные энтузиастами из культактива.
Лично я рассчитывала на всё понемногу.
Мой основной круг общения в ту смену: Серёжа, двухлетние отношения с которым недавно зашли в тупик и были «на паузе», что бы это ни значило; Лера, с ней мы подружились год назад в этом же лагере; Илья, университетский друг.
Мы добрались до лагеря вместе с Лерой. Илья, который приехал ещё утренним поездом, встретил нас у станции и помог с вещами. Заселившись, мы отправились гулять по окрестностям. Изучили расписание смены, сделали первые фотографии у пальм, поели пельменей в местной забегаловке под «Белые розы» Шатунова. Потом снова пошли на станцию встречать Лерину подругу. Увидев её, кинулась обниматься, как только та выбралась из поезда.
– Привет-привет! Как доехала? Ребята, познакомьтесь, это Настя, мы учимся на одном курсе!
Похоже, этому лагерю нужен был герой, точнее, героиня – и она появилась. Во-первых, Настя, как и Лера, училась на медика, а они для меня – по умолчанию высшая раса. Простым смертным не осилить такой нагрузки. Во-вторых, Настя выглядела как куколка. Дело не в красоте, хотя да, она была красива: волнистые тёмные волосы ниже лопаток, правильные черты лица, оливковая кожа... Кукольности ей придавала излишняя безукоризненность в деталях – как подаренных природой, так и учтённых намеренно. Гладенькие белые зубы, на редкость ровные. Помада ягодного цвета, не слишком яркая и не слишком бледная, всё как надо. Кожа без единого изъяна – только большая родинка над бровью, но и та будто приклеена специально, для «изюминки». Худые ноги казались длинными, несмотря на невысокий рост девушки. Белые джинсовые шортики, – уже по ним стоило распознать фифу: какой нормальный человек наденет белые шорты в дорогу?
Но в тот момент у меня ещё не было причин сканировать её до молекулы. Мы доброжелательно познакомились, потом Лера повела Настю заселяться, а мы с Ильей сбежали на пляж. Искупались, потом нашли на камне двух крабов, загоравших на солнце, и озвучивали их смешными голосами, трясясь от хохота:
– Кэк нэжны и прэкрасны лучи солнца на этих вэлнах!
– Нэ так прэкрасны, как твои усики, дорогая! Щелк!
– Воу, пикап от краба. Что ж… прывет, красавчик, я креветко!
– Кэво ты эбманываешь, дорогая! Ты тэкой же краб, как я!
И ветер с моря перебирал наши мокрые волосы.
Всё это время я ждала звонка от Сережи, который должен был приехать ближе к вечеру. Но он позвонил вместо меня своему другу, и тот собрал команду, которая дружно отправилась встречать Сережу. Без меня.

С наступлением темноты большая компания отдыхающих – человек двадцать – захватила площадку у лестницы с видом на море. Блестели огоньки разноцветных гирлянд. В кружках плескалось местное вино. Пели под гитару.

От края до края небо в огне сгорает,
И в нём исчезают все надежды и месты…

Задумчивый парень в очках знал много песен. Вокруг него теснилось несколько девчонок.
Мимо то и дело проходили стайки других студентов, которые шли в бар танцевать. Они смотрели на нас почти с сочувствием. Мы на них – тоже. Они считали нас пенсионерами, мы их – слепыми прожигателями жизни.
Я сидела рядом с Сережей. (К тому моменту мы уже успели поздороваться и пообщаться). По другую сторону от него сидели Настя и Лера. Лерку Сережа знал, а Настя была представлена ему минут пятнадцать назад.
Илья жался неподалеку. Я знала, что ему такое не очень по душе. Его бы скорее заинтересовали идущие в бар. Бог знает, почему он был здесь. Может, исследовал новые стороны жизни (по его собственному выражению). Может, из-за меня.

Засыпай, на руках у меня засыпай.
Засыпай под пенье дождя.
Далеко, там, где неба кончается край,
Ты найдёшь потерянный рай.

Последний аккорд песни повис в воздухе.
Сережа беседовал с Настей. Я расслышала что-то про советские фильмы, Таривердиева и социализм. Темы, на которых мы с ним когда-то сошлись.
Пели цикады, пахло морем и вином.
Гитару взял другой парень – постарше, с черной бородой. И неожиданно завёл:

Мне звезда упала на ладошку.
Я её спросил, откуда ты?
«Дайте мне передохнуть немножко,
Я с такой летела высоты…»

Дольского и прочих бардов, конечно, знали немногие. Часть народу расползлась. Мы остались. Илья сидел в стороне и поглядывал на меня. Сережа с Настей затихли.
Эта песня о желаниях, которым не суждено сбыться, всегда пробирала меня, тревожила мурашками кожу. А сейчас колола почти до слез. Я пела негромко, почти шепотом, вынимая из себя каждое слово, как иглу из-под кожи:

…чтоб на нашей горестной планете
только звезды падали с небес,
были все доверчивы, как дети,
и любили дождь, цветы и лес.

Сережа внимательно посмотрел на меня глубокими серыми глазами. Он тоже подпевал.
Краем глаза я заметила, как Настя поправила волосы, потом блестящую брошку на облегающей майке. Она, похоже, слов не знала.

Чтобы у костра, пропахнув дымом,
эту песню тихо напевать...
А еще хочу я быть любимым
и хочу, чтоб не болела мать.

Настя что-то тихо сказала Сереже. Он осторожно наклонил голову к ней, покивал. Я опустила глаза и зачем-то стала отдирать заусенец на пальце, продолжая петь. Содрала до крови.

…Говорил я долго, но напрасно.
Долго, слишком долго говорил…

И вдох перед последними строчками:

Не ответив мне, звезда погасла:
было у нее немного сил.

Песня тоже погасла. Все замолчали – а над головами звёзды-светлячки. И шум моря слышится снизу.
Я сказала, что отойду, – почти сорвавшимся голосом. И резко встала, устремилась прочь по узкой темной тропинке. Горло сдавило: уже не от песни. От всего сразу.
Сзади послышались шаги.
– Эй… У тебя все нормально?
Это меня догнал Сережа. Я замедлила шаг. Ответить было нечего.
– Ты так резко ушла. Всё в порядке?
Ласка и забота в его голосе – неожиданные и неуместные.
– Сереж… Ты же знаешь, что не всё в порядке. Я пытаюсь не думать об этом. Мы договорились, что приехали отдыхать. В том числе от разборок и попыток что – то решить. Но иногда сложно перестать думать.
Вижу растерянный взгляд серых глаз. Тогда я принимала эту растерянность за грустную нежность. Позже – за фальшь, притворство. Сейчас понимаю: именно растерянность. Чувство, которое Сережа постоянно пытался скрыть от меня и от себя, перебить, подменить чем-то. Вполне успешно, раз я верила.
– Послушай, мы обязательно разберемся со всем. Я понимаю тебя. Понимаю, почему тебе сложно. Но не могу пока строить долгосрочные планы. Так много всего… Аспирантура, конкурсы, новая работа… Ты снова переживаешь о будущем?
– Нет… Я переживаю о настоящем.
– А что в настоящем? – он подошел ближе и обнял меня. По коже – предательская волна тепла. – Я с тобой. Я хочу, чтобы у нас все наладилось. Ты не убегай, ладно?
Деревья здесь плотно смыкались над головой. Звезд не было видно.

Следующие дни проходили так.
Сережа, как всегда, обрастал знакомыми, окунался в море и в гущу событий. Он звал меня на пляж, на спортивные игры, на музыкальные вечера. И да, не только меня – разных знакомых, включая Леру и Настю. Но Лера откалывалась всё чаще: лето подарило ей новый роман, лёгкий и искрящийся, как пузырьки шампанского.
У Ильи образовалась своя компания, с которой они то ходили в бар, то исследовали окрестности. Я почему-то чувствовала себя там лишней, но присоединялась, когда уставала от всего остального. От эмоций, связанных с Сережей, от Настиного мельтешения рядом... Волей-неволей я теперь изучала её, незаметно, но пристально и цепко, разбирая на детали и вновь собирая.
Матовая кожа без изъянов, правильный овал лица, ровная белозубая улыбка. Всю смену она проходила с аккуратно подведенными глазами, накрашенными губами, идеальной укладкой (и никаких головных уборов, несмотря на палящее солнце – как такие люди выживают?). В выглаженных ярких платьях с тошнотворными цветочками или в тех самых беленьких шортах по фигуре – как же не посветить загорелыми ножками. Это всё, кажется, вообще не отнимало у неё времени и сил, не мешало быть бодрой сутки напролет, носиться вверх и вниз по лестнице, ведущей к морю, играть в волейбол днём и петь под гитару ночью. Я, конечно, тоже этим всем занималась, – но волосы мои после моря были жёсткими, кожа – красноватой и шелушащейся, глаза – отекшими после бессонных ночей. Солнечные очки сломались, и я прятала глаза под серой кепкой – ношу её до сих пор. И сражаться за утюг – их было штуки три на корпус – не оставалось сил...
Ещё я узнала, что Настя может рассказать наизусть много стихов, здорово умеет в теннис, играет на саксофоне. Из всего этого я могла похвастаться только знанием стихов.
По-женски ненавязчиво, но заметно она вертелась вокруг Сережи, не догадываясь о наших с ним запутанных отношениях. (Лера знала, но в те дни мало что замечала вокруг себя). Сережа не возражал. Но и меня держал на расстоянии вытянутой руки. Если днём замечал, что я общаюсь с другими, ухожу с общих посиделок – то приходил вечером в мою комнату, и мы лежали в обнимку. Говорили о знакомых автостопщиках и их приключениях, о знаменитых блюзовых виртуозах, о кейнсианстве и немецком экономическом чуде – но не о том, что происходит с нами. Снова и снова я поддавалась наваждению, которое действовало с первых наших встреч: когда он держал меня за руку, – каждый раз было ощущение, что происходит самое лучшее, самое важное и правильное, что только может быть в жизни.
(Сильно позже я научусь не верить этому ощущению).
Когда Сережа уходил, я выплакивала слезы и шла танцевать с компанией Ильи. Или засыпала. Или глядела в темный потолок, лежа в
постели под Oasis в наушниках (добро пожаловать назад в шестнадцать лет).

В предпоследний день смены Илья пригласил меня съездить в Лазаревское на смотровую площадку с красивым видом. Вдвоём. Мол, устал от толп и суеты. Я согласилась, не сказав, что устала ещё больше.
Мы ехали на электричке мимо широко разлитой синевы моря с белыми барашками. На пробегающих мимо деревьях – большие розовые цветы. Я смотрела на эту красоту – но вместо радости меня придавило к земле бессилие. Положила голову на плечо Ильи. Он придвинулся ближе – и взял меня за руку.
Я замерла.
Чтобы ясно почувствовать: это делает ситуацию сложнее, а не легче. Да, меня тянет к Илье… но встреча с Сережей в свое время казалась такой судьбоносной, что перестать верить этому чувству не получалось. Или не осталось сил.
И через полминуты я отняла руку.
А потом мы по очереди фотографировались на смотровой при коралловом свете закатных лучей.
– Поправь немного футболку, – сказал Илья. – И кепку, может, снимешь? Солнца уже нет. Тебе красиво с распущенными.
Я натянула кепку на лицо, на самый нос.
– Вот и неправильно, что красиво. Нельзя конкурировать с закатом и цветущими деревьями!
– И не надо, ты вне конкуренции. И нэ прячьте свои эзящные усики, дэрэгая Крэвэтка Крабовна!
Рассмеявшись, я повернула кепку козырьком назад, по-пацански.
– Иди сюда. Сделаем сэлфи корешей на отдыхе.

И последний день смены. Сидим большой компанией в комнате Леры и играем в «Уно». Здесь и Сережа, и Настя, и Илья.
Настя – в струящемся кремовом платье с декольте.
Я – в старом джинсовом сарафане на кнопках, с волосами, собранными в хвост.
Сережа и Настя играют без энтузиазма. Вскоре выбывают и заводят оживленную беседу в сторонке. Я продолжаю играть – упрямо, почти ожесточенно, стараясь на них не смотреть. Илья весел и постоянно перешучивается с невысокой короткостриженой девчонкой из своей компании. Лера много болтает: пытается наверстать упущенное за смену общение со всеми сразу.
И вот Настя изящно, как балерина, потянулась. Потом поправила лямку платья, кокетливо упавшую с плеча.
– Пойду я, ребят. Завтра рано вставать, поезд.
Я видела, что Сережа, уже немного сонный, рассеянно кивнул в ответ.
– Проводишь меня до корпуса? – спросила Настя. Ненавязчиво, но глядя прямо ему в глаза.
– Э… да, конечно, – Сережа зашевелился.
– Настюх, утром зайду, попрощаемся! – крикнула Лера, не отрываясь от своих карт.
Они попрощались и вышли. Я вернулась к игре с ещё бо́льшим рвением, но проиграла через две минуты.
Вышла подышать на улицу, походила кругами. Сердце зачем-то колотилось. В стороне, между двух густых пальм, увидела целующуюся парочку. Парня было видно плохо, а девушка выделялась в темноте: светлое струящееся платье до колен. Замирая, тихо, как хищник, я подкралась ближе.
Нет, это были не они.

Так закончилась смена.
Примерно через неделю после возвращения домой Настя узна́ет от Леры про нашу с Сережей историю, удалит его и меня из друзей в соцсетях.
А через год они поженятся.
В тот день от одного общего знакомого-недотёпы я получу ошибочное поздравление со свадьбой. Всё потому, что имена у нас одинаковые: я тоже Настя. Такие дела.

В общем, да, меня раздражают фифы. Может, я даже нарочно не заморачиваюсь с внешностью, чтобы только не быть как они. И, наверное, именно в этом моя проблема. Я слишком верю в кепку на растрёпанных волосах. Кепка – это лёгкость и свобода, без которых я не мыслю жизнь. А фифы прекрасно обходятся без этого – и побеждают.

Укачало

Это сказка без конца и без начала,
Но меня сегодня в душе укачало.
Я вошла в кабинку, дверь прикрыв неплотно –
И как будто бы кабинка стала лодкой.

Стала лодкой и пустилась в путь, играя,
А снаружи – море без конца и края,
И накатывают спереди и сзади
Волны вызовов, забот и неурядиц.

Вроде мелкие – не шторм и не цунами,
И не нужно волноваться в такт с волнами,
Только как не волноваться, как не вздорить,
Если в мире лишь кабинка, я и море?

И качаемся мы трое, как качели,
И из душа каплет дождик, еле-еле,
И не может этот дождик мне ответить,
Есть ли твердая земля на белом свете

Кошки

Мне сегодня приснилось, что все мы — коты и кошки,
И что если нам хочется что-то друг другу сказать,
Мы бессильно мяучим и тремся ушами о ножку
Стола.
Иногда мы с охотничьей ловкостью ловим мошек
И мушек, и воробьев,
А потом отпускаем, ведь мы не со зла!
Это просто игра, это все понарошку,
Мы хорошие кошки и слабых не бьем.

Мне сегодня приснилось, что все мы не любим, когда нам касаются лап
И заглядывают в глаза.

Мне сегодня приснилось, что мы сочинили мебель,
Чтобы было кого ласкать, если нам одиноко,
Если мы влюблены, но любимый — что птица в небе,
А влюбленный не может выйти за рамки окон.

Мне приснилось, что мы пластичны, как балерины,
И чувствительны, как поэты и музыканты.
И что в ясную ночь мы луне подставляем спины —
У кого-то из нас к утру вырастают крылья,
А другие потом поют неземные мантры
Высоко на крыше, а третьи остаются с утра, с чем были.

Мне сегодня приснилось: мы чешем друг другу за ухом
Когтистой лапой —
Не из вредности, не по злости,
Это глупая наша слабость:
Мы не можем собраться с духом
Обрезать когти.

Меня абьюзят предметы быта

Уют и отдых давно забыты.
Мой дом – не крепость, а полигон:
Меня абьюзят предметы быта,
Считают, твари, своим врагом:

Чуть что, стиралка кусает в попу,
Дерется кухонный гарнитур,
Сервиз в истерике бьется об пол,
Кастрюли в панике – о плиту.

Мне в душе кран рассадил коленку,
В постели по лбу дала стена,
Из шкафа выскочила тарелка
И посадила под глаз синяк.

И хоть бы раз рассказали, гады,
За что дерутся, чего им надо!

Тоня неспешно шла домой с работы, размахивала сумкой, смотрела по сторонам, — и тут в грязи под ногами что-то блеснуло. Тоня наклонилась: монета. Мелкая — копейка или пять, но Тоня ее все равно взяла: денежка лишней не бывает. Не глядя, сунула в кошелек. Копейка, как говорится, рубль бережет.

Был влажный ноябрьский вечер. Настроение было хорошее. Тоня зашла в магазин, набрала полную корзину продуктов: тут тебе и колбаса сырокопченая, и молоко, и яйца, и хлеб «Дарницкий», и даже икра заморская баклажанная, сделанная, правда, в подмосковной деревне Шульгино. Неспешно прошла на кассу самообслуживания, пробила все это богатство, насвистывая под нос мотивчик неизвестного происхождения, приложила карточку к терминалу. Оплата не прошла. Тоня вздернула бровь, сбросила терминал, повторила попытку. Не прошло.

Настроение подпортилось. Тоня достала телефон и попыталась войти в приложение Попкорнбанка, но оно в ответ на пин-код выдало: «Мы заметили подозрительные операции по вашим счетам и временно заблокировали их. Свяжитесь с нами по телефону 100500».

Выругавшись себе под нос, Тоня сгребла продукты обратно в корзину и пошла на человеческую кассу, платить наличными. Прослушала перебранку продавщицы с женщиной, которой пробили не по ценнику, проследила за рассеянным юношей, которого отправили взвешивать фрукты. Когда подошла ее очередь, Тоня открыла кошелек и увидела, что в нем ничего нет. Только несколько скидочных карточек и та самая копейка с улицы. А ведь она точно сегодня снимала две тысячи с банкомата — и куда делись? Тоня выругалась почти вслух и пошла домой ни с чем. Настроение окончательно испортилось.

Дома Тоня открыла холодильник, но оттуда на нее глянула лишь немытая пустота, прикрывающаяся маленьким сморщенным яблоком и половинкой лимона. Сжевав яблоко, Тоня набрала 100500. Ей ответил вежливый робот. Тоня попросила оператора, но робот только уточнил, чем он может ей помочь. Тоня вспомнила мастер-класс по ораторскому мастерству и попросила оператора громко и четко, широко открывая рот, — робот настаивал, что решать Тонину проблему должен именно он. Тогда Тоня сказала матом, и ее все-таки перевели на человека. Когда гудки в трубке прокашлялись и далекий голос представился Кристиной, Тоня накатила на собеседницу, как волна на прибрежные камни:

— Вы с какой это радости мне все заблокировали? Что за подозрительные операции такие? Вам мои покупки в «Розовом кролике» не понравились, или что?

Кристина профессионально проигнорировала Тонин тон и лишь уточнила, как Тоню зовут и когда у нее день рождения. Когда Тоня представилась, как положено, и подождала несколько секунд, Кристина, наконец, перешла к сути:

— Вам приходило СМС-сообщение?

— Не было никаких СМС, — резко ответила Тоня. — Вы мне толком скажите, какие такие подозрительные операции?

— К сожалению, по телефону мы ничего сказать не можем. Ожидайте СМС-сообщения. Если оно еще не приходило, скоро должно прийти.

Тоня бросила трубку — и с банком, и на диван. Выругалась в голос и съела лимон. Прошлась по комнате из конца в конец, передразнила Кристину и ее СМС детским голосом, потом включила компьютер и написала длинный гневный пост во «ВКонтакте», предусмотрительно тегнув в нем Попкорнбанк, как звезду сюжета.

«По их милости у меня теперь последняя копейка осталась, и ту я сегодня на улице нашла», — посетовала она.

Отправив свой гнев в свободное плавание по сети, Тоня пошла и легла лицом в подушку — думать о бренности бытия, зловредных банкирах, аренде, которую не из чего платить, и зарплате, которую некуда получать.

Разбудил Тоню звонок в дверь. Она хотела было пойти и от души нахамить незваному гостю, но тут же подумала: а вдруг полиция? Логичное продолжение истории с подозрительными операциями: сначала счета заблокировали, теперь расследовать явились. А может быть, и арестовать сразу. Тоня представила, как хранители правопорядка переворачивают ее квартиру, забирают телефон, компьютер и последнюю копейку впридачу, а потом надевают на нее наручники и пинками ведут к автозаку, — и решила не открывать. А потом представила, как стражи порядка высаживают ей дверь, не дождавшись ответа, и, скрепя сердце, все же пошла в прихожую.

Полиции за дверью не оказалось, незваных гостей тоже. За дверью стоял курьер из продуктового.

— Вам доставочка, — улыбнулся он и протянул Тоне два больших пакета. Она открыла было рот ответить, что ничего не заказывала, и, вероятно, курьер ошибся адресом, и вообще у нее все деньги заблокировали, — но тот уже убежал. От пакетов приятно пахло едой, поэтому Тоня не удержалась и заглянула внутрь. И обомлела: тут тебе и колбаса сырокопченая, и молоко, и яйца, и хлеб «Дарницкий», и даже икра заморская баклажанная из подмосковной деревни Шульгино. А еще тортик — маленький и очень шоколадный. Тоня порадовалась, что хотя бы одна проблема временно решилась, и пошла на кухню — заедать свое раздражение.

Прожужжал телефон: пришла какая-то «эсэмэска». Правда, разъяснений от банка в ней не оказалось, зато было уведомление о том, что кто-то пополнил Тоне мобильный счет. Настроение еще немного улучшилось, и она снова полезла во «ВКонтакте», морально готовая встретить реакцию на свой гнев. А встретить было что: пока она спала, пост оброс сочувственными комментариями, жалобами на Попкорнбанк от других пользователей и даже приглашением в ресторан (полностью за счет приглашающего). Парень был незнакомый, но с симпатичной аватаркой, поэтому Тоня ответила уклончиво.

Наутро перед работой она зашла в банк. Просидев полчаса в очереди, она набросилась на молодого клерка, как голодный кот на свежий корм.

— Объясните мне, мил человек, с какой это стати вы мне заблокировали вчера все счета?!

Клерк долго рылся в своем компьютере, после чего сообщил Тоне то, что она и так уже знала:

— Были подозрительные операции по вашим счетам. Вам должны были прислать СМС-сообщение.

— А без СМС вы мне словами сказать не можете, что за операции такие, раз я уже ногами до вас дошла?! — вскинулась Тоня.

— А без СМС мы сами ничего не видим, — развел руками клерк. Опустил глаза и добавил:

— Политика безопасности.

Тоня в сердцах треснула кулаком по столу, и хотела сказать что-нибудь решительное, но краем глаза увидела, как напрягся охранник у входа. Увидела она и электронные часы, показывающие, что она опаздывает на утреннюю встречу с клиентом, поэтому она шумно выдохнула и молча ушла.

Рабочий день прошел вяло. Хотя пять минут опоздания ей простили, у Тони не было запала продавать, зная, что сама она ничего теперь купить не может. На картинки в презентации даже смотреть не хотелось, так там все было соблазнительно — и недоступно. Конечно, Тоне, как частному лицу, не нужны были услуги по управлению IT-инфраструктурой, но все равно было как-то обидно. Беседы с клиентами вышли скучными и сухими: Тоня говорила коротко и по делу, спрашивала и отвечала, как будто по инструкции, без души. Даже удивительно, что несколько человек все же заинтересовались предложением и назначили ей новую встречу.

Вечером Тоня сидела на диване и старалась не думать о своих невзгодах. Задача эта оказалась сложная, настроение было паршивое, и, чтобы отвлечься, она принялась изучать профиль незнакомца, пригласившего ее на свидание. По правде сказать, кроме стильных аватарок и имени без фамилии — Михаил Иванович — в этом профиле мало что было, поэтому в какой-то момент Тоня поймала себя на том, что не знает, согласиться на встречу или все же послать его лесом. С одной стороны, выглядел он действительно хорошо. С другой — кто сказал, что в жизни он похож на фото. С одной стороны, ей очень хотелось развеяться. С другой — во «ВКонтакте» знакомится обычно всякий сброд. С одной стороны, послать она и после ресторана может, с другой — а вдруг он повесит счет на нее, а у нее только одна копейка и есть? Вспомнив про копейку, она достала кошелек. В конце концов, не можешь решиться — кинь монетку. «Решка — иду на свидание, орел — ну его», — сказала себе Тоня и подбросила копейку. Та упала на пол. Тоня наклонилась: решка. И тут она наконец рассмотрела лицевую сторону монеты: вместо обычного «одна копейка» на ней красовалось «последняя копейка».

— Это издевательство какое-то! — вслух сказала Тоня и сунула копейку в кошелек, кошелек в сумочку, а сумочку с глаз долой под стол. Потом включила компьютер и написала незнакомцу: «Я свободна завтра после 18:30».

Предстоящее свидание взбодрило Тоню. С утра она встала пораньше, сделала легкий макияж и уложила волосы, полчаса выбирала платье — чтобы и для дела подходило, и подчеркивало ее достоинства. Вечером, сложив бумаги в стол, она поспешила на улицу, где ее ждала заказанная незнакомцем машина. Падал первый, пухлый мягкий снег, по городу зажглись золотистые огни, и, сидя в теплом салоне, Тоня почти поверила, что попала в сказку.

Михаил Иванович оказался похож на свою аватарку, только старше лет на тридцать — с морщинами на лбу и благородной сединой в волосах. Когда Тоня подошла к столику, он встретил ее поцелуем в щеку, пахнущим вином и больным желудком. Тоня подумала о том, чтобы уйти сейчас же, но решила все-таки дать ухажеру шанс — и заодно поесть. Она уселась в кресло, которое он любезно отодвинул для нее, и принялась изучать меню. Пока она решала, хочет ли попробовать запеченных улиток или салат с морским гребешком, стояла тишина. Только ненавязчиво играла музыка в зале — очень похожая на мотивчик, который она напевала в супермаркете, но с французскими словами. Какое-то «пателегуадефлю» и «панеренуапартье», что бы это ни значило. Выбрав блюдо, Тоня вызвала официанта и наконец нарушила затянувшееся молчание:

— Вы будете смеяться, но на моей единственной несчастной копейке так и написано: «последняя».

Михаил Иванович прокашлялся:

— Можешь называть меня на «ты».

Голос его был чуть более мягким и бескостным, чем Тоня ожидала услышать от солидного мужчины.

— Хорошо, — обезоруживающе улыбнулась она, — я просто...

— Да-да, возраст, знаю, — с ноткой обиды в голосе перебил ее Михаил Иванович. — Если честно, я специально поставил молодые фото в профиль, потому что иначе я вообще никому не интересен. А ведь я неплохо выгляжу, согласись, даже сейчас. Удивительное дело: вроде лицом вышел, а с женщинами не везет...

— А кем вы... ты работаешь? — Тоня попыталась сменить тему.

— Мы с женой — владельцы этого ресторанчика. Точнее, конечно, больше она владелец...

Тоня поняла, что не выдерживает, глубоко вдохнула, схватила уличную одежду и направилась к выходу. Только она отошла достаточно, чтобы рассмеяться в кулак, как ее догнал оклик неудавшегося ухажера:

— Ты, кстати, знаешь, что Иванович — это не отчество, а фамилия?

Тоня, не оборачиваясь, вышла вон. Жутко хотелось запить неудавшееся свидание. Она осмотрелась, увидела на углу вывеску «Пропейка», срифмовала ее со своей копейкой и решила, что это судьба. Войдя в бар, уселась за стойку рядом с каким-то лохматым типом.

— Не угостишь меня пивом? — подмигнула она.

Тип оценивающе осмотрел прическу, макияж, платье.

— Ну как же не угостить, такую красоту? — ухмыльнулся он, — Леха, плесни барышне вашего фирменного. Ну, рассказывай, что случилось? Бывший оставил без копейки в кармане?

— Ну, одна-то копейка у меня есть, — усмехнулась Тоня, — последняя, на ней так и написано.

Она полезла в сумочку, выудила кошелек, а оттуда — злосчастную монету.

— Смешно, — лохматый повертел копейку в пальцах и вернул Тоне, — а я тут как раз зарплату отмечаю. Кстати, я Игорь.

— Тоня, — представилась Тоня.

— Ну, за знакомство, Тоня!

Когда поздно вечером она подшофе возвращалась домой, размахивая сумочкой и любуясь светом фонарей в паутине ветвей, к ней притерся какой-то прыщавый хмырь. Пока она игриво отшучивалась от него, он мельтешил вокруг да около, а потом отвалил так же внезапно, как и привалил. Уже дома Тоня обнаружила, что сумка открыта, а кошелька внутри — как не бывало. «Ну вот, последнюю копейку украли», — подумала она, и рассмеялась. А потом заплакала. А потом телефон зажужжал — пришло уведомление от Попкорнбанка о поступлении зарплаты. Не веря в свое счастье, Тоня полезла в приложение и обнаружила, что ничего не заблокировано. Она прошерстила историю операций и не нашла ни одной подозрительной. Правда, никаких извинений или объяснений она тоже нигде не нашла, поэтому пост из «ВКонтакте» решила не удалять.

***

У гаражей Гогу встретил Мутный:

— Чего сияешь, как брильянт? Хороший улов? Вываливай.

Гога полез в карманы куртки, которые до отказа набил чужими кошельками, картами и купюрами, и... ничего не обнаружил, кроме одного единственного кошелька. Кошелек был кожаный, какого-то девчачьего цвета. На ум пришло слово «лавандовый». Гога протянул его Мутному.

— И че, и все? — Мутный недовольно цыкнул, и Гога принялся снова проверять карманы, но нашел только две сквозные дыры — через подкладку на улицу.

— Дай помогу, — Мутный, не дожидаясь ответа, тоже принялся ощупывать Гогу. Когда досмотр окончился, Мутный снова цыкнул:

— Не дело это, Гога, — медленно проговорил он, — будешь должен, значит.

Гогу передернуло, но отвечать он не стал. Мутный тем временем открыл кошелек и выудил оттуда одну единственную копейку.

— Ишь ты, последнюю копейку у кого-то угнал, — он подбросил монету в воздух и поймал снова, — вишь, так и написано: «Последняя копейка».

Мутный сунул монету Гоге за шиворот и пошел прочь, на прощание бросив:

— Должок за тобой, не забудь.

Падал пушистый мягкий снег.

Когда все становится хуже некуда, и остается только помереть, когда неведомые враги настигают, а ты не можешь двигаться, когда воздух застревает в горле, ты вдруг просыпаешься и понимаешь, что все иначе. Или не понимаешь — не всем существам свойственно понимать. Впрочем, что мы знаем обо всех существах?

Каждое утро после очередной неприятности Карлос просыпался и понимал, что все ровно так, как было вчера. Что нет работы. Что банк с остатками сбережений лопнул. Что сын устроил в квартире пожар. А жена скончалась от инфаркта. Что ночью над головой было одно небо. И то дождливое. Он поднимался и шел по улице, осенние листья шуршали у него под ногами, и бездомная кошка, преследовавшая его по одной ей известной причине, жалобно заглядывала ему в глаза, всякий раз, когда он оборачивался. Глаза у нее были разного цвета.

Он рвал объявления, или подметал листья носком ботинка, или развлекал детей за мелочь. Задавал дурацкие вопросы прохожим, и подолгу задумчиво разглядывал высокие витражи церкви Санта-Мария-де-ла-Не-Помню-Что, от которой веяло свежестью и покоем. Кошка послушно трусила чуть позади, шипела на воробьев, терлась о чугунные ножки скамеек и мяукала о своей голодной доле. Мяв у нее был скрипучий, как у качелей, которые Карлос очень отчетливо помнил с детства. Когда он был мальчиком, он любил скрипучие качели. Ему казалось, что весь мир должен слышать, как ему весело на них качаться.

Но сегодня все было иначе. Карлос проснулся и понял, что вся прошлая жизнь ему привиделась, и на самом деле он — птица. Маленькая, серая птичка с растопыренными перьями и грязным клювом. Некрасивая, но, несомненно, певчая птичка. Он попрыгал на пружинистых лапках, стряхивая остатки сна, и попробовал свой голос на вкус. Голос оказался чистым и звонким, не чета старой кошке, тут же давшей о себе знать. Карлос привычно приветливо обернулся на ее скрипучий зов, и тут же отпрянул: взгляд кошки показался ему в этот раз зловеще-хищным.

Кошка пригнулась к земле и завиляла хвостом. Кошка любила охотиться на птиц, хотя ни разу за свою жизнь не поймала ни одной. К тому же, она действительно давно уже не ела. Разумеется, сердобольные старушки бросали ей мясо и рыбу, а дети — камни и конфеты. Но разве это еда, когда она поймана не ею самой? Нет, этим утром кошка проснулась и поняла, что она хищница, рожденная для того чтобы самостоятельно брать свое.

Карлос жалобно чирикнул и отчаянно замахал крыльями. Взлететь удалось не сразу, к тому же, неуклюже, и он почти тотчас же уронил свое тело на толстую ветку приземистого дерева, которое как-то называлось, когда он был человеком. Стая напуганных воробьев вспорхнула с ветки, отвлекая внимание кошки. Мимо проехал первый автобус, заставляя внутренности трястись от шума. Из-за старого дома напротив, обшарпанного и косоватого, под крышей которого часто гнездились птицы, выглянуло бледное осеннее солнце. Карлос уселся поудобнее и запел рассветную песнь.

Какой-то мальчишка, в рваных джинсах и мятой рубашке, некстати оказавшийся тут же, крикнул в воздух:

— Видали? Дядька на дерево взлетел, и щебечет!

ДАЛЁКИЙ ГОРОД, БЛИЗКИЙ ЛЕС

Лера ушла из города ранним утром. Высокая, тоненькая, с узкими плечами. Лицо бледное, с острыми скулами и упрямым подбородком. Каштановые волосы она стянула в тугой хвост. Чёлка, упрямо падающая на светлые, почти прозрачные глаза, всё время мешала, и Лера раздражённо заправляла её за ухо.
За плечами — серый, потёртый рюкзак, в руках — чёрная матерчатая сумка. За молниями и застёжками спрятались нехитрые пожитки: несколько рубашек, толстый свитер, блокнот, карандаши, старый дедовский нож, книга о съедобных растениях и плед.
Город проводил её равнодушным шумом спешащих машин и криками суетливых воробьёв. Она прошла мимо своего офиса — стеклянного, с чёрными окнами, в которых, как в зазеркалье, отражались облака. Там, за бетонными стенами, остались таблицы, отчёты, чужие голоса с вечными: «Где файл?», «Это надо было вчера», «Сегодня задержимся».
Лера ни с кем не попрощалась. Её отсутствие заметят, возможно, к обеду, потом начнут звонить, писать, злиться. А потом распределят лишнюю работу между сотрудниками и через пару дней забудут про неё.
Она направлялась к лесу. Он начинался там, где заканчивался пригород. Одноэтажные домики с одинаковыми ярко-красными черепичными крышами, нелепые яркие вывески над частными магазинами и высокие бетонные заборы смыкались, а за ними поднималась плотная стена зелени.
Тропа, по которой Лера входила в лесную глубь, была узкой, местами почти терялась под ковром прошлогодней листвы. Солнце, пробиваясь сквозь сосновые ветви, освещало лоскутами. Было прохладнее, чем в городе, воздух густой, влажный, с терпким запахом сырой земли, мха и грибов.
Поначалу Лера шла быстро, будто боялась, что кто-то позовёт её обратно. Но чем глубже она заходила, тем тише становились отголоски цивилизации. Девушка остановилась, когда тропа вывела её на небольшую поляну. В центре стоял огромный старый дуб. Вокруг — мягкий мох, островки жёлтых и белых лесных цветов, чуть поодаль — кусты черники с матовыми тёмными ягодами.
— Ну, здравствуй, — тихо сказала она самой себе, лесу и дубу.
Жить в лесу дикарём Лера не собиралась. Месяц назад она купила заброшенную лесную сторожку в трёх километрах от этой поляны. Хозяин, бывший лесник, сказал:
— Домик так себе. Света нет, газа тоже. Но крыша почти целая, печка есть. До деревни — двадцать минут пешком, не пропадёшь.
Сторожка располагалась у небольшой речки. Стены — посеревшие брёвна, местами покрытые плесенью, маленькие окна с облупленной белой краской, крыльцо — перекошенное, но ещё держащееся на толстых столбах. Крыша тёмная, с зелёными островками лишайника.
Когда Лера открыла дверь, она почувствовала запах старого дерева, печной сажи и сырости. Маленькие окна пропускали узкие полоски света, в которых плавали пылинки. В углу — печка с потрескавшейся побелкой, рядом — охапка гнилых дров. Девушка села на скамейку возле окна, положила ладони на стол.
— Дом, — медленно произнесла она. — Мой дом.
Первые дни прошли в хлопотах. Лера, закатав рукава, скребла полы, выметала из углов паутину, вытаскивала засохший мусор.
Из города она принесла минимум вещей, кое-что захватила, как память: большую керамическую кружку с трещиной, подарок коллеги, и небольшой снимок с телефона, распечатанный в спешке — на нём она с Артёмом, ещё до расставания. Он целует её в висок, а она смеётся, прищурившись от солнца. Лера положила снимок в ящик стола и закрыла.
В первую ночь девушка почти не спала: лежала на старом деревянном топчане, куталась в плед и прислушивалась. Звучали непонятные шорохи, трески, уханья, иногда —неожиданное фырканье.
Утром всё поменялось. Воздух стал прозрачным, трава блестела росой. Из оврага тянуло прохладой. Солнце выныривая из-за кромки леса, окрашивало его в голубые и золотые тона. Лера вышла на крыльцо — босая, в растянутых спортивных штанах и серой футболке, волосы спутанные, лицо сонное. Села на ступеньки и не спеша стала пить горячий чай из кружки.
Егор появился на третий день. Лера развешивала на верёвке возле дома постиранные вещи. Солнце стояло высоко. Над головой, звеня, пролетела стайка синиц. Она приняла треск ветки за пробегающую белку. Но звук повторился — тяжёлый, размеренный. Лера обернулась и увидела, как из-за сосен выходит мужчина.
Высокий, широкоплечий, с крепкой фигурой. В зелёной рубашке с закатанными рукавами и в простых тёмных штанах. Волосы тёмно-русые, чуть вьющиеся, с отдельными более светлыми прядями, выгоревшими на солнце. Лицо с резкими, но не грубыми чертами: прямой нос, высокий лоб. Щеки покрывал лёгкий неровный загар, а на правой брови белел тонкий шрам. Глаза серо-зелёные — как лесные лужицы, в которых небо смешалось с хвоей. Взгляд — внимательный, прямой, без настороженной враждебности, но и без излишней приветливости. За плечами мужчина нёс рюкзак, в правой руке — топор с короткой, потемневшей от времени рукоятью.
— Здравствуйте, — сказал он, остановившись в пару метров от неё. Голос у него был низкий, спокойный.
— Здравствуйте, — отозвалась Лера, вытирая влажные руки о штаны. — Что-то случилось?
— Да нет, — мужчина улыбнулся. — Я мимо проходил. Тут… — он кивнул в сторону сторожки, — редко кто появляется. Вы, наверное, дом у Антона Петровича купили?
— Наверное, — слегка усмехнулась Лера. — А вы?
— Егор, — представился он. — Я в деревне живу, ближе к тропинке. Лес, мы деревенские, любим. Слышал, что кто-то тут обосновался. Думал — так, на выходные. А вы, гляжу… — мужчина окинул взглядом её босые ноги, старые штаны, мокрые футболки на верёвке, — не на пару недель.
— Я здесь надолго, — призналась Лера.
Егор молча кивнул, словно принял это как факт, не требующий объяснений.
— Если чего надо будет — вода, дрова, дорогу показать, — добавил он после паузы. — Не стесняйтесь. Тут лес хоть и не дремучий, но дикий.
— Спасибо, — ответила Лера. — Я пока осваиваюсь.
— Видно, — мягко заметил он, взглядом задержавшись на её ободранных костяшках пальцев и красных следах от верёвки на тыльной стороне ладошек. — Нож у вас есть?
— Есть. От деда.
— Это хорошо…Ладно, не буду мешать. Если что — тропа в деревню одна. Спросите Егора.
Мужчина развернулся, чуть поправив ремень рюкзака на плече, и уверенно зашагал обратно. Лера проводила его взглядом. Внутри было странное ощущение — лёгкая тревога, смешанная с радостью.
Егор стал появляться часто. Сначала принёс связку сухих дров, сложил под навесом.
— Пригодятся. Ночами холодает, — объяснил он.
Потом притащил пару старых, но прочных брёвен.
— Крыльцо у тебя скоро рухнет, — сообщил мужчина, переходя на «ты». — Надо будет подлатать.
Лера смотрела, как его сильные руки уверенно забивают гвозди, как скрипучие ступеньки становятся чуть более ровными и надёжными. Он делал всё без лишних слов, с тем спокойствием, которое бывает у людей, привыкших к ручному труду.
Девушка училась у него: как правильно складывать дрова; как узнавать, где тропа, если её замело листвой; какие грибы можно брать, а какие не трогать.
— Это подосиновик. Видишь — ножка белая, шляпка рыжая. А это — поганка, — Егор показал почти идеальный белый грибок. — С виду-то красивый…Но лучше обходить стороной.
— Как в городе, — неожиданно отозвалась Лера. — Там тоже красивых лучше обходить стороной.
Егор усмехнулся.
— Ты, значит, из тех, кто убегает от красивых?
Она пожала плечами.
— Я ушла из города, потому что так захотела. Этого пока достаточно.
Мужчина не стал задавать лишних вопросов. Лишь кивнул, как будто этот ответ его устраивал.
Однажды утром, уже в середине лета, они с Егором ушли в лес. Лёгкий ветер шевелил верхушки сосен, в воздухе чувствовался запах цветущих трав и хвои. Они шли вдоль узкой речки. Вода была прозрачная — в некоторых местах мелькали тёмные тени рыб, у берега — качались на тонких стеблях высокие травы с мелкими белыми цветками. Солнечные зайчики плясали на поверхности, иногда перескакивая на их лица.
— Егор, скажи, — неожиданно начала Лера, — а что ты делаешь в деревне? У тебя же наверняка были варианты.
Мужчина шёл впереди, осторожно раздвигая ветки, чтобы они не хлестали её по лицу.
— Были, — согласился он. — Я даже пару лет в городе пожил. В областном. Работал в мастерской с металлом и деревом.
— И?
— Я понял, что жить там не могу, — спокойно ответил Егор. — Город давит, шумит. Люди торопятся, я за ними не успеваю. Вечером сидишь, выйти некуда и внутри… — он замолчал, подбирая слова, — пустота и боль.
Лера кивнула, слишком хорошо понимая, о чём он говорит.
— А сейчас? — спросила она тихо.
— Сейчас — нет, — мужчина повернулся к ней. — А у тебя?
Девушка задумалась, прислушиваясь к себе. Лес шумел, журчал, щебетал.
— Мне уже лучше, — призналась она. — Иногда накатывает, но уже не так.
Они остановились у берега, где речка немного расширялась и становилась глубже. Егор сел на поваленное дерево, Лера — рядом, на тёплый от солнца ствол. Их плечи почти соприкоснулись.
— А кем ты была в городе? — спросил он.
— Аналитиком, — поморщилась девушка. — Считала чужие деньги, рисковала не своими рисками.
— Нравилось? — в его голосе не было насмешки, только любопытство.
— Когда-то да. Было ощущение, что я делаю что-то важное. Что от моих таблиц зависит… — она усмехнулась, — очень многое. А потом всё стало одинаковым. Одна и та же презентация, менялся только цвет шрифта и количество слайдов. Разговоры одни и те же. Про прибыль, кредиты, повышение. Шеф, который рассылал письма в два часа ночи и обижался, если ты ему не отвечала.
— И ты решила сбежать в лес, — подытожил Егор, глядя на воду.
— Не сразу, — возразила она. — Сначала я решила, что просто устала, возьму отпуск, отдохну и вернусь. Но… — Лера провела пальцем по шершавой коре бревна, — один человек помог понять, что дело не только в усталости.
Он внимательно посмотрел на неё.
— Парень? — спросил Егор.
— Артём. Мы… — она вздохнула, — поначалу всё было хорошо. Очень. Он был таким смешным, — Лера невольно улыбнулась, вспоминая. — Артём носил нелепые салатовые кроссовки и всегда забывал купить хлеб. Вечером мы возвращались домой, и он рассказывал мне про стартапы, у него так горели глаза… А потом…
Она помолчала. Где-то в соснах треснула сухая ветка, в воде блеснула рыба.
— Потом начались финансовые и карьерные проблемы. Он стал говорить, что всё это временно. Что надо потерпеть. Что «вот ещё чуть-чуть, и мы прорвёмся». Что пока мы молодые, надо добиваться. Однажды я пришла домой и поняла, что вещи, которыми я окружила себя, — не мои. Одежда, купленная потому, что «так носят», книги — потому что «все читают», отношения — потому что «непорядок быть одной столько лет». Я вдруг поняла, что мы вообще не смотрим друг на друга. Мы смотрим сквозь. И называем это любовью.
Егор кивнул.
— В городе у всех есть всё, кроме себя, — тихо сказал он. — А в лесу у тебя есть только ты. Выбора нет.
Лера продолжила:
— Когда я в первый раз вслух сказала, что не хочу так жить, хочу тишины, он посмотрел на меня, как на чужую. Сказал: «Ты не сможешь всё бросить. Ты не такая». — Лера усмехнулась, в её голосе прозвенела боль. — Оказывается, как раз «такая».
Егор чуть качнул головой, словно что-то отметил для себя.
— И ты ушла, — выдохнул он.
— Да, сначала я ушла от него, а потом — из города.
Они сидели молча ещё какое-то время. Солнце поднялось выше, тени стали короче. По стволу сосны неспешно полз жук, блестящий, зелёный, как маленький драгоценный камень. Егор чуть подался вперёд, разглядывая его.
— Знаешь, — сказал он, глядя на жука, — лес, как человек. Его сначала надо полюбить, а потом научиться понимать. И тогда он начнёт тебя принимать.
— Уже начал, как думаешь? — спросила Лера.
Мужчина повернулся. Их лица оказались ближе, чем раньше.
— Думаю, да, — ответил он, поправляя ей выбившуюся прядь.
Девушка отвела взгляд и, чтобы скрыть смущение, спросила:
— Зачем я тебе? Тебе и без меня хорошо.
Егор усмехнулся.
— А я ещё не знаю. — Он встал, протянул ей руку, помогая подняться. — Пойдём. Я тебе одну сосну покажу. Ей лет сто, не меньше.
Она положила свою ладонь в его — тёплую и крепкую. Его пальцы без лишнего нажима сомкнулись вокруг её тонких пальцев. В этот момент лес словно стал на полтона светлее.
Лето в лесу текло неспешно, но насыщенно. Днём Лера училась его понимать. Собирала грибы и ягоды, по книге и с подсказками Егора разбиралась в травах. Ей нравилось, как пахнут холодком свежесобранные листья мяты, как липкая смола сосны пристаёт к пальцам, оставляя тонкий янтарный блеск. Она распознавала по звуку птиц.
Егор приходил иногда с конкретной целью: починить печку или помочь укрепить крышу. Иногда — просто так, посидеть на крыльце. Лера садилась рядом и принимала его присутствие как данность. Иногда он приносил книги — потрёпанные, с заломленными страницами: Довлатова, Платонова, старые издания по философии. Она читала вслух, а он слушал, подперев подбородок рукой, бывало, что они спорили.
— «Человек есть мера всех вещей», — читала она. — Красиво.
— Красиво, — соглашался Егор. — Но лесу на эту меру плевать. Для него ты — ещё один зверёк, который либо умеет жить, либо нет.
— А ты считаешь себя зверьком?
— Считаю себя человеком, который наконец перестал думать, что он центр вселенной, — спокойно отвечал он. — И это, знаешь ли, неплохое ощущение.
Егор стал замечать мелкие детали в ней: как она, задумавшись, прикусывает нижнюю губу; как поднимает бровь, если чем-то удивлена; как, проходя мимо окна, на секунду задерживается, чтобы взглянуть на своё отражение. Она — в нём: как он морщит нос, если что-то кажется ему неправильным; как бережно касается коры старых деревьев, словно извиняясь, когда начинает рубить дрова.
Как-то вечером они сидели у костра. Небо медленно темнело, от голубого перетекая в цвет индиго и густой синий. Огненные языки костра освещали их лица тёплым оранжевым светом.
— Ты скучаешь по городу? — спросил он, бросая в огонь полено.
— Иногда. По тому, что можно было просто выйти и купить себе мороженое в полночь … По музеям и театрам.
— А по нему? — уточнил Егор.
Лера посмотрела в огонь. Пламя, казалось, притихло, прислушиваясь.
— Раньше — да. Я все время прокручивала в голове, как всё могло сложиться иначе. Что бы было, если бы я… если бы он… — она пожала плечами. — А сейчас… — девушка поискала взглядом в небе знакомые созвездия, — нет. Я больше скучаю по той себе, которая была тогда. Наивной, верящей, что мир вот-вот станет понятным.
— Он стал понятным? — спросил Егор.
— Нет, — призналась Лера. — Но, кажется, я стала к этому спокойнее относиться.
Он чуть улыбнулся.
— Это уже кое-что.
Некоторое время они молчали. В траве стрекотали кузнечики. Из глубины леса доносилось глухое, протяжное уханье.
— А ты? — спросила Лера. — Ты кого-нибудь оставил в городе?
— Было дело, — признался он. — Настя. Мы вместе учились в техникуме. Я думал, что можно совместить: и деревню, и её. Она говорила, что если любишь — надо ехать за счастьем, хоть на край света. В итоге она уехала далеко, а я остался.
— Она звала тебя с собой? — спросила Лера.
— Да, — кивнул мужчина. — В другой большой город. Она говорила, что я пропаду без неё. А я… — он бросил в огонь сухую ветку, и та вспыхнула, осветив его лицо, — я тогда ещё не умел объяснить, почему мне надо остаться. Всё казалось таким очевидным: деревня, лес, дом, воздух. А словами не получалось.
— Она тебя ждёт? — девушка наклонила голову.
— Думаю, нет, — спокойно ответил Егор. — Мы не ссорились. Просто… разошлись. Она написала: «Ты слишком привязан к корням». И я понял, что это, в общем-то, правда.
— Корни — это не всегда плохо, — тихо сказала она.
Егор перевёл на неё взгляд.
— А ты… — он чуть заколебался, — ты не боишься тут корни пустить?
— Раньше — боялась. Но сейчас… — Лера улыбнулась, глядя на пламя, — может быть, корни — это просто способ не улететь при первом же ветре.
— Ты знаешь, — тихо сказал мужчина, — когда ты первый раз тут появилась, я подумал: ну, городская. Уедет через неделю, максимум через две. Заблудится, испугается ночью, вернётся к своим прожекторам.
— Думал, трусиха? — она приподняла бровь.
— Думал, что не отсюда. Но теперь… — он на секунду отвёл взгляд, будто опасаясь быть слишком прямым, — лес и я тебя приняли.
Лера почувствовала, как кровь приливает к щекам, и отвернулась, делая вид, что внимательно смотрит на тлеющие угли. Ветер чуть усилился, проведя прохладной ладонью по её шее и волосам. В кустах рядом шевельнулось что-то живое, но уже не пугающее — напротив, придающее ночи законченность. Они сидели рядом, плечом к плечу, и молчали. В этой тишине было больше смысла, чем в сотне городских разговоров…
Осень подкралась незаметно. Сначала по утрам стало прохладнее. Туман опускался на овраг молочной пеной, скрывая кромку воды. Трава, ещё недавно ярко-зелёная, потемнела, на её концах по утрам сверкали прозрачные капли. Листья чуть пожелтели по краям, а через несколько дней вспыхнули — ярко-жёлтыми, оранжевыми, красными кронами.
Лера всё чаще надевала тёплый свитер, тот самый, из города. Он был великоват, рукава закрывали пальцы, но ей это нравилось за ощущение защищённости.
Однажды, когда они с Егором возвращались к сторожке, небо затянуло свинцовыми тучами. Ветер сорвался с верхушек деревьев, зашумел в кронах. Первый дождь застал их на полдороге. Капли были крупные, тяжёлые, как стеклянные шарики. Они падали на листья, на тропу, на лица и плечи. В считанные минуты Лера промокла до нитки: волосы прилипли к щекам, свитер стала темнее, плотно облегая фигуру, очертив тонкую линию талии и хрупкие ключицы. На ресницах повисли капельки, которые она безуспешно пыталась смахнуть.
Егор, глядя на неё, расхохотался.
— Ты как… — он мотнул головой, стряхивая воду с волос, — как мокрый воробей.
— Очень лестное сравнение, — фыркнула она.
— Зато честное, — усмехнулся Егор. — Пойдём. Не дай бог, простынешь.
Мужчина снял с себя кожаную куртку и набросил ей на плечи. Ткань хранила его тепло и слабый запах дыма. Лера на секунду затаила дыхание.
— А ты? — спросила она.
— Я привык, — отмахнулся он и подмигнул. — К тому же мне не надо, чтобы ты заболела.
— Это почему же? — не удержалась девушка.
— Потому что тут, кроме тебя, разговаривать не с кем, — ответил Егор. — С деревьями я уже наговорился.
Лера улыбнулась, спрятав лицо в ворот куртки, чтобы он не увидел, как сильно она смутилась.
Они шли быстрее, перепрыгивая через расплывающиеся лужи. Дождь хлестал по лицам, по плечам, по земле. Лес, ещё недавно солнечный и спокойный, стал бурным. Когда они добежали до сторожки, Лера тяжело дышала, щёки её раскраснелись, волосы прилипли к шее и вискам. Она скинула куртку у входа, отжала воду из волос.
— Заходи, — сказала девушка, не глядя на Егора. — Сейчас печку растопим.
Он стоял на пороге, капли дождя скатывались с его волос по скулам, подбородку, шее; футболка облепила грудь и спину, подчеркивая рельеф мышц. Влажные ресницы слиплись, оставляя на щеках короткие, тёмные дуги.
— Неудобно, — произнёс мужчина.
— Хуже, если ты будешь чихать под окном. Заходи уже.
Егор переступил порог. Внутри было прохладно. Лера быстро подошла к печке, начала возиться с растопкой. Руки у неё дрожали. Он тем временем снял мокрую футболку, повесил её поближе к печке. Лера, почувствовав, как кровь приливает к лицу, отвернулась, делая вид, что очень занята щепками и бумагой.
Огонь разгорелся быстро. Тёплый воздух начал вытеснять холод и сырость. Они стояли у печки, совсем близко друг к другу. Пар поднимался от их одежды и волос, туманными клубами смешиваясь с дымом.
— Вот так и простывают, — пробормотал Егор, глядя на неё. — Надо тебе… — он протянул руку, остановился на полпути, — волосы вытереть.
Лера подняла взгляд. Их глаза встретились. Между ними было всего несколько сантиметров. Она видела, как по его шее бегут капли, как подрагивают под кожей мышцы, как расширяются зрачки.
Вдруг за окном громыхнуло. Сторожка вздрогнула, откуда-то из печки вылетела искра. Лера качнулась вперёд и коснулась его плечом. Его пальцы коснулись её щеки — осторожно, словно он боялся спугнуть птицу.
— Лера… — тихо произнёс мужчина. — Если я сейчас… — он сделал паузу, вздохнул, — если ты не хочешь… скажи.
— Я не скажу, — так же тихо ответила она.
Егор едва заметно улыбнулся. Его ладонь легла ей на затылок, пальцы мягко разобрали влажные пряди. Он наклонился — медленно, давая ей время отстраниться, если что-то не так. Их губы встретились — робко, почти невесомо. Лера приподняла руки, положила ему на грудь, чувствуя под ладонями сердцебиение, такое же частое, как её собственное. Егор притянул её ближе, но всё так же осторожно, не навязываясь. Когда они отстранились, воздух между ними был густым, тёплым, пахнущим дождём и костром.
— Кажется, лес тебя принял, — выдохнул он.
Лера хрипло рассмеялась, всё ещё чувствуя его дыхание на своих губах.
— Или я, наконец, услышала то, что он шептал всё это время, — сказала она.
После этого изменилось многое. Когда Лера утром выходила на крыльцо с кружкой чая, она наблюдала, как Егор идёт по тропинке: слегка сутулясь под тяжестью рюкзака, с топором за поясом. Его улыбка была уже не просто приветственной — в ней были нежность и тепло.
Их разговоры стали глубже. Они могли часами спорить о том, что такое «дом» и можно ли быть по-настоящему свободным, если у тебя есть обязательства. Могли просто молчать, собирая вместе ягоды, и в этой тишине не было недовольства. Лера иногда вспоминала город, но уже как другую жизнь, которой жил кто-то похожий на неё.
В один их предзимних дней, когда лес уже почти сбросил листву, и земля покрылась хрупкой коркой первого инея, они стояли у опушки. Перед ними открывалась долина: лохматые, почти чёрные кусты, серебристые лужицы, тонкая нитка реки. За всем этим — линия дальнего леса и вдали — бледный силуэт города, едва заметный в тумане.
— Удивительно, — тихо сказала Лера. — Он вроде бы близко. Но уже не мой.
— Город? — уточнил Егор.
— Да, — кивнула она. — Знаешь, я думала, что буду сильно скучать. Что буду по ночам просыпаться и проверять телефон, почту… а сейчас… — она пожала плечами. — Иногда я вспоминаю, как там пахнет после дождя — горячим асфальтом, бензином, влажным бетоном. И понимаю, что мне ближе запах мокрой земли и хвои.
Егор посмотрел на её профиль на фоне серого неба. Её волосы теперь стали чуть темнее, чем летом, густые, тяжёлые, с редкими медными бликами; щёки порозовели, губы приобрели более насыщенный цвет. Во взгляде девушки было то спокойствие, которого не хватало, когда они впервые встретились на поляне.
— Ты изменилась, — сказал он.
Лера посмотрела ему в глаза.
— А ты? Тебе со мной хорошо? Я всё-таки… — она жестом показала в сторону города, — оттуда.
— Ты — отсюда, — спокойно сказал Егор. — Иначе, лес бы тебя не принял.
Она счастливо улыбнулась. Они стояли рядом, глядя на далёкий город и близкий лес. Ветер носился по голым веткам, звенел в мокрых травах. В этом холодном воздухе чувствовалось не только приближение зимы, но что-то ещё — обещание того, что под снегом, в корнях деревьев и этих людей, зреет новая жизнь.
Лера протянула руку, нашла ладонь Егора. Их пальцы переплелись.
— Я впервые знаю, что будет дальше, — тихо сказала она. — И меня это не пугает.
— И меня, — ответил он.
Лес вокруг них шумел — уже не зелёный и не пышный, но по-своему прекрасный в своей прозрачной, осенней наготе. Вдалеке, подёрнутый дымкой, мерцал огнями город.

НЕ НА ТОЙ ОСТАНОВКЕ

На старый Новый год электрички ходили по-зимнему странно: то опаздывали, то вдруг почему-то мчались быстрее обычного. На стеклах плясали отблески фонарей, внутри салона пахло мокрыми шерстяными варежками и свежими мандариновыми корками.
Аня прижимала к себе небольшой рюкзак и слушала, как диктор неразборчиво бубнит названия станций. В наушниках доигрывал старый плейлист, где вперемешку звучали детские новогодние песенки с инди-роком. Его посоветовала подруга перед сессией «для продуктивности». Сессия закончилась, продуктивность испарилась, осталось только странное облегчение и лёгкая усталость.
Она возвращалась из города к родителям: в их деревне Старый Новый год был даже важнее обычного, первоянварского. Мама с утра звонила трижды, уточняя, едет ли Аня, и каждый раз завершала разговор одинаково:
— Только смотри, не проспи свою остановку, она после Дачного, там половина электрички выходит.
Аня, конечно, закатила бы глаза, если бы мама видела. Но мама не видела, поэтому Аня просто вздохнула. Она никогда не засыпала в дороге. Но не в этот раз…
Снег за окном стал идти гуще, фонари тонули в белой пелене. Голос диктора прерывался и шипел. Люди один за другим поднимались, собираясь на выход. Аня залипла в телефоне, где под бешеный ритм песни листала фотографии за год: летние, с моря; осенние, с золотыми деревьями; домашние, с кошкой на коленях.
Она подняла глаза, только когда состав замедлил ход и двери с тихим шипением открылись. Сквозь стекло виднелся заснеженный перрон, тёмные силуэты деревьев и жёлтые фонари. «Моя», — автоматически решила она, порывом вскочила, накинула рюкзак и, успевая в последний момент, выскользнула из вагона. Электричка оттолкнулась и, не задерживаясь, покатилась дальше, оставив Аню в безмолвной белой тишине.
Тишина продержалась ровно три секунды. На перроне стояла кособокая табличка с названием станции: «Лужки». Лужки?.. Лена осознала, что название не совпадает с её остановкой. Совсем.
— Да вы шутите… — выдохнула она в морозный воздух.
Станция была маленькой, незнакомой. Пара деревянных скамеек, доски настила, покрытые скользкой коркой снега. Аня подошла ближе к табличке, ещё раз вгляделась в надпись и почувствовала, как в животе неприятно холодеет: она выскочила на две остановки раньше.
Электричка уже светилась вдали красными огоньками. Следующая — по расписанию через два часа сорок пять минут.
— Прекрасно, — пробормотала она, натягивая шапку пониже на лоб. — С наступающим, называется…
Мобильная сеть упорно ловила только одну антенну. Карта то открывалась, то зависала, показывая, что её родная станция вроде бы всего в двух остановках, а вот как пройти пешком — оставалось загадкой.
Аня направилась к выходу с перрона. С обеих сторон тянулись заснеженные, едва различимые тропинки — одна, видимо, к посёлку, другая — в сторону чёрного леса. Людей вокруг не было. Только где‑то вдалеке поскрипывал снег — то ли собака бежит, то ли кто-то идёт
— Ладно, — решила она. — Лужки — значит Лужки. Надеюсь, вы обитаемы.
Сделав пару шагов по тропинке, она вдруг услышала звонкие детские голоса. Сначала — тихие, едва различимые, потом — всё громче и чётче:
— Ой, коляда-коляда, отворяй ворота…
Аня замерла. «Колядки? Серьёзно?» — подумала она и невольно улыбнулась: в детстве ей тоже доводилось ходить с соседскими ребятами по домам, напевая, плохо понимая слова, но отлично зная, что в конце будут конфеты и печенье.
Голоса приближались. Из поворота вынырнула разношёрстная компания: трое мальчишек и две девочки лет десяти-двенадцати, закутанные в шарфы. На головах у двоих — самодельные короны из золотистой фольги, у одной девочки — платок с цветами, завязанный под подбородком. Один мальчишка нёс звезду на палке, сделанную из картона и обклеенную мишурой.
Увидев Аню, дети притормозили, переглянулись, и старший, видимо, набравшись смелости, крикнул:
— С праздником! Колядовать будете?
Аня невольно засмеялась.
— Я вообще‑то заблудилась. С электрички.
— Тут все с электрички, тётенька, — важно ответил мальчик в фольгированной короне. — Но вы всё равно давайте с нами. Солидней будет. А вам ещё и теплей.
Слово «тётенька» кольнуло, но тон был настолько искренний, что обидеться не получилось.
— А куда вы идёте? — спросила Аня.
— Вниз, к улицам, — вставила девочка в цветастом платке. — Там все дома светятся. Нас ждут. Мы каждый год ходим.
Аня на секунду задумалась. Стоять на станции на ветру больше двух часов не хотелось. Идти одной по незнакомой тропинке — тоже сомнительное мероприятие. А тут — дети, какие-никакие ориентиры, да и ощущение праздника присутствует.
— Ладно, — сказала она. — Ведите меня к людям — обещаю, сама вам что-нибудь дам. Только не прогоняйте, если фальшивить начну.
— Главное — громко петь, — с видом знатока объявил мальчишка со звездой. — А фальшиво — это даже лучше. Веселее!
Они двинулись по тропинке вместе. Снег под ногами хрустел, дыхание превращалось в белый пар, деревья по краям стояли чёрными стенами. Впереди уже мерцали огоньки — то ли фонари, то ли окна домов.
— А что надо петь? — спросила Аня, шагая рядом с девочкой в платке.
Кира, так звали девочку, воодушевлённо принялась объяснять: как с колядками заходить, как говорить, как представляться.
— Вы будете… э-э… ну… — она задумалась. — Ладно, будете просто Аня. Главное, улыбайтесь. И не стесняйтесь.
— А вас что, правда ждут? — не удержалась Аня.
— Конечно! — хором сказали дети. — Мы каждый год ходим. Если не придём — будут обижаться. Вот Иваныч, например, — они свернули на более широкую тропинку, — он даже колядную хронику пишет!
Первая улица встретила их редкими огоньками под крышей и громким лаем собак. Дома были невысокие, в снегу, с сугробами до подоконников. Возле одного горел фонарь, под ним висела скромная гирлянда, сияющая голубым светом.
— Сначала к нему, — уверенно сказал мальчишка в короне и направился к калитке.
Они встали полукругом. В дверь ещё не успели толком постучать, как изнутри донёсся бодрый голос:
— Давай-давай, моя новогодняя бригада, не стесняйся, запевай!
Калитка скрипнула, вышел невысокий седой мужчина в телогрейке и шапке-ушанке. Увидев Аню, он прищурился, но глаза его только теплее засверкали.
— О, пополнение! Новенькая!.. Давайте, не томите душу, пойте!
Дети толкнули Аню локтем, и она, чувствуя, как щеки краснеют совсем не от мороза, вполголоса начала:
— Ой, коляда-коляда…
К её удивлению, через пару фальшивых нот голос поймал мелодию. Дети подхватили, получилось складно и даже вполне красиво. Снежинки падали на ресницы, свет от фонаря делал всё вокруг немного сказочным.
— Хорошо, хорошо, — одобрительно кивнул Иваныч, когда песни закончились. — Вот что Старый Новый год делает — новых людей в посёлок приводит!
Он вручил детям мандарины и карамельки, сунул Ане в ладонь золотистую шоколадку.
— Вам — за смелость. И… — старик прищурился, глядя в сторону дороги. — А вот и наш главный герой.
Аня обернулась. По улице, слегка запыхавшись, быстрым шагом шёл высокий парень в тёмном пуховике, с шапкой, сбитой на затылок. На шарфе и бровях парили снежинки, в руке нёс бумажный пакет.
— Извините, задержался, — бросил он детям, — бабушка опять не хотела отпускать, пока не накормит. Вот, вам угощение передала.
— Коля! — радостно воскликнула Кира. — А мы уже поколядовали у Иваныча! А это Аня! Она заблудилась!
Парень — Коля — поднял взгляд на Аню. Серые глаза, в уголках — тоненькие морщинки от частой улыбки. Он улыбался и сейчас.
— Заблудились? У нас? Это надо очень постараться.
— Я вышла не на той станции, — честно призналась Аня. — Электричка, телефон, все дела… Ваши колядовщики меня спасли.
— Мы только что обсуждали, что на Старый Новый год чудеса случаются, — вмешался Иваныч.
Коля тихо усмехнулся.
— Ну, тогда добро пожаловать в наши чудеса. Мы идём дальше, детвора?
Дети уже выстроились у следующей калитки. Аня поймала момент, когда их на секунду оставили позади.
— Вы тоже с ними каждый год ходите? — спросила она у Николая.
— Почти, — кивнул он. — Я здесь вырос… А вы не местная. Я вас вижу впервые.
— Я вообще-то должна быть двумя станциями дальше, — сказала Аня и махнула рукой куда‑то в темноту. — К родителям ехала. Но встречу Старого Нового года пришлось устроить в формате квеста.
Коля рассмеялся — негромко, но так, что у Ани на секунду стало теплее внутри.
— Квест — это к нам. Тут сложно заблудиться, но получить новые впечатления – вполне… Не переживайте, я провожу вас потом до станции.
— Было бы здорово, — отметила она.
Они шли от дома к дому вместе с детьми. Аня уже не чувствовала неловкости, подхватывая припевы. В одном доме их угостили горячим чайком на травах, в другом — сдобными булочками, только что из духовки. Хозяйка, приветливая полная женщина, всплеснула руками, услышав Анину историю:
— Ой, доченька, ну это знак! Не просто ж так занесло. У нас тут хорошее место. Люди семейные.
Аня смущённо улыбнулась и опустила глаза. Коля рядом поправлял на девочке платок, чтобы тот не сползал.
— У вас здесь… как будто время по-другому идёт, — сказала Аня, когда они снова вышли на улицу.
— Так и есть, — согласился он. — В городе все бегут, даже Новый год не замечают. А тут… ну вот, дети колядуют, Иваныч что-то пишет, Людмила Петровна печёт сдобу. И Старый Новый год — как в детстве.
— Вам нравится?
Коля остановился на секунду, глядя на стеклянные жёлтые квадраты окон, на морозный дым из труб.
— Нравится. Я уезжал в город, учился, работал. Вернулся добровольно.
— Странный вы, — сказала Аня, но без осуждения. — Все мечтают выбраться из провинции, а вы — обратно.
— Может, я просто не о том мечтаю, — усмехнулся он. — К тому же мне здесь есть чем заниматься. Я у детей секцию веду — туризм, ориентирование, лыжи. Вон, — кивнул он на мальчишку в короне, — этот у нас топографические карты читает лучше, чем некоторые взрослые.
Дети в этот момент радостно заорали припев, и Аня не смогла не подхватить. В голове эхом отзывались слова: «знак», «возвратился добровольно», «мечтаю».
Когда обошли уже почти половину улицы, снег усилился. Крупные хлопья летели безостановочно, свет фонарей превращался в золотистое марево. Аня почувствовала, что щёки не просто горят — они уже совсем онемели.
— Может, лучше зайти куда‑нибудь погреться? — наклонился к ней Коля.
— А есть тут какое‑нибудь… тёплое место? Не вломимся же мы в чей-нибудь дом!
— Можем вломиться в мой, — спокойно ответил он. — Я тут в двух минутах живу. У меня есть чай. И кот. Это важно.
— Кот — это веский аргумент, — согласилась Аня.
Детям как раз дали очередную горсть конфет. Иваныч, уже второй или третий раз столкнувшийся с ними по пути, пошутил:
— Смотрите, не переоформите новенькую в штатную колядовщицу. А то не уедет, останется.
Слова вроде бы были сказаны шутливо, но у Ани в груди чуть кольнуло. Она взглянула на Колю — тот снова улыбнулся, а в глазах промелькнуло что-то загадочное.
— Ребята, — сказал он детям, — вы пока обходите нижнюю улицу, я вас догоню. Аню провожу до станции… Или сначала до кота?
— До кота! — хором заорали дети.
Так и решили.
Дом Николая оказался небольшим, одноэтажным, с крыльцом, щедро занесённым снегом. Над входом висела подкова, в окне мерцал тёплый оранжевый свет. Аня, переступая порог, вдруг ощутила, как в голове переключилось: с «я временно заблудилась» на «я в гостях».
Внутри пахло сосной и корицей. Со стола тут же спрыгнул серый пушистый кот, приблизился к Ане. С видом опытного эксперта по людям, потерся о её ногу.
— Это Марс, — представил Коля. — Местная знаменитость.
Аня присела, погладила кота. Тот одобрительно замурлыкал.
— Ну всё, — сказала она. — Теперь, думаю, меня официально посвятили в марсианку.
Коля поставил чайник, достал из шкафа посуду, сахар, варенье.
— У нас всё по-деревенски, без лоска, — предупредил он, пододвигая чашку.
— Мне сейчас нужен только горячий чай, и чтобы телефон поймал сеть хотя бы ненадолго, — призналась Аня.
Сеть здесь действительно была лучше. Пока чай заваривался, она набрала маме. Объяснила, что вышла не там, но всё хорошо, она в посёлке, её скоро доведут до станции.
— Только ты там… не пропадай, — сказала мама на том конце провода. — Всё же Старый Новый год… Всякие чудеса случаются...
— Мама, я не в сказке, — устало улыбнулась Аня. — Я просто не доехала до своей остановки.
— В жизни тоже неслучайности происходят, — отозвалась мама и отключилась.
Аня опустила телефон на стол. Коля, наливая чай, спросил:
— Сильно ругали?
— Наоборот, — удивлённо ответила она. — Мама сказала, что у меня случилась неслучайность.
— Вам сегодня многие про это говорят, — заметил он. — Может, стоит прислушаться?
Они сидели на кухне, пили чай с вареньем — смородиновым, терпким, как в детстве. Разговор шёл легко, как будто знали друг друга давно. Аня рассказывала о том, как училась и живёт в большом городе, про съёмное жильё, соседку, которая вечно опаздывает и верит в гороскопы. Коля — о том, как после вуза понял, что ему хочется не стеклянного офиса, а снега, лыж и детских голосов.
— Мне иногда кажется, что я иду против всех, — признался он. — Многие рвутся в мегаполисы, в карьеру, а я вот… По лесу ребят вожу, палатки ставлю, костры разжигаю. Но когда вижу, как у них глаза горят, понимаю: не зря. Я здесь по адресу.
— По адресу, — повторила Аня, глядя в чашку, где на дне дрожали редкие чайные листья. — Забавно, ещё одно слово дня. А я как раз не по адресу вышла.
— А точно ли «не по адресу»? — мягко возразил Коля. — Если бы вы вышли на своей станции, сидели бы сейчас за столом с родителями, пили чай и не знали, что где-то есть посёлок, где всё ещё ходят колядовщики, Иваныч пишет колядную хронику, а Марс выдаёт сертификаты одобрения новым людям.
Марс в этот момент как будто специально запрыгнул ей на колени. Аня расхохоталась.
— Вы философ, — сказала она.
— По совместительству, — кивнул он. — Турист-философ.
Часы на стене тихо тикали. За окном всё также падал снег. В какой-то момент Аня поймала себя на мысли, что совсем не торопится на станцию.
— А когда у вас следующий поезд? — негромко спросил Коля.
— Через… — Аня на автомате потянулась к телефону, посмотрела расписание и вдруг замерла. — Через час.
Они переглянулись.
— Мы успеем, — сказал он. — Я проведу.
— Можно… — Аня на секунду замялась, — ещё чуть-чуть посидеть?
— Конечно, — Коля улыбнулся.
Они просидели ещё минут тридцать, разговаривая о всякой ерунде: о любимых книгах, запомнившихся фильмах, смешных историях из детства. Оказалось, в детстве Аня тоже ходила колядовать, только в городе. Там люди смотрели на колядовщиков скорее удивлённо, чем радостно. А Коля однажды заблудился на лыжной дистанции и нашёл дорогу по звёздам, ориентироваться по которым научил Иваныч.
— Вы точно не из сказки? — наконец, спросила Аня. — Колядки, ориентирование по звёздам, кот Марс…
— Да нет, — пожал он плечами. — Обычный среднестатистический провинциал.
Когда они всё же вышли на улицу и пошли в сторону станции, снег уже закончился. Небо стало чуть светлее. Дорога оказалась не такой уж длинной, как Аня себе представляла. Шагая рядом с Николаем, путь и вовсе показался почти коротким.
На станции было тихо. Мелкий хруст снега под ногами, редкий треск льда под шпалами. Вдалеке уже мигали огни приближающейся электрички.
— Ну вот, — сказал Коля, — квест завершён.
— Но это не финал? — спросила Аня, и сама удивилась вопросу.
— Финал пишется, — ответил он после короткой паузы. — Вы же, надеюсь, приедете ещё?
Электричка была уже совсем рядом, слышен был железный скрип тормозов. Аня достала телефон, быстро ввела номер, показала ему экран:
— Позвоните мне. Я не обещаю, что выйду опять на этой станции, но… вдруг.
Николай рассмеялся, набрал её номер, позвонил — в ладонях замигал и завибрировал телефон.
— Теперь у нас есть связь, — сказал он. — Не хуже тропинки в снегу.
Когда двери электрички открылись, Аня уже знала, что это не в последний раз.

***

Спустя годы, когда они с Колей будут сидеть за длинным столом — в их уже общем доме, в том самом посёлке, где по-прежнему ходят колядовщики, а Иваныч что-то пишет, — Аня иногда будет ловить себя на мысли, что всё могло быть иначе.
За окном снова будет идти снег. На полу будут копошится дети — мальчик с самодельной фольгированной короной на голове, и девочка в пуховом цветастом платке. Марс, солидно постарев, будет дремать на подоконнике.
— Пап, мы пойдём колядовать? — спросит дочь, подпрыгивая от нетерпения.
— Пойдём, конечно, — ответит Коля, заботливо завязывая ей шарф. — Только маму возьмём. Она у нас главная по случайным остановкам.
Аня улыбнётся, ласково поправит сыну корону.
— Знаете, — скажет она детям, — если бы я однажды не перепутала станцию, я бы не нашла вашего папу, вас бы не было.
— Это как? — удивится сын.
— Это называется чудо, — вмешается Коля и обнимет жену за плечи. — Чудо на Старый Новый год.
А когда за ними захлопнется дверь, и детские голоса затянут в морозном воздухе знакомое: «Ой, коляда-коляда…», Аня ещё раз убедится, что иногда самый правильный адрес — там, где выходишь «не на той остановке».

ТУРИСТ-ФАНТАЗЁР

Тропою неизученной,
Лесною, близ озёр,
Идёт слегка измученный
Турист и фантазёр.

Забыв про все сомненья,
Оставив шум дорог,
Он ищет вдохновенье,
Переступив порог.

Спешит со звонким смехом,
Мелькает рюкзаком.
Ведёт с протяжным эхом
Душевный разговор.

А сосны-великаны
Хранят лесной покой,
И лёгкие туманы
Плывут над головой.

Костёр струится заревом,
Шлёт искры в небеса.
А в котелке над пламенем
Трепещется уха.

Мерцают блики света
На глади чистых вод,
Турист в проулках лета
Свой ищет поворот.

Где время замирает,
Теряя свой отсчёт.
Там есть кусочек рая -
Туда его влечёт.

Тропа петляет ловко
И вот уж позади
Остались злые волки,
Унылые дожди.

Все башмаки истоптаны,
Разняты шалаши.
Он мерит жизнь не вёрстами,
А радостью души.

Пускай же не кончается
Замысловатый путь.
Не бойтесь жить отчаянно
И не туда свернуть!

КОТИКИ

Простуду, мигрень и животики
Лечат без всякой экзотики
По очень старинной методике
Котики-антибиотики.

Прикладывать без назначения
На все места поражения,
Без капиталовложения
До полного улучшения.
А в целом – для настроения.

И пусть уплывают на плотике
Склеротики и невротики,
Кого раздражают котики –
Лучшие антибиотики.

В ОЖИДАНИИ ТЕБЯ

Между нами - километры,
Города и поезда.
И ревут волынкой ветры,
Стонут альтом провода.

Сообщений вереница,
Виснет вайбер в сотый раз.
Мне ночами вновь не спится,
Не хватает нежных глаз.

Весь портрет твой зацелован,
С петель сорвана резьба.
Ежедневник искрестован,
В ожидании тебя.

Обещаешь, что вернёшься?
Грустью полнится плей-лист.
И мурашками по коже
Шансонетка голосит.

Я рисую нашу встречу,
Жмутся в ворохе листы.
А в окно стучится кречет:
Милый, мальчик! Это ты?..

***
Он приходит всегда в колокольную клеть
Чуть пораньше - на озеро Неро смотреть,
От бескрылия и несвободы людской
До краёв наполняясь тоской.
Всем нутром ощущает он - в мире разлад.
И верёвку потертую, в вечных узлах
Зажимает он в левой, отходит назад,
Три размаха скупых - и над нами
Камертоном тягучая бронза звучит,
Вновь на-стра-и-ва-я всё, что надо лечить,
Всё, что сбилось, фальшивит. Покорно молчит
Древний город, как будто бы знает,
Что вселенские струны не в пальцах богов,
А в ручищах у дяди Мирона.
И качаются чайки среди облаков
На волнах колокольного звона.

***
Мне семнадцать.
Дядя говорит: «Если скажу лес,
что ты увидишь?
Скажу река?
Скажу дорога?»
Лес - это много
крепких прямых стволов до небес
с тёплой сухой корой.
Я прикасаюсь рукой и щекой
к шершавому янтарю.
«Корабельная роща,» - я говорю.
«Почему ты спросил?» - говорю я.
Дядя кивает: «Лес - это друзья.
Река - любовь, дорога - жизнь.
Всё просто.
С таким лесом, как у тебя,
к реке и дороге меньше вопросов».

***
Любовь никогда не перестаёт…
Апостол Павел.

Те двое, им чуть больше двадцати,
Какие-то нездешние среди
Прохладного плацкартного уютца.
За окнами мелькают пустыри.
С любимыми, им кто-то говорил,
Не расставайтесь, и - не расстаются.

Всегда на расстоянии руки
Стремятся быть удобству вопреки.
Не больше чем на расстоянье взгляда -
И ненадолго - могут отойти.
На верхней спят, друг друга обхватив,
И как-то одиноко полке рядом.

Соседка их, что зарекалась впредь
Ни мужа, ни собаки не иметь,
Пророчествует тихо. Вечный странник
(В командировках он почти сто лет)
Ей вторит. Между ними на столе
Позвякивает медно подстаканник.

Да ну её, типун ей на язык.
Насвистывает что-то проводник,
Хотя развеселить его непросто.
Конечно, это дело не моё,
Но пусть любовь их не перестаёт.
Пускай у них получится, апостол.