Заявки - литература

По какому-то непостижимому закону подлости после того, как помоешь окна со стороны фасада, обязательно зарядит дождь. Разумеется, никакие морось и ливень не справятся с работой так, как это сделает человек, робот-мойщик или... Бабай.
— Аааааааа! — завопила шестилетняя Надя, которая в двенадцать ночи еще не спала и проходила очередной уровень мобильной игры. Ее отвлек громкий стук. Казалось, что монстр неведомого размера колотит своим огромным кулаком по стеклу и нет-нет, да и выбьет окно в девичью спальню.
На крик дочери сбежались все домашние, и даже кошка Глаша вальяжно продефилировала в детскую, пытаясь сделать вид, что ей не все равно на то, что случилось. Первой к Наде бросилась мама. Она пыталась выяснить, приснился ли дочке страшный сон или, быть может, у нее что-то болит. Но Надя была немногословной. Она сказала лишь «там, за окном стучит» и после залезла с головой под одеяло. А за окном никого и ничего не оказалось, кроме капель дождя, как бы не всматривались в темноту с сорок второго этажа родители, старший брат и Глаша, забравшаяся на подоконник, желая быть в эпицентре событий.
— Малышка, это просто дождь. Спи, — сказал зевающий отец и поцеловал дочку в лобик.
Когда все, включая кошку, покинули спальню Нади, девочка решила убедиться, что стук ночного гостя — это просто плод ее воображения. Она смело подошла к окну и увидела, что напротив него прямо-таки парит в воздухе насквозь промокший бородатый старичок с мешком за спиной. «Дед Мороз? Хм. Новый год вроде не скоро», — подумала Надя. Старичок не сводил глаз с девочки-полуночницы. От этого взгляда у Нади мороз по коже пошел, но она не кричала. Правда, ее старший брат это быстренько исправил. Он потихоньку открыл дверь в детскую, подкрался к Наде и протрубил:
— Бабайка!
Надя испугалась до истерического припадка. Она плакала, мутузила брата и обзывалась. Старшенького же эта ситуация очень веселила. Но радость длилась ровно до того момента, как в спальню вошли родители. Отец вывел сына из комнаты за ухо, а мама принялась успокаивать Надю. Кошка Глаша оказалась на перепутье, потому как не знала, где она будет полезнее. Недолго думая, пушистое создание запрыгнуло на кровать к Наде, начало обхаживать девочку и мурлыкать, оказывая на напуганную малышку умиротворяющее воздействие.

Он стоял под дождем среди высоток, складывая альпинистское снаряжение в свой пустой мешок, и думал, как хорошо было раньше. Сейчас встретить ночью детей на пути — нонсенс, а вот в былые времена шлялись непослушные девчонки и мальчишки по полям да лесам, пытаясь разорвать в пух и прах местные легенды. Только вот прилежных и спокойных детей больше не стало. Стало больше домашних — тех, что могут просидеть до утра в своих гаджетах, убрав яркость телефона, дабы не спалиться перед родителями.
— Родик Бабаев, вы с бригадой сегодня работаете на башне «Меркурий» — с сорок третьего по сорок пятый этажи, — дала разнарядку молодая бригадирша Варя.
Бабай, который в людском мире был известен, как Родион Бабаев, только ночью и исключительно детям казался наводящим ужас стариком. Днем он имел реноме милого молодого человека, который очень сильно нуждается в помощи барбера. Перед коллегами свой «запущенный» внешний вид Родик Бабаев оправдывал принципом «мужчина должен быть чуть красивее обезьяны». А что ему еще оставалось, если бабайские корни сильнее и какой бы барбер высшей квалификации ни занимался наведением марафета на лице и голове Бабая — волосы тут же возвращались на свое законное место в хаотичном порядке.
До того, как устроиться работать промышленным альпинистом, Бабай опробовал много профессий. Даже в детском саду нес службу на посту охранника. Но как только воспитатели заметили, что мужчина подглядывает за спящими девочками и мальчиками и пугает их, если те не засыпают, Бабая тут же уволили. Санитаром в детской больнице он долго не продержался по той же причине.
Бабай часто проходил между башен «Москва-Сити» и ему очень хотелось узнать, какая жизнь разворачивается там — на этажах, доступных лишь избранным. Заглянуть в окно квартиры, скажем, на двадцатом этаже, можно, если ты птица или... если у тебя есть квадрокоптер. Неоднократно Бабай пользовался этой приблудой, правда, даже если он видел, что в квартире царит хаос, а дети капризничают, то не мог ничего поделать. Практически глухие окна не позволяли даже влететь коптеру внутрь апартаментов.
— Ёкарный бабай! — выругался один из напарников Родика, который случайно поцарапал стекло на сорок четвертом этаже «Золотой башни».
Бабай напрягся и начал придумывать, как оправдать свой косяк, хоть и понятия не имел, в чем конкретно он заключается. Напарник, увидев реакцию Родика на его изречение, рассмеялся во весь голос:
— Вот ты чудак-человек! Не про тебя я, Бабай. Про другого Бабая — того, которым детей пугают.
Промышленный альпинист имеет уникальную возможность легально наблюдать за тем, что происходит в офисах и квартирах многоэтажек. Сегодня Бабаю повезло — достались этажи с видом на шикарные апартаменты. Восемьдесят квадратов хаоса, а то и больше. И в некоторых из них жили семьи с одним или несколькими избалованными, но весьма обеспеченными детьми. Они всегда с большим интересом разглядывали Бабая и не упускали возможности снять странного бородача на смартфон последней модели. Через стекло Бабаю не представлялось возможности расслышать то, что вырывалось у них из уст. Однако звук разбивающихся яиц, которые летели в стекло, давали понимание о характере сказанного и общем настрое маленьких непослушных мажоров.
— Тут дети блогеров живут. Отморозки редкостные! — не выдержал напарник Родика.
Никто не знал, умеет ли разговаривать Бабай или нет, но его напарник поспорил с одним из альпинистов, что сможет вывести Родика на чистую воду. Вообще-то Бабая сильно отвлекало бормотание рядом, ведь он не только доводил до блеска фасады небоскребов, но и запоминал, на каких окнах стоит заострить внимание в ночное время суток.

В детском саду Надя нашла книжку с персонажами славянского фольклора. ЕГО она узнала сразу. У Нади не было сомнений, что именно Бабай навещал ее прошлой ночью. Она изучила всю подноготную таинственного гостя — его привычки, повадки, характер. Надя поняла, что послушные дети Бабаю не интересны, но меняться ради того, чтобы он не пугал ее ночью, девочка не собиралась. Наоборот, ей хотелось разглядеть бородатого старичка получше, а если удастся, то и пообщаться с ним.
Когда Надя рассказала своей лучшей подруге Кате о том, что к ней ночью приходил Бабай, та обвинила ее в том, что она все придумала. Надя, не желая прослыть лгунишкой и фантазеркой, пригласила Катю к себе на ночевку, чтобы, как в старом добром мультфильме, бояться вместе. Ни мама, ни папа Нади не были против, потому как дружили с родителями подруги своей дочери и Катя неоднократно оставалась у них на ночь. Единственным условием, как и всегда, было: ложиться спать не позднее одиннадцати вечера, иначе придет Бабайка и унесет проказниц в своем большом мешке в темную бездну.
Девочки перерыли весь интернет в поисках ответа на вопрос «как поймать Бабая?» и выяснили, что сделать это практически невозможно. Но даже если им это удастся, то он, Бабай, найдет, как отомстить за свое подневольное положение — тонко и изощренно. Надя и Катя решили, что постараются подружиться со старичком. Они приготовили для него печеньки, конфеты, пастилу, фрукты и даже мороженое на палочке положили в термос и принесли в Надину спальню — мало ли, Бабай захочет полакомиться холодненьким. Правда, в славянских легендах сказано, что Бабайка, помимо непослушных детей, питается огрызками от яблок и конфетными обертками.
Бабай не торопился навещать Надю с Катей. Они оказались примерно десятыми на очередь в эту шебутную ночь. Дети чутко реагируют на фазы луны, и, когда она становится круглой, происходит вспышка хулиганского поведения, которую Бабай не вправе оставить без внимания. Так случилось и сейчас. Мальчишки в башне «Запад» прыгали на родительской кровати, совершенно не воспринимая слова предков, а потом громко плакали. В башне «Восток» девочка бегала по апартаментам вместе со шпицем, и казалось, что зарядки им обоим хватит надолго. Дети блогеров из «Меркурия» снимали контент. Где-то ребята просто не могли заснуть и ворочались в своих кроватках. Кто-то вдобавок лопал конфеты, спрятанные в рюкзачок плюшевого мишки.
Родику Бабаеву постоянно приходилось придумывать какие-то причины для начальства, чтобы ему разрешали брать снаряжение в вечернее и ночное время. Объяснял он это, конечно, на пальцах, либо писал текстом на листочке. Снаряжение давали, потому что «ну не будет же Родик использовать его, чтобы кого-то ограбить». Да и как вообще возможно проникновение в квартиры небоскребов «Москва-Сити», если в них не открываются окна? Нет, в некоторых апартаментах они, конечно, открываются, но лишь на несколько сантиметров для вентиляции. В фирме не знали, что Бабай — ночной дух и может творить всякие мракобесия, вроде проникновения в помещение через систему вентиляции.

— Давай спать, — прошептала на зевке заморенная Катя.
— Как ты не понимаешь?! — возмущалась Надя. — Он не придет, если мы будем спать.
Надя находилась в предвкушении встречи с Бабаем. Да и было жизненно необходимо доказать Кате, что он реален.
— Откуда ты знаешь? Может, он придет во сне?
— Мы же с тобой читали. Бабайка приходит только к непослушным детям, которые не спят и нарушают другие правила и запреты взрослых.
Если бы Бабай знал, что его ждут две бесстрашные девочки, он бы, скорее всего, скорректировал свой рейд. Все-таки некрасиво томить в ожидании столь юных особ. Хотя какое может быть воспитание у Бабая? Кем-кем, а джентльменами бабаеподобных никогда не считали.
Он нагрянул ближе к часу ночи и сообщил об этом скрежетом когтей по стеклу. Надя растолкала Катю, которая все же уснула, несмотря на вразумительные аргументы подруги. Девочки подошли к окну и увидели Бабая. Катя испугалась, тихонько пробормотала «мамочки» и спряталась за Надю, которая улыбалась уставившемуся на нее существу.
Доброжелательно настроенная Надя включила приточную вентиляцию и «манящим» движением руки пригласила Бабая в свой дом. Катя стояла на одном месте, словно Бабай заколдовал ее, превратив в каменную скульптуру девочки, на лице которой считывался плохо скрываемый испуг. Надя взяла поднос, на котором лежали сладости, чтобы вызвать большую заинтересованность у желанного гостя. Бабай, пожалуй, впервые за свою практику встретился с подобным и понятия не имел, как ему реагировать: разозлиться и погрузить гостеприимных девочек в состояние страха или воспользоваться столь искушающим предложением.
Только Бабай осмелился проделать свой духовской трюк с исчезновением снаружи и появлением внутри Надиной комнаты, как тут же на фасаде башни замелькали тени. Независимо от того, в какую сторону Бабай поворачивал голову, он видел человека — промышленного альпиниста, очень технично приближающегося к этажу, на котором находился ночной дух. Двигались альпинисты, нужно сказать, с филигранной синхронностью.
Это была первая ночь, в которую напугали самого Бабая. Он не понимал, чего ожидать от альпинистов-синхронистов. А вдруг они из полиции и приняли Бабая за вора-домушника. Просачиваться в спальню Нади было рискованно, спускаться по веревке вниз или подниматься наверх — не факт, что там для Бабая не организовали засаду. Он принял детскую позицию — «авось, не заметят» и продолжил висеть перед окном Надиной спальни в неподвижном состоянии, словно заяц, засекший врага на горизонте.

Начало строительства высоток в Москве, в частности, было связано с нашествием Бабаек в 1870-х годах. Первым делом, разумеется, решили защитить от них Троице-Сергиеву Лавру, построив пятиэтажный дом в 1876 году. Бабаи затаились на долгих двадцать восемь лет. В 1904 году они активизировались в районе площади Красных Ворот. В связи с этим возвели уже восьмиэтажный дом. Шли годы. Бабаи учились покорять все новые и новые высоты купеческих «тучерезов», пробираясь в квартиры по пожарным лестницам и «складывая» непослушных детей в свои мешки.
С появлением Сталинских высоток ситуация усложнилась. Многие Бабаи покинули Москву за ненадобностью. Они не понимали, как им выполнять одну из своих главных функций — наблюдать за поведением детей ночью и как их пугать — подъемных кранов на всех не хватит, да и кран — слишком приметная деталь. А Бабаям лишняя слава ни к чему. Потому «коренные москвичи» мигрировали в подмосковные поселки и небольшие деревушки. Ну а те, которые остались, начали адаптироваться к человеческой жизни: осваивать людские профессии и современные технологии.
Строительство башен «Москва-Сити» привело к тому, что в столице остался один единственный Бабай — Родик Бабаев. Но вычислить его оказалось не так-то просто. Только сейчас спецподразделение службы безопасности «АС» установило, что молчаливый или вовсе немой Родик — это и есть тот самый неуловимый Бабай.

Подобравшись поближе к Бабаю с помощью альпинистского снаряжения, спецагенты приступили к переговорам. Они были достаточно вежливы и без лишних предисловий перешли к делу. Эти два парня предложили Бабаю принять участие в их секретной программе по урегулированию поведения детей детсадовского и младшего школьного возраста в ночное время суток. Спросили, мол, хочешь служить на благо стране? Бабай кивнул.
Пока агенты общались с Бабаем, Надя с Катей были вынуждены улечься в постель и сделать вид, что они спят, ибо Надиному отцу показалось, что в комнате дочери как-то беспокойно. Пройдя проверку, девочки вернулись на свои позиции, однако Бабая уже и след простыл.

Спецподразделение «АС» ловко внедрило Бабая в свой проект. Но перед этим, разумеется, он прошел полную подготовку. Бабаю больше не нужно было карабкаться по небоскребам в поисках норовистых детишек. Теперь он мог отслеживать «неспящих», сидя в уютном кабинете и потребляя огрызки от яблок.
С разрешения родителей «АС» установило во всех детских комнатах, которые были в башнях «Сити», датчики, работающие исключительно ночью. Они запускались ровно в 23:00, с учетом того, что в 22:00, когда начинает действовать комендантский час, дети могут только возвращаться домой с прогулки. Шестьдесят минут им выделили для того, чтобы они успели поужинать и приготовиться ко сну.
И вот в 23:00 счастливый донельзя Бабай приступал к своим непосредственным обязанностям. Он внимательно разглядывал точечки на нескольких экранах мониторов — за каждой башней был закреплен собственный. Затем, если точка начинала мигать, Бабай должен был немедленно среагировать и подключиться к комнате ребенка, чтобы зафиксировать, как именно дитя нарушает дисциплину.

Информация с датчика №18362. Neva Towers.
Зафиксирован слабый источник света, исходящего от электронного девайса — предположительно, планшета среднего размера.

Информация с датчика №4271. Федерация. Башня «Восток».
Зафиксирована физическая активность. Ребенок выполняет комплекс укрепляющих упражнений.

Информация с датчика №25177. Город Столиц. Башня «Москва».
Зафиксирован голос девочки. Предположительно, шести лет. Оставлено послание для Бабая.

Бабай мгновенно смекнул, кто является адресантом, оставившим для него послание. Надя. Она стояла у своего окна и умоляла Бабая навестить ее. Девочка специально для него испекла булочки с корицей и была убеждена, что они понравятся ему гораздо больше, чем фантики от конфет.
— Я знаю, что ты хороший. Ты ведь приходишь с пустым мешком, а значит, детей не похищаешь, никуда не уносишь и тем более их не ешь. Бабайка, хочешь, я буду твоим другом?
На лице Бабая мелькнула призрачная улыбка, и впервые по его щеке, словно капля дождя по стеклам небоскреба, покатилась слеза.

Российский уголок Европы. Морской бриз, невысокие домики и вальяжно разгуливающие коты по пешеходным улочкам, у которых, ни много ни мало, есть собственный музей, расположившийся на этажах старинной водонапорной башни. Слякотная зима, аромат корицы и апельсинов, витающий в воздухе, как предвкушение скорого новогоднего чуда. Есть у бывшего Кранца свой неповторимый шарм, который привлекает туристов вне зависимости от сезона года.
Зеленоградск очаровывает своим неторопливым течением времени, атмосферой умиротворенности, которую можно ощутить даже будучи в шумной толпе, вкушающей крендельки с кремом бешамель и сыром. Однако в этой, отнюдь не страшной массе людей легко потеряться и утратить нечто дорогое большому доброму сердцу. Но если допустить, что только лишившись чего-то, что кажется нам по-настоящему важным, мы можем получить действительно ценную награду, которая придется ко времени...
Пока Александра скупала все возможные сладости и кранцевские пироги на ярмарке, традиционно расположившейся у «Розы ветров», ее семилетняя дочка Вита скрылась из поля зрения. Сделала она это в компании своего лучшего друга — маленькой беленькой собачки по кличке Гыга. Так звали тряпичную игрушку с наполнителем, напоминающим небольшие шарики, вроде резиновых пулек, которыми обычно стреляют по жестяным банкам в тире. Правда, калибр в собачке был явно поменьше.
Вита никогда не расставалась с Гыгой. Даже саночки для нее соорудила из пластикового контейнера, который был единственным напоминанием о недавнем смаковании марципанового рулета. Вита катила Гыгу по мокрому серому снегу, вызывая умиление у прохожих людей и волну недоумения у собак, вышедших на вечерний предновогодний променад.
Больше всего на свете Вита хотела получить от Деда Мороза живую собаку — с теплым мокрым носом, предпочитающую спать на кровати со своей хозяйкой и будящую ее звонким тявканьем по утрам; болонку, которая будет выполнять команды и доедать за Витой несъедобные блюда, приготовленные ее мамой Александрой. Девочка хотела маленькую беленькую собачку, даже не думая о том, что чувствует крохотная и до боли родная Гыгочка.
Несколько лет подряд Вита писала письма Деду Морозу с просьбой подарить ей щенка. «Если волшебник исполняет желания всех детей, то мои письма до него просто не доходят», — подумала малышка и отправилась к белобородому кудеснику с официальным визитом. Нет, Вита не поехала в Великий Устюг. Ей было достаточно представительства в виде сказочного Домика за колесом обозрения все на той же площади «Роза ветров».
Честно отстояв в очереди, Вита наконец оказалась в компании Деда Мороза. В руках девочка держала саночки, в которых покорно сидела Гыга.
— Хм. Вита, так у тебя же уже есть маленькая беленькая собачка. Оттого я и не могу исполнить твое желание, — сказал волшебник, как будто бы оправдываясь перед семилетним ребенком.
Вита взглянула в глаза любимой игрушки и нерешительно ответила:
— Но... Но она ведь не живая. Я хочу настоящую собаку.
— Что ж, будь по-твоему.
Дед Мороз ударил посохом о землю, и возле его трона появилось вполне реальное белое пушистое чудо. Восторженная Вита вручила саночки с Гыгой в надежные руки Красного носа и принялась тискать своего нового друга. Пока она была занята столь важным делом, в Домик вошел плачущий навзрыд мальчик. Его звали Мишей. Как только он увидел Гыгу, его вогнутая улыбка сменилась радостной, а поток слез мгновенно прекратился.
— Как ты узнал? Я хотел именно такую маленькую беленькую собачку, — шмыгая носом лепетал паренек, который был года на два младше Виты.
Только Миша потянулся к Гыгочке, как Вита с взъерошенным щенком болонки подмышкой заявила командным тоном:
— Это моя маленькая беленькая собачка!
— Нет, Вита. Свою ты держишь на руках. Живую. Я исполнил твое желание, — разъяснил Дед Мороз, абсолютно не планируя обижать ни одного ребенка из присутствующих.
— Но... Но... Гыгочка, — дрожащим голосом промолвила Вита.
— Она теперь моя! — заявил раздухарившийся Миша.
— Разве она тебе по-прежнему нужна? — поинтересовался Дедушка у Виты.
— Какая разница? Это моя Гыга. Моя! — канючила и топала ногой та, что добровольно отказалась от своего верного тряпичного друга.
Пока в Домике шли ожесточенные дебаты относительно того, кому принадлежит кроха с необычной кличкой, Гыгочка решила сбежать. Ее отсутствие заметили далеко не сразу. Разве что Красный нос был в курсе, что объект обсуждения давно покинул уютный Домик.
— Ой! — воскликнула Вита, глядя на пустые саночки. — А где... Где Гыгочка?
— Вы так упорно перетягивали на себя канаты, что бедняга не выдержала и убежала.
Вита и Миша переглянулись.
— Как она могла убежать? Это же игрушка! — настаивала Вита.
— Гыга и правда для тебя просто игрушка. Ты, Вита, перестала видеть в ней друга. Когда между ребенком и игрушкой рушится связь, последняя, как правило, оказывается заброшенной на самую высокую полку шкафа — за ненадобностью. Гыгочка просто не хочет такой судьбы. Она верит в то, что найдет человека, который будет относиться к ней так же, как ты раньше.
Вита чувствовала себя предательницей. Девочка смотрела на своего щенка, о котором мечтала несколько лет, и понимала, что действительно теперь всю свою любовь она хочет дарить ему. Вита просто больше не могла ничего дать Гыгочке. Она воспринимала ту маленькую беленькую собачку как данность. Не исключено, что и со щенком Вита наиграется и потеряет к нему интерес, как бы грустно это ни звучало.
— А почему Гыга ушла и от меня? Я ведь мечтал как раз о такой... игрушечной собачке... — осведомился Миша, который искренне не понимал сложившегося расклада.
— Ты, Миша, хотел такую собачку, чтобы похвастаться ей перед одноклассницей, которая тебе нравится. Ходить с милой игрушкой, пытаясь доказать девочке, что ты любишь собак после того, как дразнил ее бульдога...
— Как ты узнал?! — в этот раз вопрос прозвучал с некой претензией, напористо. У Миши даже раздувались ноздри от злости, возникшей буквально из ниоткуда.
— Олени донесли, — попытался внести нотку юмора в достаточно напряженную ситуацию Дедушка Мороз. — Запомните, ребята. Все ваши желания должны быть искренними и идти от сердца. То, что исходит не от сердца — будь то стремление кого-то удержать или кому-то что-то доказать, не достойно поощрения ни одним волшебником.

Сквозь километровую очередь из желающих попасть в Домик Деда Мороза пробиралась мама Виты. Александра отлично знала свою дочь. Да и о ее намерениях «разобраться» с тем, кто исполняет желания, догадывалась. Потому вариантов, куда могла пойти бойкая и самостоятельная Вита, в голове матери возникло немного. Если быть точнее, один единственный.
— Вита! — воскликнула Александра, оказавшись внутри небольшого терема.
Увидев дочь, у которой, похоже, уже иссякли силы держать свой комочек счастья, что был значительно тяжелее игрушечного, Александра опешила. Она не знала, с чего начать ругать Виту.
— Ваша девочка ни в чем не виновата, Александра. Вита просто хотела маленькую беленькую собачку, которую вы ей, по всей видимости, не разрешали завести, — заключил Дедушка, нарушив по-истине тревожную тишину.
— Откуда вы знаете мое имя? — удивилась мама Виты.
— Оттуда же, откуда и вы узнали, где искать свою дочь.
В эту секунду Александра почувствовала себя маленьким ребенком, который снова верит в чудо. Она поняла, что имел в виду Дед Мороз. «Я просто знала, где сейчас Вита. Знала и все», — подумала та, что привыкла все в своей жизни рационализировать.
— Моя дочь не понимает, что собака — это ответственность. Вот где, к примеру, твоя Гыгочка, Вита? Где ты ее оставила? — допытывалась Александра.
Вита и Миша избрали тактику не вмешиваться в разговор взрослых, дабы ничего не испортить. Дед Мороз точно лучше сможет объяснить, нежели семилетняя девочка, из рук которой вот-вот выскользнет щенок.
— Вита готова взять ответственность за этого малютку. Она отдала Гыгу другому ребенку — тому, кто будет ее любить как друга. Для Вита Гыгочка стала просто игрушкой. Но они обе ни в чем не виноваты. Просто пришло время отпустить друг друга.
Вита подошла к маме и жалобно сказала:
— Мам, я тебе обещаю, что буду с ним гулять, кормить его, купать. Просто позволь мне немного повзрослеть.
Александра посмотрела на Деда Мороза, который своим взглядом транслировал, что она и правда должна позволить дочке перейти на новый этап взросления, когда появляется потребность в заботе о ком-то, кто в этом нуждается. О ком-то живом, ласковом и абсолютно беззащитном.

Катюша, которую родители хотели покатать на Колесе обозрения, до смерти боялась высоты. Ей было три с небольшим. Она не плакала, не закатывала истерик. Девочка молча стояла и наблюдала за кабинками «Глаза Балтики», которые двигались по кругу и, в целом, не представляли из себя ничего ужасного. В одной из кабинок, которая была судьбой уготовлена Катюше и ее родителям, сидела... Гыгочка. Увидев эту маленькую беленькую собачку, Катюша обрадовалась и первой вбежала внутрь незнакомого, еще минуту назад пугающего пространства. Она совершенно не думала о том, что в скором времени окажется на высоте пятидесяти метров.
Гыгочка была в малюсеньких руках Катюши, которая укутала малютку в свой шарфик. Они вместе смотрели на море. Катюша беспокоилась за Гыгочку, которая, по ее мнению, дрожала тем сильней, чем выше поднималась кабинка.
— Не бойся. Мама рядом, — опустив букву «й» и плохо выговаривая «р», тихонько прошептала Катюша.

О Гыгочке снова заботятся. Ее любят, как любила когда-то Вита, у которой наступил новый жизненный этап. И пусть теперь маленькую беленькую собачку зовут иначе и у нее нет саночек, что не является великой потерей для Балтийского берега — главное, что она не позволила забросить себя на верхнюю полку платяного шкафа. Каждый имеет право уйти оттуда, где ему плохо, чтобы снова стать счастливым. Ведь счастье может ожидать буквально в паре шагов от того места, где ты находишься сейчас.

"Вторая малая родина"
У каждого человека есть родное место, где душа находит успокоение, а сердце наполняется теплом. Папа любит Марий Эл как свою вторую малую родину. Это его тихая гавань умиротворения, где он останавливается, чтобы отдохнуть от забот и проблем, почувствовать себя молодым и замедлить ход времени. На собственном автомобиле он ездит в этом направлении двадцать восемь лет. На посту ДПС в Чебоксарах не раз его останавливали и задавали вопрос: «Куда едете?» Ответ был один: «Домой». С городом Йошкар-Ола, столицей республики, у него связаны особые воспоминания. В 1977 году он поступил в Поволжский технологический университет, где учился пять лет. В этом городе он жил и завел друзей на долгие годы. Приехал в Крымск, но республику, которая стала родной, не мог забыть и всегда знал, что туда вернется.
Когда все летом едут на море, наша семья проводит его в марийской тайге: в другом мире, таком далеком, но при этом родном. Каждый раз, приезжая с Кубани, где активный образ жизни и люди все время куда-то спешат, нас удивляет спокойный ритм жизни в республике. Здесь будто время останавливается. Эта временная граница начинается с дорожной вывески «Республика Марий Эл» и со смешанного сосново-березового леса. В этом месте небо и земля едины, километры нетронутых девственных лесов, тишины и безмолвия, где бьют ключи с живительной минеральной водой. Таких красот я не встречала больше нигде. Да, здесь частенько теряются грибники, а в лесах скрыто множество санаториев с советских времен и секретных объектов, так что военные без предупреждения перекрывают трассу для транспортировки техники и грузов.
Большую часть времени мы проводили на природе. Собирали грибы, купались в озерах, а из кипящего казана доносился ароматный запах ухи с привкусом дымка. Казалось, что ничего не могло этого изменить. Но в 2012 году случилось непоправимое: около 1000 гектаров наших лесов оказались в огне. В республике был введен режим чрезвычайной ситуации. Мы отговаривали папу от поездки, бабушка устроила истерику и хваталась за сердце, но он был непреклонен. В родные сердцу края мы выезжали через столпы дыма, который распространился по салону машины, так что в какой-то момент было тяжело дышать. Папа ехал домой, поэтому его было не остановить. Когда очаги возгорания были локализованы, с глубоким сожалением обнаружили, что многие живописные места, где мы проводили время, были уничтожены пожаром.
Наша вторая яркая жизнь – в селе Кузнецово, которое находится в 12 километрах от столицы, среди зеленых холмов, обрамленных густыми сосновыми лесами. На лугах растут полевые цветы, особенно много ромашек и клевера. В селе есть свой живописный пруд с мостиком, на берегах можно встретить рыбаков с удочками и женщин, полощущих белье. Рядом старинная церковь Владимирской иконы Божией Матери, увенчанная серебряным куполом. После войны она была переоборудована под клуб, а затем несколько лет была заброшена и наглухо заколочена крест-накрест досками. Поговаривали, что там водились привидения. И каждый раз мне было страшно проходить мимо нее. В центре села небольшая площадь, где установлены памятник-обелиск воинам, павшим во время Великой Отечественной войны, и бюст Герою Советского Союза Михаилу Логинову. Неподалеку школа, хоккейная площадка, три магазина и пекарня, в которой мы покупали свежеиспеченный горячий хлеб и съедали полбулки, пока доходили до дома. Наше пристанище – небольшой деревянный дом с русской печью, где живет мамина сестра Валентина. Именно здесь, в 1996 году, папа принял решение, которое навсегда перевернуло нашу жизнь. Она уже не будет прежней. Нас захватит в плен жажда приключений, и это станет отрадой для души и испытанием силы духа. Этот день папа помнит, как будто это было вчера.
– Со старого чердака Валя принесла мне географический атлас. С его помощью я проложил маршрут и просчитал километраж – 2100 километров. Сказал, что на поезде мы больше не поедем, что в следующем году я куплю автомобиль и приеду на нем.
Помню, как сладко спалось в кровати: будили утренние солнечные лучи и разноголосые птичьи трели. А чтобы умыться, нужно было набрать воды из колодца. Здесь особый запах лета, который не перепутать ни с чем. Ты начинаешь чувствовать его, когда выходишь на улицу. Одна половина участка занята огородом, а другая – садом, где растут яблони сорта белый налив. Их сладкий сочный вкус по-прежнему ощущается на губах. А воздух наполнен ароматом спелой малины. Именно здесь мы будем собираться большими компаниями – родственники, друзья, соседи – и жарить шашлыки. Больше двадцати лет их будут организовывать папа с другом, дядей Сашей Блохиным, но затем и мы, дети, будем продолжать эту традицию. Здесь особенно ярко проявится щедрость души Олега. Но не всегда здесь все было гладко. Однажды со стороны «райского сада» на нас обрушился самый настоящий ураган. Тогда мы впервые столкнулись с подобной стихией вживую. В тот злосчастный день в доме были мы с Леной и двоюродной сестрой Жанной. Мы выбежали на улицу и увидели, как на нас с бешеной скоростью надвигается нечто страшное, несущее с собой дождь и град. Тогда у нас уже была новенькая Хонда Сивик. И кому, как не нам, было знать, как долго папа на нее горбатился и сам пригнал ее из Москвы. Поэтому главная задача, стоявшая перед нами, – спасти автомобиль, который был под открытым небом, потому что гаража там не было. Мы втроем стали накрывать его брезентом, ветер тут же срывал его, и мы продолжали это делать, пока его окончательно не унесло. Под порывами ветра у наших ног оказался шифер, сорванный с крыши соседнего дома. В какой-то момент мы осознали, что ничего не можем сделать и бежать некуда. Мы сели на пороге дома, который, напомню, деревянный, и за одну минуту от него могут остаться только щепки. Стихия подошла так близко к участку, что мы просто замерли от страшной неожиданности. Думаю, что весь ужас происходящего отражался в наших глазах. От безысходности у нас с Леной по щекам потекли слезы. Мы обнялись. Мне кажется, в тот момент молилась не я одна, возможно, и Лена, которая не любит показывать свое истинное отношение к вере. Всего одно мгновение, словно по щелчку пальцев, ураган меняет траекторию своего движения и обходит нас стороной. Что-то уберегло нас тогда? Я буду думать, что сила нашей искренней любви.
***
Наши детские годы неразрывно связаны с семьей Блохиных, с папиным лучшим другом Александром, с которым они вместе учились в институте. О таких людях говорят: «рубаха-парень». Он всегда ассоциировался с Иваном Сусаниным, который заведет не туда, куда нужно. Но это так весело, вызывает умиление и улыбки. А еще он всегда хочет на дискотеку в прямом смысле этого слова. Поэтому мы никогда не скучаем в поездках. Они уравновешивают друг друга – беспечный Саша и благоразумный Олег, мой папа. Жена дяди Саши, Татьяна, отличается спокойным, но порой беспокойным характером. Из ее уст можно услышать множество вопросов. Их дочь, Евгения, – прямое отражение родителей. Она старше меня на три года, а Лены – на два. Когда нас познакомили, мы сразу подружились, так как у нас было много общих интересов. Дочери милиционеров просто не могли не сойтись. У нас были теплые отношения и много ярких воспоминаний.

Места силы
Легкий ветер колышет заросли камыша и тростника, шурша их стеблями, напоминая едва уловимый тихий разговор. Солнечные лучи, проникающие сквозь облака, падают на белоснежные нимфеи, раскрывая свои бутоны с обнаженной сердцевиной, заполненные многочисленными желтыми тычинками. Полотном из нежных цветов усыпаны берега озера Зрыв, куда мы с Блохиными и дедушкой Александром приехали отдохнуть. Наши планы были нарушены угрожающим, свирепым мычанием. Синхронно мотая головой по сторонам, чтобы понять, откуда доносятся странные звуки, мы, непрерывно всматриваясь вдаль, увидели крупного взбудораженного быка, ринувшегося на нас в атаку…
***
Бескрайние просторы Русского Севера завораживали папу не только сосновыми лесами, куда мы ездили собирать грибы, но и чистейшими озерами, где устраивали пикник. Излюбленное место в селе Табашино Оршанского района – там, на берегу, стоит заброшенная Флоро-Лаврская церковь.
– Какая красивая, похоже, что она старинная, – произнесла тетя Таня и показала на архитектурное творение, потому что ей всегда интересно поговорить о возвышенном. – Олег, вы часто тут с Сашей бываете, какого она года, не знаете?
– Мы сюда приезжаем, чтобы подышать свежим воздухом, искупаться, посидеть на берегу, – с насмешкой сказал дядя Саша.
– Справа на фасаде написано, что она была заложена в 1898 году. Батюшка здесь интересный. Он рассказывал, что видел, как крест по небу лет.., – на полуслове речь папы была прервана пронзительным криком. Боковым зрением я увидела черный силуэт.
– Бык! Бык! – взволнованно кричал дядя Саша.
– Всем в укрытие! – послышался голос дедушки.
В панике, спасаясь, мы прятались, где только можно. Папа и Саша побежали наперегонки к машинам, чтобы отогнать их. Тетя Таня и Женя следом за ними.
– Надо позвать хозяина! – послышался крик дяди Саши из машины.
Я, мама и сестра от страха торопливо забежали в озеро прямо в одежде. На ходу снимали обувь и задирали юбки по пояс. Мы стояли беспомощно в холодной воде. Чувствовалось, как по всему телу побежали мурашки. И не знали, что нам делать. Оставалось лишь наблюдать со стороны, как бык ревет во всю глотку и движется в сторону дедушки Александра, который не успел убежать и остался стоять посреди поляны. Возможно, он сделал это специально.
Бык остановился. Начал бить ногой землю, мычать и размахивать рогами.
– Петрови-ччччч, – заорал не своим голосом дядя Саша и уехал, дав по газам.
– Господи, я не могу на это смотреть! – произнесла я и закрыла лицо ладошками.
– Где же его хозяин? Почему он один пасется? Боже, что же сейчас будет? Нужно что-то делать, – нервно говорила мама.
Дедушка героически схватил в руки железное ведро, которое стояло рядом, и стал им размахивать по сторонам. Это нас спасло, отвлекло животное и помогло выиграть время, пока за черным монстром не прибежал испуганный хозяин с дядей Сашей.
– Что ж ты за скотина такая! Тварь! Опять! Вы не пострадали? Наверное, он разорвал веревку, – говорит впопыхах мужчина, пока с кнутом и с криками гонит быка в хлев.
– Как можно держать такого мощного зверя на одном слабом поводке? – возмущался дядя Саша. – Он чуть нас не угробил! Как вы, Петрович? – обратился он к дедушке.
– Как же это было жутко! – ответил он, пытаясь отдышаться. – Бык пристально смотрел мне в глаза. Они были красными и слились практически в одно пятно, лоб сморщился. Ну, думаю, – все.…
– Как вы не испугались? – спросила взволнованно тетя Таня.
– Это как-то по инерции произошло. Ведь шансов убежать от быка нет, его же нужно было отвлечь, – ответил дедушка.
– Саня, я видел, с какой скоростью ты рванул с места и совершил прыжок в полете, только пятки засверкали, – подшучивал папа, чтобы разрядить напряженную обстановку.
– Так не я один. Инстинкт самосохранения, нужно было спасаться, – ответил, улыбаясь, дядя Саша.
– Да он бы тебя и не догнал, – продолжил папа. – Ты бежал так, что даже коров всех распугал. Глядя на тебя, они перестали жевать траву.
В этот момент мы выдохнули, и из каждого из нас вырвался смех. Все выглядело комично со стороны. Мы еще долго не могли прийти в себя, и каждый раз, приезжая сюда, вспоминали эту историю. Но, слава богу, быка здесь больше не встречали. И всегда думали о том, что, если бы не мужественный поступок дедушки, исход был бы не очень хорошим для всех нас. Он всегда показывал нам своим поведением, что никогда не следует отступать перед вызовом и не нужно ничего бояться. Даже того, что скрыто от глаз...
***
– А где все? – спрашивала я, оглядываясь назад. – Они только что были рядом.
– Ира, напугала своими рассказами, – сказала взволнованно мама. – Ау, мы здесь, отзовитесь! Лена, Валя, Женя, Гусев… И так по кругу, но никто не отвечал. В лесу стояла немая тишина. Раздавалось только эхо. Тогда мы не знали, что нас проверяют на прочность, и сможем ли мы выбраться из замкнутого круга, чтобы найти свою дорогу. Это произойдет с нами на легендарном озере Светлояр. О нем папа узнал из своей «Энциклопедии загадочных мест мира», которую приобрел несколько лет назад. Он был под сильным впечатлением от прочитанной книги и рассказал об этом дяде Саше. А тот сказал, что озеро находится рядом. Как обычно, едем на двух машинах. С нами – тетя Валя, а с Блохиными – мужчина по фамилии Гусев, который якобы жил в тех краях и будет гидом. Нам предстояло проехать 227 километров в Воскресенский район Нижегородской области. Наш гид посоветовал ехать через Килемарский район. Когда дорога по разбитому асфальту закончилась, мы ехали 30 километров по песку среди сосново-березового леса. Как оказалось потом, эта дорога была выбрана не случайно. Гусеву нужно было заехать к сестре, которую он не видел несколько лет, и отдать ей куртку. Нашему возмущению не было предела. Но когда мы подъехали к озеру, все негодование куда-то улетучилось.
– Озеро Светлояр называют русской Атлантидой, – произнес папа, пока мы шли среди березовой аллеи. – На его дне находится город. Князь Владимирский Юрий Всеволодович остановился на берегу озера и был так пленен его красотой, что приказал возвести на берегу белокаменный город с величественными церквями. Так появился Китеж. В 1238 году хан Батый со своим войском осадил его, но жители не хотели сдаваться и молили Богородицу о защите. Тогда произошло следующее: земля задрожала, и город под колокольный перезвон погрузился на дно озера.
– Я слышал такое, что на рассвете и перед полнолунием из недр озера можно услышать едва уловимый перезвон колоколов, а на зеркальной поверхности Светлояра отражаются призрачные тени храмов и домов. Но это дано только избранным, – добавил дядя Саша.
Небольшой водоем круглой формы расположен в котловине, а холмы украшены розовыми кустами иван-чая. В кристально чистой воде отражается хвойно-лиственный лес. Глядишь в безмятежную гладь, как в зеркало параллельного мира, скрывающего в себе портал, в который тянется душа. По преданию, у каждого, кто трижды проползет вокруг озера на коленях с молитвой, сбудется самое сокровенное желание. Мы решили обойти его по проложенным деревянным мостикам. Первыми шли папа с дядей Сашей, а мы через какое-то время следом за ними. Молитвы мы не слышали. До нас доносилось только пение дяди Саши его любимой песни, которую он всегда исполнял от женского лица: «Расцвела под окошком белоснежная вишня. Из-за тучки далекой показалась луна. Все подружки по парам в тишине разбрелись, только я в этот вечер засиделась одна…»
Затем поднялись на холм, где стоит деревянная церковь Казанской Божией Матери, которая была заперта на замок. Левее от входа мы увидели камень с отпечатком ступни.
– Саныч, что ты знаешь об этом? – спросил дядя Саша.
– Этот след оставила Богородица, когда спускалась на землю, чтобы защитить Китеж. Считают, что вода, собирающаяся в следке, святая, – ответил папа. – На территории есть три могилы богатырей, которые держали оборону от татаро-монгольских захватчиков. От их мечей полегло много врагов, но сами храбрецы пали в неравном бою. А там, где воины сложили головы за родную землю, пробился источник с целебной водой. Если хотите посмотреть, то сходите, – сказал папа.
Мы все, кроме дяди Саши и папы, отправились в глубь леса, чтобы посмотреть на могилы славных воинов. Всего нам предстояло пройти около двух километров. Вышли на тропинку и увидели указатель к целебному источнику. Дальше, через лес, вышли в поле. Впереди показались дальние густые леса и тропа, уводящая в лесную чащу. Оттуда на поляну, где мы увидели три огромных креста, покрытых синей краской.
– Похоже, это то самое место – могилы «Трех старцев», – проговорила мама.
– Здесь не на что смотреть! – решительно добавила тетя Валя. – Они как будто свежие.
– Из-за этого мы проделали такой длинный путь, – я сказала разочарованно, как будто ждала, что увижу что-то необычное.
– Богатыри действительно здесь покоятся? – неуверенно спросила Женя.
– Если верить легендам, – ответила Лена с улыбкой.
– Мне с детства говорили, что это место обладает мощной энергетикой, – послышался голос Гусева, ходящего вокруг могил. – Многие путники стремились сюда, чтобы взять горсть земли, которая помогала им исцелиться от различных недугов.
– И как, помогало? Люди вылечивались? – задавала вопросы я.
– Да! Эта земля творит чудеса. Она помогла многим в нашем селе от болезней водяных эльфов, Моргеллонов, проказы, – ответил он взволнованно.
От причудливых разговоров мужчины мы переглянулись между собой с девчонками.
***
На обратной дороге я рассказывала страшные истории, пока не заметила, как мы остались вдвоем с мамой, а остальные будто растворились в лесу.
– Гусев какой-то странный! Когда болели этими болезнями сто лет назад? И вообще, куда он их повел? – рассуждала я, пытаясь понять, что случилось.
– Пойдем обратно их искать, – сказала озадаченно мама.
Мы потеряли счет времени и не знали, сколько уже бродили по лесу. И оказывались ровно на том же месте, откуда начинали путь. Словно неведомый купол очертил границы, накрыл паутиной, из которой невозможно выбраться.
– Мы уже были здесь, – сказала мама, когда проходили мимо чащи хвойных деревьев и кустарников. – Я запомнила это поваленное дерево.
– Ходим по кругу. Нам нужно выйти из леса в поле. Где эта тропинка с указателями? Что вообще происходит? – недоумевала я. – Почему мы не можем найти дорогу! Лес не хочет нас отпускать!
– Хватит пугать! – с тревогой в голосе говорила мама.
Эмоциональное напряжение нарастало, и я пыталась понять, что делать в сложившейся ситуации. Я не умею ориентироваться в лесу, хотя мы проводили в нем много времени. Как тихо. Лес казался неподвижным, притихшим, слившимся в одно зеленое пятно. Подняла голову к верхушкам сосен, упирающимся в бледно-голубое небо. Медленно проваливаясь в бездну страха, тишину нарушил хруст ветки где-то вдалеке.
– Выход есть всегда, и мы его найдем, – успокаивала я маму, вернувшись в реальность, чтобы не поддаваться панике. Мне надо было только подумать. Я облокотилась на стоящее рядом дерево и прикрыла глаза. Стала вспоминать дорогу: там должен был быть сквозной проход через овраг, наполненный водой.
– Пойдем обратно, к тем деревьям, – показываю маме, чтобы мы вернулись на пару шагов назад.
Внезапно из ниоткуда, как по волшебству, появился тот самый проход. Он вывел нас в поле, а оттуда тропинка привела прямо к озеру.
– Почему вы так долго? Сейчас уже стемнеет. Где остальные? – встревоженно спросил папа.
– Мы не знаем, они отстали от нас, – растерянно произнесла мама и пожала плечами.
– Откуда вы знаете Гусева? – спросила я у дяди Саши. – Он какой-то странный! Как и его нелепые истории.
– Работали недолго вместе, – ответил он. – Гусев раньше жил здесь недалеко, в Воскресенском районе. Его покойная бабка была знахаркой.
Тогда понятно, почему он нам про какие-то непонятные болезни говорил и про землю с могил. Что-то мне это напоминает, – призадумавшись ответила я.
Я поднимаю глаза и вижу, как с холма спускаются Лена, тетя Валя и Женя. Без Гусева.
– Где же вы были? Мы вас звали, вы не слышали? – спросила взволнованно мама, когда они подошли к нам и стала всех обнимать.
– Гусев водил нас кругами, а потом куда-то пропал, – произнесла, вздыхая, тетя Валя. – Мы заблудились, и я стала читать молитву.
– Нет, мы ничего не слышали! Гусева и след простыл в чаще леса, – проговорила Лена.
– Мы блуждали среди деревьев и не могли найти тропинку, – подхватила Женя.
– Не вы одни, – вздохнула я. – Лес не хотел отпускать.
– У меня тоже возникло такое чувство, – произнесла тетя Валя. – Больше меня сюда не привозите.
– Где его черти носят! – возмущался дядя Саша.
Стало смеркаться, и нужно было принять какое-то решение. Конечно, мы не могли бросить человека в лесу. Все нервничали. Как вдруг появился растерянный и испуганный Гусев…
– Где ты был? Ты что, потерялся? С тобой же дети были! – кричал дядя Саша на него. – Ты же вырос в этих краях и говорил, что знаешь каждый уголок.
Но ответа от Гусева так и не последовало. Он молча сел в машину с пакетом в руках. Что случилось с нами в лесу, мы можем только догадываться. Может быть, наше нахождение чем-то оскорбило богатырей, а Гусев на их земле проводил ритуалы? Почему лес все-таки отпустил нас из своих объятий? Этого мы так и не узнаем…
Спустя несколько лет, когда мы вернулись туда вновь, прихожанка церкви Казанской Божией Матери рассказала нам, что могилы богатырей уже несколько веков остаются нетронутыми. Исследователи предпринимали многочисленные попытки, но всякий раз теряли тропу и оказывались в непроходимых лесах на грани истощения и помешательства. А нам повезло! Каждый из нас получил шанс найти свой выход.
Почти каждый год мы возвращаемся на Светлояр, но на могилу богатырей больше не ходим. Та земля, где былины встречаются с реальностью, действительно обладает какой-то притягательной силой. И, как показало время, у многих загаданное желание сбылось.

***
Когда не было запланировано поездок с родителями в близлежащие города, мы приезжали с сестрой к Жене в Йошкар-Олу, ходили в кинотеатры или брали фильмы в прокате, катались на коньках в Ледовом дворце, посещали парки аттракционов, пиццерии, кафе «Пингвин», где ели самое вкусное мороженое с пирожным или просто гуляли по городу. А потом Лена с Женей весь год писали друг другу письма вплоть до следующей встречи. Да, самые настоящие бумажные письма, которые хранят тепло рук и мыслей.
«Вы еще не успели покинуть пределы Йошкар-Олы, а я уже по всем вам очень соскучилась. Так грустно было… Но зато после разлуки здорово бывает встречаться, правда же?! Представляете, сколько будет радости в следующем году, когда мы снова встретимся! Я уже хочу! А еще тоже очень хочу, чтобы съездили куда-нибудь, как этим летом. Можно на теплоходе по Волге. Вам с Ирой, наверное, это очень понравится», – писала нам Женя.

Послесловие
Время безжалостно шло по пятам, словно очерчивая границы счастливых воспоминаний нашего детства и юности. В далеком будущем, благодаря огромному числу мостов и каналов, Йошкар-Олу назовут «Северной Венецией». Появятся новые площади с названием Республики Пресвятой Девы Марии, набережные Амстердама и Брюгге на берегу Малой Кокшаги. При создании нового облика столицы образцами стали шедевры архитектуры из разных уголков Европы. Огромное количество памятников: императрице Елизавете Петровне, звездной супружеской паре – князю Монако Ренье III и голливудской актрисе Грейс Келли, и другим. А визитной карточкой города станут часы «12 апостолов» – скульптурная экспозиция «Вход Господень в Иерусалим». Ежедневно каждые три часа на балконе здания под песнопение «Да молчит всяка плоть человеча» выходят восседающий на ослике – Иисус Христос, а следом за ним – его ученики, апостолы. Но не только город претерпит изменения. Меняться будет все вокруг. Летом 2006 года наша подруга Женя Блохина окончила институт. Мы с сестрой в очередной раз приехали к ней домой.
– Привет! Ты чем-то занята? – произнесла я удивленно, потому что поняла, что подруга не рада нас видеть и в спешке ходила по квартире.
– Мы же собирались пойти в кино, пойдем? – спросила Лена непонимающе.
– У меня собеседование по работе, – ответила она недовольным тоном.
– Почему ты нам не сказала? Мы бы пришли позже, – ответила растерянно сестра.
Неловкое молчание повисло в воздухе. Мы с сестрой почувствовали, что нас не хотят видеть, и ушли. А нас никто и не остановил. Тогда мы видели ее в последний раз. Без объяснения причин Женя вычеркнула нас из своей жизни. Ее родители никак не комментировали поведение дочери и хранили молчание. А мы терялись в догадках и не понимали, что произошло. Только спустя несколько лет дядя Саша проговорился, что она не хочет нас знать, и дружбу с нами ей навязали. Так были перечеркнуты девять лет дружбы и наших чистых воспоминаний. У нас была целая отдельная жизнь, связанная с этой семьей, и мы всегда с нетерпением ждали лета, чтобы встретиться с ними вновь.
Это место для нас навсегда останется вторым домом. Мы создаем новые воспоминания. Помимо папы, по дороге на Йошкар-Олу уже едет муж сестры Леша, а по набережной Брюгге бегает их маленький сын. Два друга – папа и дядя Саша – продолжают встречаться каждый год, объезжать республику и осматривать свои места силы. И хочется верить, что это продлится как можно дольше.

Доктор Андрей Петрович — человек, чья жизнь была искусно соткана из тончайших нитей сострадания и несгибаемой стойкости. Каждый рассвет он вступал в мир, где звонкий смех детских улыбок болезненно контрастировал с эхом тихой боли, а робкая надежда отчаянно сражалась с мраком отчаяния. Детский онколог — врачеватель не только израненных тел, но и хрупких, словно бабочки, детских душ. Его работа, требовавшая хирургической точности, знаний и непоколебимого самообладания, была пропитана горьким запахом лекарств и солоноватым привкусом слез обречённости. Он был призван не просто лечить, но и чутко внимать тихому шепоту детских сердец, вселять искру веры в долгожданную победу над безжалостной болезнью измученным родителям.
Говорят, человек ко всему привыкает. Но возможно ли привыкнуть к тому, что уходят дети? Парадоксально, но в отличие от взрослых, в детских глазах смерть не таит ужаса. Может быть, потому что их понимание еще не омрачено опытом потери, а может, потому что за плечами не тянется долгая вереница прожитых лет… Доктор Андрей, словно занозу в сердце, до сих пор носит слова пятилетнего Мишки. Мальчик, опутанный проводами, прикованный к больничной койке, смотрел в лицо неизбежности с удивительным спокойствием.
– Я знаю, что не умираю, а просто перехожу в другую жизнь.
– И какая она, эта другая жизнь? – с искренним, неподдельным интересом спрашивал Андрей Петрович.
– Там, как в садике, – много детей и добрые воспитатели. А еще нас там будут катать на голубом паровозике.
– По облакам?
– Не знаю… Может, и по облакам…

В его рабочем пространстве витал аромат реактивов и наивных детских рисунков, украшавших стены. Каждый день, входя, он облачался в свой белоснежный халат с красочно-вышитыми на карманах животными и, опускаясь в кресло, на несколько мгновений замирал, глядя на улицу. Андрей Петрович уже и не упомнит, сколько раз изменился вид из окна. С тех пор, как его назначили сначала ведущим хирургом, а затем и главным врачом, кажется, этот ритуал настройки на грядущий день стал неотъемлемой частью его жизни. День, полный трудностей и изнуряющей работы.
Доктор Андрей привычно выдохнул, захлопнув дверь клиники. Детский онкологический центр вытягивал душу почище насоса. Маленькая Анечка, с которой Андрей Петрович провел последние несколько месяцев, проиграла свою битву. Ее родители, призрачно бледные, с выжженными горем глазами, растворились в вечерней мгле, оставив после себя лишь тишину, давящую, как надгробная плита, и горький осадок в душе доктора.
Андрей Петрович шел домой пешком, пытаясь проветрить голову, избавиться от гнетущих мыслей. Городские огни расплывались в тумане его усталости, а шум машин казался далеким и нереальным.
Вдруг, на обочине дороги, под тусклым светом фонаря, он заметил что-то темное. Приблизившись, доктор Андрей увидел её – бездомную собаку. Она лежала, свернувшись клубком, и даже издалека было видно, что ей плохо. Одна лапа была неестественно вывернута, а вместо одного глаза зияла пустая глазница. Шерсть свалялась, ребра проступали сквозь кожу. Это было зрелище, которое могло бы оттолкнуть любого, но не Андрея Петровича. В ее измученном теле он увидел то же стремление к жизни, ту же хрупкость, что и в своих маленьких пациентах.
Доктор Андрей осторожно подошел, присел на корточки. Собака не рычала, не пыталась убежать. Лишь хриплое дыхание и дрожь всем телом. «Пропащая,» – подумал мужчина, но что-то щелкнуло внутри.
Решение пришло мгновенно. Он не мог оставить ее здесь. Аккуратно, стараясь не причинить животному ещё большей боли, Андрей Петрович поднял собаку на руки. Она была легкой, почти невесомой.
Дома он первым делом осмотрел ее. Лапа была сломана в нескольких местах, и было ясно, что спасти ее не удастся. Глаз, судя по всему, был потерян давно. Но, несмотря на все увечья, собака дышала, и в ее груди билось слабое, но упрямое сердце. Назвал ее Счастливкой – иронично и одновременно с надеждой.
На следующий день, после консультации с ветеринаром, лапу пришлось ампутировать. Операция прошла успешно, и Счастливка, начала медленно поправляться. Андрей Петрович кормил ее, менял повязки, разговаривал долгими зимними вечерами.
Счастливка оказалась на удивление кроткой. Быстро привыкла к новому дому, трем лапам и бесконечной любви доктора.
Однажды Андрей Петрович, поддавшись внезапному порыву, взял ее с собой в клинику. Сначала он сомневался, как отреагируют дети, их родители, коллеги. Но интуиция подсказывала, что это может быть правильным шагом.
И он не ошибся.
Когда Счастливка впервые появилась в игровой комнате, дети замерли. Они смотрели на нее с любопытством, смешанным с осторожностью. Но животное, словно чувствуя их хрупкость, вела себя удивительно деликатно. Она медленно подошла к одному из мальчиков, который сидел в инвалидной коляске, и осторожно ткнулась носом в его руку. Мальчик, обычно замкнутый и угрюмый, вдруг улыбнулся.
Дети её сразу полюбили. В её единственном глазу они видели отражение собственной боли, а в неуклюжей трёхлапой походке - неугасимую жажду жизни.
Счастливка стала полноправным членом детского онкологического центра. Она была не просто собакой. Она была символом. Символом стойкости, выживания, надежды. Она лежала у кроватей детей, грела своим теплом, слушала их истории или с важным видом вручала резиновый мячик в бледные ладошки подопечных.
Андрей Петрович, в чьих глазах, казалось, навеки поселилась усталость, привыкший к терпкому запаху смертельной болезни, нет-нет да и ловил себя на едва заметной улыбке, наблюдая за Счастливкой. Утренние обходы, прежде серые и однообразные, теперь словно лучик солнца пробивались сквозь больничную хмурь, вселяя тихую надежду. Маленькие пациенты, с трепетом ожидавшие исцеления, с нетерпением ждали не только доктора Андрея, но и его верную хвостатую спутницу.
Дети, многие из которых сами были лишены части своего тела, или боролись с невидимой болезнью, видели в Счастливке себя. Они видели существо, которое, несмотря на свои увечья, продолжало жить, радоваться, любить.
Счастливка стала их молчаливым терапевтом. Она лежала рядом с ними во время химиотерапии, позволяла гладить себя, когда им было страшно, и просто была рядом, когда им было одиноко. Ее мягкая шерсть, ее теплое дыхание, ее единственный, полный мудрости глаз – все это приносило детям утешение. Они рассказывали ей свои секреты, делились страхами, а Счастливка просто касалась черным носом их острых коленок или слизывала горячим языком скатывающиеся по щекам слезы.
Пять лет Счастливка делила с ними боль и надежду. А потом, однажды утром, её не стало. Она просто уснула, словно унося с собой всю накопившуюся боль, оставляя после себя тихую грусть и робкую надежду. Дети плакали, но в их слезах была не только скорбь, но и благодарность. Счастливка, верный ангел-хранитель, научила их жить, несмотря ни на что. И доктор Андрей, глядя на них, понимал – она забрала часть их мучений и страхов, чтобы они могли продолжать бороться.
Маленькие герои против безжалостного врага.

Четырнадцать дней. Это срок, когда организм уже начинает сдаваться. Но для сержанта Егорова именно эти дни специальной военной операции казались вечностью, сжавшейся до размеров этого искореженного многоэтажного дома. Стены стонали под натиском артиллерии, бетон крошился, как засохший хлеб. Алексей, последний из своего взвода, стоявшего на обороне Святогорска, остался в этом аду.
Тишина, густая и липкая, как смола, окутала дом. Не та тишина, что бывает после грозы, а та, что приходит после долгой, изнуряющей битвы.
Враг отступил, но лишь на время, оставив после себя руины и его – единственного выжившего. Или почти единственного.
Рядом с ним, как тень, всегда вертелся дворовый пёс. Мохнатый, грязный, с умными глазами, он появился на третий день, притащив в зубах дохлую крысу. Егоров назвал его Призраком.
Две недели. Две недели они держали этот дом. Не просто дом, а последний рубеж. Враг наступал, волна за волной, но каждый раз натыкался на эту стену из стали и отчаяния. Егоров и Призрак были этой самой стеной. Пёс рычал, когда слышал шаги врага, и лаял, когда начинался бой, словно понимая всю тяжесть их положения.
Первые дни были самыми страшными. Огонь был плотным, снаряды рвали стены, а осколки свистели над головой. Егоров, раненый в плечо, с трудом передвигался, но каждый раз, когда враг пытался прорваться, он отвечал огнем. Призрак, несмотря на грохот и взрывы, оставался спокоен, лишь иногда прижимался к ноге новоиспеченного хозяина, словно предлагая свою поддержку.
Постепенно враг начал отступать, но не сдаваться. Они знали, что здесь, в этом разрушенном доме, сидит один человек, который не собирается сдаваться. Они пытались прорваться через подвалы, через пробитые стены, но каждый раз Егоров и Призрак встречали их. Еда заканчивалась, вода была на исходе, но дух сержанта не сломился. Он думал о доме, о жене, о сыне, и эта мысль давала ему силы. Пёс спал у его ног, облизывал кровоточащие раны, а иногда, когда тишина становилась невыносимой, тихонько скулил, словно разделяя одиночество. И в этой тишине разрушенного города, где, казалось, даже птицы боялись петь, их связь была единственным островком жизни.
На пятнадцатый день, когда солнце уже клонилось к закату, враг предпринял последнюю, отчаянную атаку. Егоров, обессиленный, но не сломленный, поднял свой автомат. Призрак, почувствовав приближение опасности, встал рядом, рыча и скаля зубы. Бой был коротким и жестоким. Сержант отстреливался до последнего патрона.
Когда все стихло, Егоров упал. Всё, что было в его силах, он совершил. Подвиг ли это одного человека? Обретёт ли его останки родная земля, или же они станут жалкой добычей укронацистов? Егоров не знал.
Он знал – конец близок. Пули закончились, еды не было, раны гноились. Мысли метались – о семье, друзьях, сослуживцах. Но среди этой внутренней борьбы, сквозь боль, пробивалась твёрдая уверенность: он не сдался. Он стоял до конца, защищая то, во что верил. И пусть судьба его тела останется тайной, пусть этот разрушенный дом станет его последним пристанищем, Егоров верил, что его последний бой будет жить в памяти тех, кто продолжит борьбу. Он был воином, и это была его битва.
Призрак, часто дыша, подполз к нему. Тяжелая, практически черная ладонь сержанта опустилась ему на мохнатую голову. Егоров едва улыбнулся уголками сухих губ и его взгляд упал на свой старый, пропахший порохом бушлат. Потом на стену. Взяв завалявшийся кусок угля, Егоров из последних сил выцарапал крупными, неровными буквами: «Не убирать. Здесь живёт призрак…».
Пёс остался один. Он долго лежал рядом с сержантом, прижавшись к его холодному телу. Затем, словно почувствовав, что хозяин больше не встанет, он подошел к бушлату Егорова, который лежал рядом. Призрак свернулся клубочком на нем, уткнувшись носом в знакомый запах. Он уснул, охраняя хозяина, обретенного всего две недели назад, своего верного друга, свой последний островок надежды. А надпись на стене осталась, как вечное напоминание о тихом героизме и немой преданности.

Сто тысяч вышивок

В июне 1767 года императрица Екатерина II по пути из Ульяновска посетила Чувашскую Республику, осмотрев столицу- г. Чебоксары и одну из соседних деревень в сопровождении свиты во главе с князем Владимиром Орловым

1.
К вечеру распогодилось. Последние обрывки сиренево-сизых туч медленно растворились в бархатном небе, словно соль в кадушке с огурцами, и великолепная луна белым сияющим лебедем взлетела над Юманкасами, высвечивая каждую тропинку на околице деревни и каждую тесовую крышу. Почти сразу же заиграла гармошка — в хороший лунный вечер что ж не выйти на вайя карти — в хоровод и не станцевать старинный танец трясогузки? В начале июня самое время думать о предстоящих осенних свадьбах.
С пригорка под раскидистым вязом деревня была видна как на ладони — шевелились закрывающиеся на ночь засовы, каждая струйка дыма из печной трубы красноречиво говорила о готовящемся ужине. На широком сухом пне, обнявшись, сидели двое.
- А славный у нас вышел сговор, да, савни, любимая? - улыбаясь, спросил юноша. - Каччасем, парни наши, все сказали — вот, видно, женятся по любви.
- И не говори, - счастливым голосом вторила ему девушка. - Как я рада, что не забыла слова! Только изба у нас маловата, все тус-таван, друзья да родня, едва поместились.
- Скоро будет у нас свой дом, савни. И будет он родительским домам не чета: созовём на новоселье все Юманкасы.
- Прямо-таки всю деревню? - всплеснула руками девушка. - Это ж сколько скатертей надо вышить!
- Насчёт вышивки твоей я не сомневаюсь — ты на селе первая мастерица. А вот где такой котёл достать, чтоб хватило на всех?
- Так староста Ягур поможет, - уверенно заявила его собеседница. - У него лежит где-то тот самый котёл, в котором варили суп, яшку, когда, говорят, все мужчины уходили биться с турчином, тридцать лет тому назад.
- Так, верно, твоя мать захочет его посажённым отцом нашим сделать на свадьбе? - насторожился юноша.
- Известное дело, захочет, - кивнула девушка. - А твоя кого предложит?
- Знаешь, Эмине, - заговорил молодой человек, - мать будет гадать, на кого укажет ей Киреметь. С такой просвещённой царицей сами себе не можем гостей на свадьбу выбрать. Смех, да и только.
- Вижу, изменился ты, как в город стал ходить на заработки, - с неудовольствием отметила Эмине.
- Ты как знаешь, мне это не по душе. Мать и так, пока маленькие были, то заговоры над нами шептала, то тайные имена придумывала, чтобы тёмные силы нас не нашли. Хватило мне.
- А знаешь, вырассем, русские, удивляются, зачем нам при живых родителях ещё и посажённые. Вот смешные, да?
- Здесь я с тобой согласен, - закивал Метри. - Чем больше семья, тем лучше. Так что ты тоже имей в виду...
Смех юных влюблённых потонул в зычном голосе пожарного колокола.
- Что это такое? - Эмине прижала руки к сердцу, которое норовило выпрыгнуть из груди с каждым новым ударом.
- Не беспокойся, савни, сейчас все дома ещё сырые, откуда быть пожару? Не видно пламени нигде. Никак, мухмар, пьяный, налетел на колокол и трезвонит сдуру.
Но рокот колокола не только не утихал, но и становился всё сильнее, звук взлетал всё выше и выше, взбирался на пригорок, где сидела пара, обволакивал листву и ветви вяза.
- Не дают после помолвки отдохнуть спокойно, - проворчал Метри, но всё же взял невесту за руку, и они легко сбежали с пригорка, торопясь по улице, которая с каждым мгновением полнилась встревоженными людьми.
Все торопились к месту сбора, по дороге спрашивая друг друга о причинах переполоха, и никто не мог ничего понять. По мере продвижения стали слышны отдельные слова и фразы, мелькавшие в гуле колокола, как мотыльки в свете лампы:
- Эй, родные, тавансем!... Ман Кедерне едет! Большая Екатерина!
Ещё через несколько мгновений Эмине и Метри остановились у пожарного колокола, в котором отчаянно бился односельчанин Васьлей, не жалея ни рук, ни ушей, ни своих, ни чужих.
Наконец, вперёд вышел высокий усатый староста Ягур — с силой он вырвал из рук звонаря медный колокольный язык и уставился на него, вращая глазами.
- Ты что, арсюри, леший, тут вытворяешь? Давно не пробовал нагайки на своей спине?
- Я не виноват, никак не виноват… - поднял руки Васьлей. - Ох, привалило нам счастье, тавансем! Строили мы в Палане запруду, а тут ливень — сюмар несусветный, и в мае таких гроз не бывало, а вот поди-ка. И размыло нам запруду, весь труд насмарку, всё упование. А тут смотрим — паланские плачут, причитают, говорят, значит — царица Кедерне плывет на большой лодке, мол, из Чембера — Симбирска, хочет, мол, чувашскую деревню поглядеть. Так вот, поглядит, да не на Палан — повезут её теперь к нам, тавансем!
Испуганный ропот пролетел над головами собравшихся.
- Что же нам делать, староста? - посыпались вопросы на седую голову Ягура. - Как встречать императрицу?
- Тихо! - Ягур поднял руку, и все замолчали, подчиняясь его жесту даже больше, чем словам. - Бабы, всем ставить опару! У кого есть рыба — утром ко мне, если нет — идти сейчас же на Атал - Волгу и ловить, пока не поймаете, авось, не оставим царицу без обеда. С богом, тавансем!

2.
Где-то высоко в небе своими широкими крыльями жаворонок развязал крепкий узел ночи, и бескрайняя косынка ночного неба постепенно спадала на плечи окрестных холмов, редела, светлела и вовсе растаяла в лучах надвигавшегося светила. Горячий огненный шар медленно поднимался над деревней, как император на трон, и вот, наконец, солнце выкатилось на небосклон, словно румяный печёный колоб, и засиял день.
Дом Урдемея — отца Метри, стоял на тихом берегу, в стороне от суеты, но и здесь с утра хлопали двери, грохали вёдра и стоял дурманящий запах теста, обещавшего вскоре стать знатным пирогом. Хозяин собирался на рыбалку и строго оглядывал приготовленные с вечера сети, сидя у печи, а Надали, его жена, собирала на стол, ахая и светясь, как факел во мраке ночи.
- Ну что за везение детям на помолвку, старый! И дождь, и тут ещё царица едет. Хорошее предзнаменование.
- Ты, старуха, карчак, все двадцать лет своё трындишь, - проворчался хозяин дома. - Всё перст судьбы ищешь.
Надали подняла глаза, следя за тестом, и взгляд ее упал на недопитую кружку пива на столе. Она поморщилась и испуганно зашептала что-то себе под нос, перебирая скатерть.
- Сколько раз говорила тебе— если не допил пиво-сара, так вылей — всё оставляешь на донышке. С этим пивом на тебя можно порчу навести, баранья твоя голова!
Урдемей выпрямился и бессильно опустил руки с сетью, устав снова и снова объяснять одно и то же на протяжении долгих лет.
- Так ты сразу скажи — кому моей смерти охота здесь, тебе или сыновьям.
В дверь постучали, и хозяин бодро вскочил, радуясь, что можно будет оставить этот давно уже надоевший разговор. Ягур, глядя исподлобья, отряхивал свой и так чистый кафтан и долго мялся на пороге, теребя свой картуз.
- Хозяева, дело есть. В общем, тавансем, нужна нам изба для императорского угощения, - выпалил Ягур и выдохнул от облегчения. - Красивая, новая. А у вас как раз такая имеется.
- Да ты что, старый, - от возмущения Надали перепутала, с кем говорит — то ли со старостой, то ли с мужем. - Урдемей с братом целых два месяца этот дом поднимали для сына с его невестой. А ты пришёл да наследил там?
- Так я ж не для себя — для Кедерне. Паланские вот целый месяц запруду строили, да не повезло им, а наша постройка на месте. Вон, и грязь уже почти вся высохла.
- Вы как хотите, а я не позволю идти против порядков! - кипятилась Надали. - Срам это, вперёд молодожёнов заграничную вертихвостку пускать! Хоть велеретер, убейте, а не подойдёт она к избе! Подожгу!
Урдемей побагровел и хлопнул супругу по шее. В золотом блеске утра его живые глаза пылали, словно угли в жаровне, и по одному его виду Надали поняла, что одним ударом этот день может не закончиться.
- За что мне бог- тура такое наказание послал! - Урдемей потрясал кулаком, а другая рука его нащупывала у стены новый крепкий ухват. - Ещё хоть слово скажешь — и я успею до обеда стать вдовцом! Живо ставь пирог и беги прибери в новой избе — скоро приду, столы и лавки принесу вслед тебе, холера!
Ягур торопливо шёл по деревне, потирая руки. Вот и славно — изба есть, а скоро будет и гость, с главной головной болью справились, но осталось одно небольшое дело…
Около дома Эмине он остановился в нерешительности, почёсывая голову. С матерью Эмине, Праски, они были кумовья, так что старосту в доме ждали не просто почёт и уважение, но крепкие объятия и славный эрех — домашнее вино. Ягур прикладывался к кружке и поглядывал на хозяйку и её дочь своим лукавым взглядом, думая, как лучше начать разговор. К счастью, случай представился сам собой.
- Ты пей, пей, куманёк, и закусывай, - вдова не жалела для старосты самых лучших кусков. - Для дорогого гостя не жалко.
- Вот и я думаю так же, Праски, - подхватил Ягур нужную ему тему. - Никак, знаешь, что императрицу повезут через нашу деревню? И что думаешь, как встречать будем такую гостью?
- А что мне думать? - пожала плечами хозяйка дома. - От меня, поди, ничего не зависит.
- Праски, а ведь могли бы и руку царице поцеловать, - заявил староста с улыбкой. - Скажи — хотела бы главной на празднике быть? Дочка твоя ведь шить мастерица, к ней и из города с заказами хаживали.
- И что же? - косо поглядывала на кума Праски. - Что она сшить-то успеет, до обеда?
- Верно, - кивнул староста. - Не успеет. Но ведь у вас и так есть — вон, полны сундуки. Неужели для такого случая пожалеете?
- Да ты ума ли рехнулся, старый? - возмутилась Праски. - Это ж девкино приданое. Хочешь её на смех перед всей деревней поднять?
- Да подумаешь, - махнул рукой Ягур с деланным спокойствием. - Ещё молода, вышьет и поболее. А царицу жди во второй раз.
- Ты Пюлеха не гневи, кум. Она с восьми лет своё приданое вышивала, всё о женихе гадала, а нашла - так и мимо? Или ты Надали не знаешь? Выгонит взашей такую невесту! Хоть в глаза девке- то посмотри, бесстыдник.
Оба посмотрели в угол, где сидела Эмине, и с удивлением обнаружили, что её там нет. В суете перепалки никто не заметил, что девушка вышла.
- Вот, глянь, убежала дочка, - с торжествующим видом вскинула голову Праски. - к Метри пошла. Сейчас придёт с братьями да рёбра тебе переломает.
Скрипнула дверь светёлки, и в комнату вошла Эмине. Она была бледна, как полотно, а через её руку были перекинуты вышивки, аккуратно, одна к одной, и свободной рукой она гладила их вдоль, как детей по головам, и глаза её блестели.
- Вот, Ягур ашше, отец, возьми мою работу. Ради всей деревни можно и отдать.
- Тебе что ж, Эмине, труда своего не жалко? - всплеснула руками Праски. - Что жених твой скажет? Как на свадьбе твоим умением похваляться будет?
- Моё умение от меня никуда не денется, - грустно произнесла девушка. - а царица раз в жизни, поди, к нам приедет. И Метри, и свекровь, если любят, поймут.
- Ай да дочка у меня, ай да умница! - захлопал в ладоши Ягур, не веря такому повороту событий. Пойду я, хозяюшки, недосуг мне, вот как раз сундук поищу, - с этими словами староста торопливо взял из рук Эмине вышивки и выскочил за порог, мелькнув за окном быстрою тенью.

3.
Золочёная карета, запряженная четвёркой великолепных гнедых лошадей, медленно развернулась у часовенки и остановилась, и казалось, что вместе с ней остановилось солнце, время и сама жизнь, ибо вокруг всё смолкло. Затем один из всадников из сопровождавшего карету кортежа спешился и открыл дверцу, из -за которой мгновенно показалась тонкая ножка в украшенной драгоценными каменьями туфельке.
- Ах, liebe, дорогой, Владимир Григорьевич! - раздался игривый звонкий голосок. - Вы всегда первый приходить мне на выручка. - Из кареты вышла невысокая, но очень представительная молодая женщина с уложенными наверх каштановыми волосами и бойким взглядом.
- Ну вот, госпожа, это и есть чувашская деревенька, - смущённо пробормотал её собеседник. - Давайте взглянем и поедем скорее опять в Чебоксары, игумен обещал нам отличный обед и богословскую беседу.
Женщина подняла глаза и просияла улыбкой, показав очаровательные ямочки на щеках.
- Ну что же ты, mein freund, друг мой, такое говоришь - люди хотят видеть свой императрица. Погляди-ка!
Спутник Екатерины обернулся и опешил, только сейчас обнаружив толпу народа в вышитых нарядах, смиренно застывшую поодаль. Он приблизился к деревенским жителям и с недоверием и надеждой заглянул в лицо старосты.
- Вас что же, предупредили?
- Да, светлый князь, - кивнул Ягур. - из Палана вчера посыльный прибежал.
- Надо же - с уважением оглядел мужчина собравшихся жителей деревни. - успели подготовиться? А нет ли у вас чего съестного ?
- В избе стол стоит. Всякого полно.
- Моя госпожа, эти добрые люди приглашают вас в гости, - повернувшись к Екатерине, доложил князь. - Не откажете им в милости?
- Как могу я, императрица, отказать своему народу в такой малость, когда я Богом помазана служить ему? С благодарность принимаю ваше приглашение.
Надали, сидя в углу, с тоской наблюдала, как их новая изба полнится народом. Императрица сказала, что хочет разделить трапезу со своим народом, и внутрь внесли ещё несколько столов, поставив их один к одному, наподобие свадебного пира.
Метри, не выпускавший из рук ладони Эмине, косо поглядывал на мать. Ягур пытался прислуживать императрице за столом, но она усадила его рядом с собой, ласково взяв под руку.
- Ты скажи-ка мне, староста, что это такое на столе стоять? Что едим, чем запиваем?
- Ну как, матушка, - послушно отвечал Ягур. - Вот суп, яшка, шарттан, колбаса, хозяюшки напекли вам сюхи, лепёшек, а в кадке - эрех и сара.
- Хорошо, очень хорошо, - нахваливала Екатерина, угощаясь. - А тартуфоль ещё не привезли к вам? Овощ итальянский. Я велю отправить вам несколько мешков. Продукт простой и вкусный.
- Всё, что пришлёте, будем растить и почитать, - поклонился Ягур. - станем есть и вас вспоминать.
Ягур подал знак, и в комнату внесли красивый резной деревянный сундук, и всё вокруг затихло.
Может, нет у нас итальянских овощей, но удивить вас попробуем, - поправил усы староста. - Наша земля, говорят - щер пин тере, земля ста тысяч вышивок. Примите, госпожа, на память о чувашском крае эти вышивки, нет- нет, да поглядите и нас вспомните.
Императрица любопытно потянулась, открыла сундук и ахнула. Вспыхнул перед ней алый петух, и увидела она зарево факелов на площади, пожар своего сердца и горящие глаза гвардейцев, когда пришли они и принесли ей присягу на верность.
- Zehr gut... Как красиво... - Шептала императрица, гладя вышивку своими изящными пальцами. - кто это сделал?
Староста встал, взял за руку Эмине, стоявшую подле Надали вместе со своим женихом, и вывел её вперёд.
- Вот дочь моя названная, Эмине, - с гордостью представил он девушку. - это её работа. Замуж она выходит, вот, счастлива, что вы её благословите.
Конечно, благословить! - всплеснула руками императрица. - дитя, подойди, дай мне поглядеть на тебя! Тебя, вижу, бог благословил, а мне и тем более не зазорно.
Ягур торопливо перевёл, и Эмине поклонилась, а затем отошла к Метри и уткнулась лбом в его плечо, а Метри, не отрываясь, смотрел на мать.
Екатерина встала, и все встали вместе с ней, следуя не этикету, а, скорее, внутреннему чувству.
- Ну, братцы, порадовали вы меня, - она приложила руку к груди и поклонилась. - Встретить хлебом - солью, за стол посадить, дорогой подарок подарить. А эти вышивки в этот же год надену на маскарад, и будут все в народных костюмах, да, Владимир?
Проводив императрицу в путь, Эмине вернулась в избу, где женщины убирали со стола, и во дворе на огне грели воду для мытья посуды. Тревожно вглядываясь в лица, она искала Надали. Та вышла из дома с куском домоваренного мыла и направилась к группе женщин, стиравших скатерти в большом тазу.
- Что же вы, мама, даже на меня не посмотрите? - дрожащим голосом произнесла Эмине. - Благословите и вы теперь на свадьбу. У меня перстень царицы есть, лучше всякого приданого.
- Не положено, так, девочка, - покачала головой Надали. - Приданое самодельное должно быть, а не дарёное.
Эмине почувствовала, как земля уходит из-под ног, и поспешно стала смахивать набежавшие слёзы. Ягур не выдержал, выдохнул и подскочил к женщинам.
- Ах, чтоб ты лопнула, Надали! Надо же быть такой ведьмой! Девка всю деревню выручила, неужто такая невестка не нужна тебе?
Вместо ответа Надали со всей силы бросила оземь щипцы для стирки, и, широко шагая, пошла прочь. Эмине, отвернувшись, закрыла лицо руками и зарыдала.

4.
Едва рассвело, Ягур вышел из избы с выражением твёрдой решимости на лице и направился в конюшню. Лошадь приветственно заржала, радуясь появлению хозяина, и холодным носом прислонилась к его щеке. Выехав за ворота, Ягур затянул негромкую песню, знакомую с детства, но давно не петую:
- Люди добрые, сельчане,
Выходите на ниме!
В дом Праски беда стучится,
Помогите Эмине!
По ходу движения он менял слова и детали, но мелодия оставалась неизменной и отзывалась в каждом сердце, заставляя прохожих оборачиваться и переспрашивать друг друга.
- Ниме? Что за Ниме? Погорел кто?
В былые годы, когда призрак смерти вставал за плечами и расправлял свои чёрные крыла, всем миром поднималась община и подавала руку несчастному - кому дом ладили, кому рожь сеяли, а для кого и лошадь загоняли, отправляясь в дальние города за доктором.
Телега миновала часовенку и двинулась в нижнюю часть деревни, в анаткас. Люди выбегали из домов и переглядывались в тревоге, косо поглядывали на старосту.
- С кем беда, Ягур? Помер что ли кто? Вроде ни пожара, ни наводнения.
- Так со всеми беда, тавансем - отвечал Ягур, придержав лошадь. - постигло нас стихийное бедствие, которое не с каждым приключается - приехала к нам царица. И не пожалела Эмине для нас своего приданого, а теперь Надали, которой до смерти своей больше руки не подам, не хочет видеть её невестой своего сына.
- А что делать -то надо?
- Как что? Вышивать. Что забрали, то и возвращать будем.
Понемногу телега заполнилась и повернула к дому Праски. Калитку открыла белая, как полотно, Эмине - её глаза выдавали долгие часы бессонницы, а лицо выражало безграничное страдание, и никто не мог на неё взглянуть, кроме Ягура - заварив кашу, он смело готовился её расхлебывать, как делал уже не раз.
Увидев односельчан, Эмине- горько усмехнулась :
- Что, султан турецкий приехал? Девушек требует, чтобы вас не трогать? Чего надо?
Ягур опустил голову, услышав такое приветствие, но тут же собрался с духом.
- Мы тебе на помощь ниме созвали, Эмине. Раз ты за нас пострадала, мы должны выручать. Будем приходить каждый день к тебе и вышивать, покажи нам только как, что-нибудь да сообразим. Пока не соберём тебе приданое, не успокоимся. Ну, что скажешь, дочка?
- Эмине охнула и приложила ладони к щекам, покрывающимся густым румянцем. Она могла бы долго подбирать слова, но тут в дверях появилась Праски.
- Что ты тут устроил, вата тунката, старый пень? Мало тебе нашего горя?
- Мама, староста созвал ниме для нас, - полушепотом произнесла Эмине. - хотят мне шить приданое.
- Машкаллан манран, Ягур? Смеешься? - Праски с недоверием оглядела прибывших.- что вы там успеете до Кер Сари?
- Да хоть что, - тряхнул усами Ягур. - хоть сто тысяч вышивок. Пусть знают, что не кидается наш народ пустыми словами.
Праски подняла глаза к небу, и в них отразилась лёгкая кудель облаков на прялках еловых ветвей, там, в вышине, куда пробиралось солнце, как проворная золотая рука, что тянется свить их в тонкие нитки серебряных дождей. Женщина улыбнулась и исчезла из вида, а через мгновение по металлическим скобам заскользил засов, и ворота широко распахнулись, как расходятся две нити, чтобы образовать прочный узел, которым завершится ряд и начнётся новый.

СЕРЕБРО И САНДАЛ

Аромат сандалового дерева медленно струился из серебряной курильницы, покрытой тонкой резьбой, с драгоценными камнями, искусно встроенными в затейливый цветочный орнамент. Он поднимался всё выше и выше, словно джинн, повинующийся лёгкому движению руки хозяина лампы, скользил по бахроме шёлковых штор, заполнял пространство и время, и вскоре комната стала казаться почти что хаммамом, с его влажным благоуханным воздухом, дарующим телу покой и умиротворение. В этой части дворца обычно говорили и передвигались тихо, особенно сегодня, и сандалу ничто не мешало свободно перетекать от предмета к предмету, обволакивая их своими кольцами, будто невидимому змею.
Сулейман отложил перо и откинулся на пышные подушки своего роскошного ложа. Нет, писать сегодня не получается. Стихи никак не сойдут к нему в голову по лестнице Аллаха, как это бывало в дни юности, когда, возвратясь с Ибрагимом с охоты, они долго беседовали о походе на венгров, а после, при свече, он до вечернего намаза писал страницу за страницей, мечтая о далёких походах и великих свершениях. Венгры покорены, и словно уже не о чем писать.
Две персидские кошки лениво вытягиваясь на покрывале, перевернулись на другой бок, сладко зевая. Спят. Блаженны кошки – целый день могут они провести под обаянием сна, и никто не скажет им ни слова упрёка. Интересно, великий визирь уже заснул? Впрочем, неважно. Серебро унимает тревогу, а сандал расслабляет и посылает добрые сны - скоро они сделают своё дело, и он, наследник великих Османов, отправится в путешествие на тот берег туманной реки, где жизнь не есть жизнь, а более походит на смерть: кажется, так учит шейх-уль-ислам. А сегодня нужно заснуть. Обязательно.
Султан протянул руку к столу, на котором были аккуратно расставлены книги. Может, что-нибудь почитать? Джалаледдин Балхи Руми, может быть, ты проводишь меня за руку в царство сна? «Покуда смерть следит за мной, бегу перед её клюкой, как мяч, что гонят игроки…» Как верно… Нет, с тобой я не засну, так и просижу над книгой до утренней звезды, как ловец жемчуга, что, нырнув, нашёл мириады открытых раковин, в каждой из которых сверкает желанная искра. Хм, Библия. А не полистать ли в самом деле священную книгу гяуров? Вот от чего точно захочется спать! Сулейман взял книгу в руки и взвесил на ладони – тяжела. Подарок венецианского посла: дорогое убранство, редкая бумага, серебряный обрез; чего не сделаешь, чтобы твои торговые пути были безопасными! Иншалла, эта тяжелая книга сделает тяжёлыми и его веки, которые никак не хотят смыкаться.
За стеной послышался шорох и приглушённая взволнованная речь. Да тише вы, иблисы, вот, я уже читаю, вот, скоро засну. Сулейман открыл переплёт и вдохнул терпкий запах типографской краски, от которого немедленно закашлялся. Эй, да эта краска будет почище табака! Это та самая Библия Гуттенберга, которой так гордятся европейцы, будто неизвестно, что первым печатником был китайский мастер Ван Чи, задолго, за пятнадцать веков до немца. Aux oriental lux, с востока идёт свет, и все знания пришли к людям с востока.
Он открыл книгу наугад и пролистал несколько страниц, пока не остановился на изображении Христа с апостолами. Харам! Эти неверные дерзают не только изображать людей, но и рисовать образ бога в своей же священной книге! Честное слово, это выше его понимания. Видно, их бог настолько разгневался на это, что позволил османскому войску завоевать Белград и Родос и даже дойти до самой Вены. С такими нечестивцами он не мог поступить иначе. Гяуры странные. Вон даже Ибрагим, грек, не удержался, поставил эти статуи в своём саду, как настоящий идолопоклонник, за что и получил в спину огненные стихи Фигани: «Двух Ибрагимов видел этот мир: Ибрагим-пророк низверг идолов, а Ибрагим-паша идолов воздвиг». Бедная сестра Хатидже мечется в его дворце, словно кошка в горящем доме – всюду статуи и картины, и даже за столом надо сидеть, а не возлежать. Всё не так у неверных. Незря его называют Кануни – законодатель, и он и далее будет блюсти обычаи предков, которые забыли христианские государи. И даже эти… апостолы… даже среди них, ближайших соратников бога, нашёлся и отреченец, и неверующий, и предатель. Впрочем, как всегда.
Сулейман прошёлся пальцем по странице и внимательно вчитался в латинский текст. «И говорит им: идите за мною, и я сделаю вас ловцами человеков. Мир со своей суетой то же, что и бурное море; души человеческие то же, что рыбы в этом море житейском. Невод, коим апостолы уловляют людей, это – Святое Евангелие. Как рыбарь извлекает неводом рыбу из моря, так апостолы проповедью Евангелия Христова извлекают души из грешной суеты житейской, из бездны неверия, в благодатный корабль Христов…». Иди за мной… И вот, человек оставляет за порогом всё своё прошлое и идёт, чтобы учиться и следовать, помогать и защищать…
Султан поднял взгляд от книги, и перед его глазами поплыли зелёные рощи Манисы, лепет ручьёв, полёт сокола в поднебесье и заливные луга, полные дичью. А кто это скачет посреди них на лихом коне, не чуя сердца? Никак, он сам? Ему пятнадцать лет, он шехзаде, наследник трона, и должность наместника Манисы пока только баловство, только небольшая разминка перед большой игрой, которая обязательно начнётся. Все сокольничие остались далеко позади, да и немудрено – мало кто сравнится с сыном Селима I в молодецкой удали и ловкости, он и сам не замечает, как мчится вперёд, навстречу своему будущему, а весь мир за ним не успевает. Хотя, кажется, вот один сокольничий с ним поравнялся, парень молодец, даже удивительно, как ему это удалось. Стоит остановиться и спросить.
- Ты кто? – подозрительно оглядывает Сулейман своего спутника, не узнавая его в лицо. – Я тебя раньше не видел.
- Я Ибрагим из Парги, - робко отвечает юноша, опуская глаза. - Служу в Манисе у одной вдовы.
- Ты что же, ехал за мной всё это время?
- Да, повелитель. Я думал, ваша лошадь понесла.
- Ни один из моих обученных помощников не смог меня догнать, - задумывается наследник. – А ты, простой слуга, стоишь передо мной?
- Видимо, забота подданных о вашем здоровье превышает даже человеческие возможности.
Сулейман смеётся и крепко жмёт руку бравому парню. «Иди за мной, будешь моим сокольничим, я научу тебя ловить птиц», - говорит он, и Ибрагим, оставив своё пристанище, следует за ним, не раздумывая.
Султан тряхнул головой, словно отгоняя отжившие воспоминания, нахлынувшие, как наваждение. Почему вдруг ему это вспомнилось? А ведь похоже, правда? Чудны дела Аллаха. Он вновь опустил глаза, и его взгляд выхватил из текста ещё несколько слов, приковавших его внимание.
«Иуда же был казначеем. Он имел при себе денежный ящик и носил, что туда опускали».
Вот как. Значит, ему, помимо призвания к богу, было оказано ещё и такое высокое доверие? Сулейман не поднимал головы, но память вспыхнула сама, заиграв на полях Библии, как языки пламени. Строки сливаются в струны арфы, на которой играет Хюррем в его комнате, а евнух между тем входит и сообщает, что пришёл Ибрагим.
- Вы звали меня, повелитель? – тихо спрашивает паша, опускаясь на колени.
- Заходи, Паргали, - любезно встречает его султан. - Знаешь ли ты, что Пири Мехмед-Паша отошёл от дел, удалившись в своё поместье?
- Дай Аллах ему спокойную старость, - отзывается Ибрагим. – Он заслужил отдых и почёт.
- Вот перстень великого визиря. Примешь ли ты его из моих рук?
- Я полагаю, этот перстень есть огненное кольцо – робко заглядывает Ибрагим султану в глаза. - Чем крепче сидит, тем больше обжигает. Но я принимаю его с гордостью.
- Отныне я даю тебе защиту от самого себя - что бы ты ни сделал, я не отниму твою жизнь.
Обняв друга, Сулейман, не сдерживаясь, говорит ему слова признательности. Благословен правитель, которому Аллах послал такого спутника! Один он стоит двенадцати… Да, двенадцати.
Строки вновь сжались и обрели привычные очертания. Ветер перелистал несколько страниц, и полусонный взгляд султана заскользил по бумаге, уже с трудом выхватывая слова и смыслы.
«За шесть дней до Пасхи в доме Марфы и Марии, когда Мария, взяв фунт нардового чистого драгоценного мира, помазала ноги Иисуса и отёрла волосами своими ноги Его; и дом наполнился благоуханием от мира. Иуда же ученик сказал: «Для чего бы не продать это миро за триста денариев и не раздать нищим? Сказал же он это не потому, чтобы заботился о нищих, но потому, что был вор».
Изображение апостола с ящиком на правой стороне страницы поплыло и размылось, всё больше обретая черты Ибрагима. Вот он стоит в покоях султана, осиянный славой персидского похода, и смело смотрит султану в лицо.
- Я поздравляю тебя с успехами в Персии, Паргали. – улыбается Сулейман. – Отныне твоё жалование я повышаю до трёх миллионов серебряных акче.
- Это честь, повелитель, - лёгким поклоном отвечает визирь. – Но позвольте высказать одно соображение. Когда-то ваш покойный дед Мехмет-хан посчитал, что Махмуд-паша четырёх миллионов акче в год заслуживает.
- Ты не с тем визирем себя сравниваешь, Ибрагим, - сухо парирует султан. – Махмуд-паша Стамбул завоевал, а ты всего лишь Тебриз.
На Ибрагиме такая широкая перевязь, что, кажется, сзади на ней висит деревянный ящик…
Новая страница. Что это? Кажется, несколько людей за столом, а посередине человек в белой одежде, с хлебом в руках. Ах, кажется, об этом ему рассказывали – это тайная вечеря, и сейчас распятый бог скажет, что его предадут. И все будут заламывать руки и кричать: «Не я ли, Господи?». А Иуда примет кусок из рук Христа и молча выйдет. Почему? Потому что нечего возразить. И с этого момента, как говорится, он ищет повод предать.
Сионская горница расширяется, нарушая все законы перспективы, и на другом её конце возникает трон великих Османов. Идёт заседание дивана, и Сулейман берёт в руки небольшой документ, оглядывая хмурым взглядом длинную вереницу министров, визирей и беков.
- Я изучил протокол недавних дипломатических переговоров. Зачитаю вслух. «Лев является одним из самых сильных животных. Сначала дрессировщик приручает его с помощью его любимой еды, а потом использует его привычки. В руках хозяина всегда есть палка, частично для того, чтобы держать животное в страхе, частично – для самозащиты. Ни один чужак не осмелится покормить льва. Кормить его может только тот, к кому лев привык. Лев - это султан, а его дрессировщики – это его визири».
- Кто это сказал, господин? – раздаётся со всех концов собрания. – Кто вёл переговоры?
Сулейман медленно проходит мимо своих министров, сжимая в руках протокол, и вдруг останавливается около Ибрагима, протягивает ему документ, а тот берёт его слабой рукой и немедленно выходит.
И с этого момента… Нет, что-то не сходится. Нет…
Веки султана налились то ли свинцом, то ли солёной водой из Босфора. Сидя на подушках с закрытыми глазами, он с удивлением чётко расслышал доносившиеся до него звуки разговора.
- Что вы дадите мне, если я предам вам его?
Это говорит человек в чёрном. В его глазах горит огонь жадности и ненависти, и ящик с деньгами, висящий на его шее, звенит при каждом его движении, не давая забыть о цели визита.
Первосвященники переглядываются в радостном возбуждении: в первый раз им представилась возможность застать Иисуса врасплох, и такой шанс нельзя упустить.
- Ты получишь тридцать серебренников.
Человек берёт мешочек с монетами и подбрасывает его на ладони, оценивая его вес с видом знатока. На его устах играет улыбка, хищная и горькая, как аромат полыни на закате дня.
- Завтра вы найдёте его ночью в саду Гефсиманском.
Открывается дверь в соседнее помещение, а за ней, как ни странно, сидит уже турецкий священник в белой чалме. Здесь много света и много места, ибо там, где больше пространства, больше и Аллаха. Дом стоит у озера, не сразу и заметишь его среди ивовых зарослей, которыми густо порос берег, но для того и приходят люди сюда, чтобы поговорить без лишних ушей, чтобы только немые рыбы могли подслушать тайные эти речи. В зеркале озера отражаются две тёмные фигуры в окне, два собеседника в кольце тонких ивовых ветвей.
- Скажи мне, шейх-уль-ислам, Эбу-сууд-эфенди, - говорит человек в чёрном капюшоне, и Сулейман вздрагивает, узнавая собственный голос. – Как могу я, хозяин своего слова, забрать жизнь у человека, если прежде обещал ее сохранить? Как могу наказать того, кого обязался охранять даже от самого себя?
Мудрец тяжело вздыхает и поправляет свою седую бороду. Мгновения тянутся мучительно, но султан молчит, давая суфию столько времени, сколько ему нужно, ведь вопрос слишком важен, чтобы торопиться.
Наконец Эбу-сууд прерывает молчание и устремляет свой взгляд в пространство, словно читает в невидимой книге, которую держит в памяти.
- Это очень сложный вопрос, повелитель. Но и на него есть ответ у Всевышнего. В 39-ой суре 42-го айята говорится: Аллах приемлет души в миг их смерти, а души тех, чья смерть не наступила, во время сна он держит у себя. Он не отпускает душу человека, которому определил смерть, а другую возвращает до названного срока. Сон - это младший брат смерти: как только вы засыпаете, вы умираете, как только пробуждаетесь – оживаете. Сон – это не жизнь. Спящий человек не может нести ответственность за то, что происходит в мире.
- Объясни, что это значит, мудрец.
- Это значит, что вы можете наказать любого, пока вы спите. Во сне вы не живёте, и, таким образом, не нарушите своё обещание.
Сознание султана заволокло плотным туманом, похожим на пахлаву. Под тонкими слоями незримых покрывал голова его клонилась всё ниже и ниже, а тело стало рыхлым, как тесто пекаря. Они всё ещё сидел на подушках, но выронил книгу, и она соскользнула на расшитое шёлком покрывало, и ветер перелистывал её озорными пальцами, то вперёд, то назад, путая и перемешивая сюжеты.
Вот и Гефсиманский сад. Израильская весна щедро раскрыла бутоны орхидей, цветёт акация, благоухает эвкалипт – бесстыдница, хлопковое дерево наливается соками и обещает богатый урожай по осени. Христос, встав на колени, усердно молится отцу, а апостолы, расположившись поодаль, стерегут его покой, как верные друзья и последователи. Внезапно раздаётся стук чеканных шагов и звон оружия, и все оборачиваются в страхе: толпа вооружённых людей врывается в сад, а ведёт их зловещая чёрная фигура с деревянным ящиком наперевес. И вот, фигура приближается к Христу, обнимает его за шею и запечатлевает поцелуй на его щеке.
- Учитель, - звучит вкрадчивое слово.
- Целованием ли предаёшь…? – ответствует скорбный голос, и ветви деревьев заслоняют фигуры людей плотной вязью, и вскоре они совсем исчезают из вида.
В свете факелов садовые дорожки убегают далеко вперёд, и вот, по обеим сторонам встают знакомые олеандр и инжир, а также турецкая сосна. Откуда она здесь? Придорожные травы бегут и бегут мимо, пока тропинка Гефсиманского сада не приводит во дворец Топкапы. Прошедший вечер встаёт перед султаном во всех деталях – он помнит каждый узор на ковре, каждую мелодию флейты, что долетела к нему из гарема, каждый запах с кухни. Евнух открывает дверь, и в покои входит Ибрагим. Султан подходит к нему с улыбкой и крепко целует в щёку.
- Друг мой, - приветливо встречает султан своего визиря.
- Повелитель, - тихо отвечает визирь.
- Благодарю, что пришёл разделить со мной окончание священного рамадана. Прошу, останься сегодня на ночь во дворце, в соседней комнате, чтобы я чувствовал твоё присутствие.
И бесконечно длится время. Слова застревают в горле, кофе горчит, а потолок надвигается на голову султана, грозя его раздавить, как малое горчичное зерно. Тревога поднимается со дна души, как ядовитое испарение из змеиного логова, и от неё уже некуда деться, некуда. А может, ещё всё можно исправить? Но вот за Ибрагимом с шумом закрывается дверь, и Сулейман вздрагивает от резкого звука, втягивает голову в плечи.
Сквозь сон султан услышал звуки борьбы, и голова его заметалась из стороны в сторону, словно пытаясь сама по себе пробудить его сознание, но Аллах крепко держал его душу, как гласит Коран о спящих. Сулейман услышал зов за стеной, услышал своё имя, произнесённое сдавленным голосом, полным ужаса, и сердце его сжалось во сне, как никогда ранее не сжимался даже кулак.
- «Зачем ты меня оставил?!», - раздался крик где-то внутри головы, и султан пробудился от тяжёлого сна, подняв голову и испуганно озираясь вокруг, словно загнанный олень.
Где я? Почему так тихо?
Понемногу воспоминания возвращались к нему, накатывая медленными холодными волнами на берег памяти. Сулейман оглядел комнату – луна краюшкой свежего хлеба висела на небесной скатерти, заливая его покои серебряным светом, а под ней мерцали слабые звёзды, как крошки после ужина, или это плакала она в ночной тишине, давая волю чувствам? Серебряная курильница лишь слабо дымилась, сандаловое дерево стало пеплом, и струя свежего ночного воздуха выгоняла ароматы в сад, как засидевшихся гостей, чьё время уже давно истекло.
Коран гласит – если кто увидит дурной сон, то пусть не рассказывает никому. Но можно ли скрыть сон от самого себя? Надо позвать придворного мага – почему перестали помогать серебро и сандал? Должна же быть причина.
В необъяснимой надежде султан оглядывался по сторонам, ожидая, что какой-нибудь предмет вернёт всё на свои места и успокоит его мятежную душу от не вовремя нахлынувшего беспокойства. Может, это был только сон, только греза, и сейчас в комнату войдёт Ибрагим и доложит, что взят новый европейский город во славу Аллаха?
Взгляд его упал на свечу, стоявшую рядом на подсвечнике – пламя, извиваясь в темноте, как танцовщица на шаре, играло и резвилось, но вдруг под порывом ночного ветра исполнило свой последний пируэт и внезапно погасло, распространяя горький белый дым, от которого закружилась голова. Пальцы так похолодели, что даже тёплое одеяло казалось снежным сугробом, выбраться из которого уже невозможно, как бы ни стараться.
Ну что ж, зато теперь в казну поступит три миллиона акче. Три миллиона серебряных акче.
«И, бросив эти деньги в храме, выйдя вон, удавился…».
Султан поднял взгляд и увидел своё отражение в зеркале – новый кафтан переливался всеми цветами радуги, и даже в неверном лунном свете было видно, как играют на нём огранённые камни, опоясывая грозную фигуру Сулеймана, как Млечный Путь, звёздная протока, из которой вытекает всё небо, как из сосуда. Складки больших карманов сложились в единый квадрат, и почему он сейчас так похож на ящик? Красный гарус на воротнике был задуман портным, чтобы подчеркнуть могучую шею повелителя, на которой, как драгоценный плод, покоилась его мудрая голова, а с ней – вся империя, и султан был очень доволен его задумкой, но вдруг он почти физически ощутил, как алая лента всё больше и больше сжимается, и вот, ему уже не хватает воздуха, и он весь горит, не живёт, но и не умирает, и не может позвать на помощь. И уже никогда не сможет.
Луна зашла в облако, и темнота обступила со всех сторон. Она заштриховывала каждый квадрат пространства, отвоёвывала себе всё больше и больше прав, растекалась по комнате, как кофейная гуща, но гадать было не о чем – и то, что было, и то, что будет – всё казалось понятным, предсказуемым, исчисленным. Как три миллиона серебряных акче.

Русская женщина.

Да что вам горящие избы?
Да что вам несущийся конь?
Для вас — только если бы, лишь бы
Горел в вашем сердце огонь.
Не страдает накоплением вещественным
Русская красивая женщина.
Нет упрёка маленькой зарплатой,
Нет укора вечно занятым мужьям.
Правда, иногда своим ухватом
Можете заехать по зубам.
Неприхотлива, но всё же переменчива
Русская красивая женщина.
Вы в ремонте разбираетесь получше
Многих неразборчивых мужчин.
Чините вы сами кран у душа,
Чтоб подтёку не было причин.
Залатаете любую трещину,
Русские красивые женщины.
Неспроста нам посланы вы Богом,
Жить без вас нам точно не с руки
В нашем мире тихом и убогом.
Так любите женщин, мужики!
Небесами любовью отмечена
Русская красивая женщина.

Благодарю девчонку эту...

Она девчонкой ушла на фронт.
И медсестрою раненых солдат,
Где на себе, где на подводах,
Всех доставляла в медсанбат.
Четыре года рядом с болью,
Четыре года смерть и тьма.
Европа где-то за спиною.
Рейхстаг. Победная стрельба.
Но не закончено сраженье,
В степях маньчжурских, злость тая,
Японцев вражеское племя
Полезло. И опять война.
Освобождение Варшавы,
Медаль за Прагу, Будапешт.
Берлин. Победа! Орден Славы!
Наград дороже этих нет.
Но дорожит девчонка эта,
Той, где латунь крепчей чем сталь.
Где над Японией Победу,
Награду Сталин подписал.
Четыре года. Нет девчонки.
Пред нами женщина стоит.
Седой висок. Седая чёлка.
От орденов глаза слепит.
«Спасибо деду, за Победу!»
Я слышу часто говорят.
Благодарю девчонку эту,
Что выносила тех солдат.

Звонок маме.

«Алло! Алло! Ну, здравствуй, мама!
Прости, что я так долго не звонил.
Что говоришь? А? Не узнала?
Ну, как же? Это ж я! Твой сын!
Что-что? Прости, я не расслышал.
Наверно, спрашиваешь, как мои дела?
Всё хорошо. Дочь замуж вышла,
Совсем недавно сына родила.
У нас как прежде: дом, семья, работа.
Вот отпуск получу — к тебе примчусь.
Кредит и ипотека — вот заботы…
Но выберусь и как-то прокручусь.
Ты знаешь, мам, так хочется покоя!
Приеду, мы чайку с тобой попьём,
И вспомним время дивное «застоя»,
И песню задушевную споём.
Ну ладно, мам, пока! Пора на смену.
Так многое хотел тебе сказать,
Но, видимо, сегодня не успею.
Я позже позвоню. Ты слышишь, мать?..»
На том конце мужской раздался кашель.
«Ты кто, мужик? Какой ещё сосед?!
А ну-ка, быстро позови мне матерь!
Так больше не шути. Что значит «нет»?!
Как «нет её»? Она же не болела,
Она же обещала меня ждать!..»
А может, просто беспокоить не хотела,
Обузой не хотела сыну стать…
Как надо было превозмочь все муки
И вырваться хотя бы на часок,
Чтоб ощутить те ласковые руки,
Услышать слово доброе «сынок»,
Отбросить в сторону все тяготы работы,
Примчаться, несмотря на «поздно-рано»
И проявить о матери заботу,
Успеть сказать: «Ну, здравствуй, мама!»

«КНОПКА»
График, отображаемый на мониторе, дёрнулся до показаний в три пункта, но спустя мгновение опять вернулся на несколько сотых обратно. Глагер выдохнул. Нажимать кнопку, работу всей его жизни, пока было рано. Подключив звуковой сигнал слежения за графиками, который сразу же начал часто пикать, Глагер, с присущей ему аккуратностью и внимательностью, начал рассматривать кнопку.
Это была стандартная, заменённая ещё в прошлом году, круглая кнопка, с выпуклой поверхностью. До неё была кнопка меньших размеров, которую постоянно приходилось нажимать пальцем. Теперь же, можно было хлопнуть по ней ладонью, так как она выступала на несколько сантиметров от своей площадки, прикреплённой винтами прямо в стену. И, пожалуй, за всю историю работы Глагера нажимальщиком, это изделие было самым большим.
Звук, издаваемый системой слежения за графиками, начал утомлять Глагера, и он, кинув последний взгляд на кнопку, вернулся к наблюдению за монитором с графиками, отключив назойливое пиканье. Количество графиков разнилось день ото дня. Но нажимальщику они все были знакомы, и за всю историю его работы в Нажкно, он всегда аккуратно и вовремя нажимал на кнопку.
Сейчас же он наблюдал за шестью разными графиками и обозначенными системой пределами, выделяемыми яркими оранжевыми метками, по достижению которых необходимо было нажать на кнопку. И сейчас, в момент исполнения обязанностей нажимальщика, необходимость его действий словно ускользала от Глагера. Графики, то стремились к метке, то по непонятной воле электронной системы уходили вниз шкалы, вдаль от нужных пределов.
Но вот один из графиков достиг оранжевой полосы, остальные же лишь приблизились к нужным меткам. Как ощущал Глагер, вокруг исчезло всё, кроме ожидания нужного момента. Ни мыслей, ни образов, ни переживаний. И когда все линии зашли за пределы, нажимальщик спокойно отошел от монитора, подошел к стене напротив и нажал кнопку. Ничего видимого или осязаемого человеком не произошло в момент нажатия, кроме небольшого щелчка от срабатывания механизма кнопки, ощущаемого пальцем Глагера.
Вернувшись обратно к монитору, Глагер удостоверился, что все шесть графиков опустились ниже необходимой синей линии, и больше не «плясали», как прежде. Затем, он направился к терминалу, на котором работала коммуникационная программа и ответил на ранее пришедшую заявку о нажатие кнопки. В письме нажимальщик написал об успешно проделанной работе, и было уже собирался идти домой, как заметил еще одно письмо. Это не было заявкой на очередное нажатие. Подумав, что это не может оказаться ничем важным, Глагер ушёл с работы. Его рабочий день уже давно закончился.

Утром следующего дня, погода не радовала людей. Небо затянули низкие «свинцовые» тучи, но дождь всё не начинался. Тем не менее, Глагер явился на работу вовремя, в прекрасном расположении духа. Радостные воспоминания о прекрасно проведенном на кануне с семьей временем пасмурное небо было бессильно изгладить. А вот неожиданная гостья, в его рабочем кабинете, с кнопкой, вызвало сильное удивление.
— Доброе утро. — поздоровалась девушка.
— Здравствуйте! — уверенно воскликнул Глагер.
— Мы, видимо с вами еще не знакомы, меня зовут Стергера, я являюсь администратором отдела по корпоративному руководству нашей компании и вчера направила вам письмо с запросов отчета о проделанной вами за день работы.
— Возможно. — ответил Глагер, нахмурив лоб. Он вспомнил, что действительно не прочитал одно письмо, которое пришло много позже официального окончания его рабочего времени и поэтому не стал его читать.
— Будьте добры, покажите мне свою программу для коммуникации? — требовательно сказала Стергера.
— Простите, а у вас есть допуск? — попытавшись сопротивляться, спросил Глагер. Девушка не вызывала у него доверия.
— Разумеется.
— Тогда мой терминал, как раз, позади вас, и вы можете сами открыть программу. — предложил Глагер.
Не раздумывая ни секунды, Стергера вскочила со стула и подошла к терминалу. Открыв коммуникационную программу и немного отодвинувшись от экрана, чтобы Глагеру было видно, показала пальцем на экран.
— Вот это письмо! Вы даже не потрудились его прочесть. — с чувством одержанной победы, словно речь шла о спасении вселенной от неминуемой катастрофы, сказала незнакомка.
— Да, вижу. — согласился Глагер, но заметив, что пришла очередная заявка на нажатие кнопки, сам подошел к терминалу, отодвинув свою непрошенную гостью.
Стергера смотрела на оттолкнувшего её нажимальщика вначале с удивлением, но, подумав о том, что Глагер с таким рвением кинулся заполнять отчет из-за осознания допущенной ошибки, отошла на пару шагов от терминала, сказав:
— Вы совершенно верно поняли на счёт отчета, он должен быть заполнен незамедлительно. — и собралась было отправиться в свой кабинет, как Глагер произнёс:
— Отчёт подождет, у нас тут есть дела куда более неотложные, пришла заявка на нажатие кнопки.
— Причем тут какая-то заявка? Я Вам объясняю: предоставление отчёта о ежедневной проделанной работе является обязательным и первоочередным делом любого сотрудника нашей организации. Все ваши заявки подождут. — не унималась Стергера, начиная злиться на собственные не оправдавшиеся ожидания, в которых, по ее твердому убеждению был виноват нажимальщик.
— Если мы не нажмем своевременно кнопку, то последствия для нас будут куда более серьезными, чем не вовремя сданная писанина. — ответил Глагер. Затем показал на монитор, висевший на противоположной от кнопки стене, и направился к нему. Стергера, будто бы заворожённая, направилась за нажимальщиком. — Вот здесь у нас сегодня пять графиков, которые должны все, как один, перескочить вот за эти оранжевые метки, тогда нам нужно будет подойти вон к той кнопке, — Глагер рукой показал на стену, где красовалась кнопка и направился к ней. — Графики в норме, можно нажимать. — со словами объяснения Глагер, будто бы преисполненный некоторого духовного просветления нажал на кнопку.
— И это всё, чем вы тут занимаетесь? — оглядевшись по сторонам спросила Стергера, когда после нажатия кнопки она не увидела каких-либо событий, которые, по её мнению, должны были обязательно случиться.
— Да. — с гордостью ответил Глагер.
— Что ж. Тогда принимайтесь немедленно за отчёт, думаю, что вам не составит труда его написать.
Усевшись удобнее за терминал, Глагер весь отдался составлению отчёта. Тот, получился к удивлению Стергеры, достаточно объемным, с описанием непонятных ей терминов и каких-то цифр. Когда же Глагер закончил диктовать, компьютер отправил отчет, а Стергера, к радости нажимальщика, покинула его кабинет. Глагер, не до конца поняв, кто такая была Стергера, набросал к вечеру еще один, точно такой же отчет, чтобы на случай очередного запроса со стороны руководства тут же отправить его. А потом, приняв новое положение вещей, составил еще несколько отчётов изменяя фразы, цифры и термины. Выстроив их в определенной последовательности, чтобы те повторялись лишь каждые полторы неделе, задал компьютеру задачу их отправки ежедневно, без одной минуты до окончания рабочего времени.

Вечером того же дня, робко постучав в дверь кабинета с табличкой «Новбо директор «Нажкно», Стергера вошла к руководителю организации. После скромного приветствия, она начала с упоением рассказывать о том, как прошел рабочий день, не забыв похвалить одних и поругать других. В самом же завершении своего повествования, Стергера остановилась на нажимальщике:
— Представляете, этот человек на столько не обременён работой, что даже не пожелал отправить вовремя отчёт, о том, чем он там занимался весь день. Но я подсуетилась и выяснила, что вся его деятельность сводится лишь к нажатию какой-то древней кнопки, когда в коммуникацию приходит заявка. Что он делает весь оставшийся день и почему у него не осталось времени на выполнение вашего нововведения с отчётами, мне не удалось пока выяснить.
— Ну что, вы, Стергера. Коллектив, кроме вас и меня, люди проработавшие здесь не один год, им сложно в один момент перестроить свое отношение к работе. Надо им дать время. — ответил директор.
— Я уверена, сегодня вечером отчёта от него тоже не последует. — не унималась Стергера.
— Что же, раз всё так действительно здесь запущено, то нам не следует потакать подобному поведению. — отреагировал Новбо, после чего сделал паузу, размышляя о чем-то. — У вас есть примерное понимание о том, как мы можем сократить штат? — сменил тему разговора Новбо после паузы.
— Да, разумеется, — тут же, с радостными интонациями в голосе ответила Стергера. — есть несколько работников, типа того, нажимальщика, без которых мы великолепно обойдемся.
— Вот и замечательно. — сделал вывод директор, отдав все решения по увольнениям на откуп своей помощнице. Сам же предался приятным размышлениям о тратах на грядущий большой заработок, после получения премии за оптимизацию расходов.

* * *

Войдя в кабинет с кнопкой, следующим утром, Стергера заметила, что помещение у нажимальщика было одним из самых больших, среди прочих. Не став задумываться о причинах этого, Стергера направилась сразу к Глагеру, который внимательно всматривался в монитор.
— Итак! — произнесла девушка вместо приветствия. — Руководство приняло решение о сокращении штата в нашей организации.
— Да, хорошо. — спокойно ответил Глагер, не понимая интонаций Стергеры, направленных в его стороны, продолжая заниматься изучением графиков.
— Замечательно, если вы считаете подобное стечение обстоятельств хорошим. Потому что для вас, я бы не назвала это благой вестью.
Не обращая внимания на слова коллеги, Глагер откатился на стуле к противоположной стене кабинета, и встав, нажал кнопку, вслух заключив: «Замечательно!». Стергеру взбесило безразличие нажимальщика к её словам. Настроение девушки было окончательно испорчено. Больше всего её выводило из себя то упоение, с которым Глагер выполнял что-то непонятное, по мнению Стергеры, абсолютно не важное и не нужное. Видимо от этого её следующие слова прозвучали достаточно злобно и в некоторых оттенках мстительно:
— Вас уволили, если до вас еще не дошло!
— Что? — переспросил Глагер, который услышав какие-то слова в свой адрес еще не осознал всю их полноту. Следующим же, в его мыслях, появились соображения о работе, которую требовалось выполнять следуя строгим правилам, а если он получался уволенным, то кому теперь доверят его обязанности. Кому следует рассказать о всех тонкостях нажимания именно этой кнопки.
Стергера, стараясь своей позой и выражением лица, с безвкусно наложенным наспех макияжем, выдавать себя за победительницу больше не говорила ни слова. Тишина затягивалась. Стараясь как-то прервать гнетущую паузу, Глагер тихо переспросил:
— А как же кнопка? Кто-то, ведь, должен Её нажимать.
— Это уже не ваша забота. — торжествуя заключила Стергера. После чего сделав лицо, как можно серьезней продолжила. — Вы можете идти, не задерживайтесь.
— Но, вы не понимаете... Постойте, я вам сейчас быстро всё объясню.
— Не стоит…
Не обращая более внимание на возражения девушки, Глагер начал спешно объяснять принцип, по которому нужно работать с графиками на мониторах. Затем, как ему показалось, перешёл к любимому Стергерой оформлению документов до и после нажатия кнопки. Но после нескольких угроз вызвать охрану, на которые Глагер не обращал никакого внимания, Стергера всё же сдержала слово вызвав службу безопасности.
Глагера буквально вынесли на руках из здания, пока он сопротивлялся и громко выдавал весь запас своих обширных знаний. Все его слова окружающие воспринимали, как причитания и жалобы на произошедшее с человеком, которому крупно не повезло, потеряв хорошую работу, о которой он переживал до последнего. Оказавшись за дверьми, Глагеру удалось взять себя в руки, хотя он и представлял весь ужас произошедшего с ним, а главное то, что теперь ожидало всех тех, кто остался работать, не покладая рук и усилий. Но постояв еще немного перед закрытыми теперь перед ним дверями, всё же направился домой, твердо решив, что несколько недель не будет даже вспоминать о произошедшем, посвятив себя отдыху.

Попытавшись утром следующего дня связаться с директором «Нажкно», Глагер ощутил всю бесполезность публичных каналов связи. Так или иначе оказывалось, что электронные автоответчики водили его по кругу объясняя, что для связи с высшим руководством, изначально следует сделать что-то невообразимое или невозможное. Тогда Глагер решился воспользоваться давно известными ему прямым контактом с кабинетом директора, благо он, в отличии от своих владельцев, за многолетнюю историю предприятия не менялся.
Набрав номер, программа коммуникации установила соединение с кабинетом Новбо. Изображения не было, но через пару секунд Глагер услышал удивленный голос директора:
— Да, я на связи.
— Доброго утра, Новбо. Вас беспокоит Глагер, хотел бы вам рассказать про кнопку…
Руководитель «Нажкно», не поняв, кто ему звонит, какое-то время внимательно слушал бывшего нажимальщика, который рассказывал про важность нажатия какой-то кнопки, вываливая на директора гигантский поток технической информации, в которой тот ничего не понимал. Не став больше слушать звонившего, Новбо прекратил сеанс связи, запретив дальнейшие вызовы от Глагера. Поразмышляв немного над произошедшим заключил для себя, что подобные люди всего лишь лентяи, ничем особенно серьёзным, кроме разговоров не занимающиеся. Вызвав Стергеру распорядившись убрать из его кабинета любые устройства связи, так как работать с ними обязанность его референта.
Несколько следующих дней прошли совершенно спокойно. Ничто не тревожило Новбо. Отчеты, от различных отделов «Нажкно», оказывались у Стергеры, которая аккуратно, и главное для неё вовремя, передавала их директору. В самих же отделах, у людей создавалось ощущение, что всё предприятие только и делает, что отчитывается перед руководством, бросив заниматься своими делами.
Как-то, под вечер одного из дней после увольнения Глагера, когда Новбо уже заканчивал работать с очередной сводкой, Стергера неожиданно появилась на пороге директорского кабинета:
— Вас к связи требует какая-то служба, кажется из компании Клос.
— Клос? Да, это одни из наших партнёров. Они не уточнили, по какому вопросу? — раздраженно не отнимая взгляда от монитора, на котором был открыт отчет, уточнил Новбо.
— Нет.
Быстро поднявшись, Новбо вышел из кабинета, про себя проклиная своё же собственной решение переставить коммуникатор в кабинет Стергеры.
— Директор Нажкно слушает вас. — сказал Новбо в коммуникатор, сразу же отключив передачу изображения.
— Добрый вечер. — ответил сухой, безэмоциональный голос. — Уже трое суток прошло с тех пор, как вам была отправлена заявка для нажатия кнопки, но никаких действий с вашей стороны, к сожалению для нас, так и не последовало. Вся телеметрия и необходимая дополнительная информация передается вам непрерывно. Хотим лишний раз напомнить, что из-за отсутствия нажатий, мы несем определенного рода убытки. Во избежание последующих проблем между нашими организациями, предлагаем вам соблюдать условия договоров и нажимать кнопку своевременно. — после последнего слова связь завершилась, не давая директору хоть что-то сказать в ответ.
Посмотрев на Стергеру, директор сделал ехидную улыбку, после чего начал объяснять своей помощнице, что в данном случае с ними связалась автоматическая служба их партнёра и беспокоить его по такому пустяку впредь не следует. Дальше он разъяснил своей помощнице, как он не покладая рук трудится над анализом отчётов и что таким же образом должны поступать все прочие сотрудники предприятия, в том числе и Стергера. Тревожить его в будущем он приказал лишь по поводу разговоров с людьми его уровня и статуса, после чего направился в свой кабинет. Но на половине пути остановился, повернувшись к Стергере, дежурно улыбнулся, сказав: «Кнопку, всё же, нажмите, чтобы к нам, в дальнейшем, не могли предъявить претензий».
Являясь исполнительным работником, Стергера, после разговора с начальником, сразу же направилась в помещение с кнопкой. Войдя в просторный кабинет, свет в котором автоматика включила сразу же, как обнаружила присутствие человека, девушка, без лишних раздумий и переживаний подошла к кнопке и нажала на неё. Ничего не произошло. Никаких звуков, вспышек или еще чего-нибудь подобного, что хоть как-то можно было бы выдать за результат нажатия — не было. Смутно вспоминая об объяснениях Глагера, Стергера подошла к монитору, расположенному на противоположной стене, но не найдя там ничего интересного, кроме быстро «пляшущих» разноцветных графиков, пожала плечами. Затем еще несколько раз нажала на кнопку, и более, не утруждая себя размышлениями, направилась к выходу.

На следующее утро, не успел Новбо притронутся к своему напитку, как вездесущая Стергера, вновь попросила подойти его к коммуникатору. В очередной раз, признав собственную ошибку с перемещением прибора связи к помощнице, Новбо покорно проследовал за Стергерой.
— Я на связи! — громко заявил директор «Нажкно».
— Будьте здоровы! — поздоровался с ним директор «Клос» — Оск.
— Чем могу быть вам полезен? — усаживаясь поудобнее в кресло Помощницы, спросил Новбо.
— О, вы многим нам полезны, господин Новбо. Хотелось бы обсудить с вами непосредственно события последнего времени. — ответил бодрым и уверенным голосом Оск.
Задумавшись над тем, что могло происходить в последнее время и кем является человек, так твёрдо разговаривающий с ним, Новбо сделал большую паузу в разговоре.
— Здоровы будьте, и вы! — на всякий случай, вежливо ответил Новбо, стараясь оттянуть момент, когда собеседник прояснит для себя его неведение о теме разговора.
— О. Вы, видимо, еще не в курсе. Я вам помогу. — продолжил разговор в менторском тоне Оск. — Несколько дней назад, на наши заявки, не последовало нажатие кнопки. Но зато вчера, словно прорвало платину, в самый неподходящий момент кнопка была нажата столько раз…
— Да, мы умеем заниматься своим делом. Видимо были довыполнены все заявки, поступившие от вас. — перебил пояснением Новбо.
— А. Вот оно что. — ответил Оск и подбирая правильныеслова для нужного ему развития разговора сделал паузу, в которую Новбо продолжал:
— Я не до конца понимаю, в чём состоит суть проблемы. Кнопка была нажата согласно заявкам.
— Кнопка была… не то, чтобы нажата, она была нажата несвоевременно, не согласуясь с моментом, когда, она должна была быть нажата. Мы получили достаточно серьезные повреждения оборудования, что приведет в итоге к убыткам, которые, разумеется, мы потребуем возместить вашу организацию.
— Ну, знаете ли, это слишком громкие заявления. Мне и так сейчас пришлось оторваться от своих дел, чтобы обсуждать вздор про эту никудышную кнопку. Заберите её вообще у нас, если она вам так важна, думаю, вы найдете, что с ней делать!
— Так и поступим. Договорились. — ответил Оск спокойным тоном, после чего тут же прервал связь.
Поймав на себе удивленный взгляд Стергеры, Новбо лишний раз ей напомнил, что ему некогда, и он должен погрузиться в отчеты, после чего отругал ее за несвоевременную подачу ему информации об этой злощастной кнопке и вернулся в свой кабинет.
Из отчётов, изучаемых директором, выходило снижение прибыли «Нажкно». Поразмышляв, недолго, Новбо решил, что теперь момент смены места работы может наступить неожиданно, и чтобы не быть застигнутым врасплох, он подготовил несколько рекомендательных писем самому себе. К вечеру, заполучил подписи всех основных владельцев предприятия под собственноручно изготовленными рекомендациями. Из писем следовало, что Новбо, являясь профессиональным управленцем, смог предотвратить в «Нажкно» излишнее расходование средств предприятия на содержание и обслуживание неиспользуемого оборудования. Несколько графиков, устремивших свои цветные линии высоко вверх, по мнению Новбо, подчеркивали его неоспоримые преимущества руководителя.
На следующий день, трое человек прибывших из «Клос», демонтировали кнопку. Это событие так сильно порадовало Стергеру, что она даже придумала новый отчёт, в котором выразила всю свою радость от избавления от лишнего и не понятного на предприятии. А директор, увидавший творение своей помощницы, позвал её в свой кабинет, где они вместе проработали похожие отчёты для всех отделов и каждого сотрудника по отдельности.
После обеда, Новбо с удовольствием начал разбирать финансовые графики, которые все, как один, устремляли свои линии книзу. Нашёлся, правда, один из отчётов, где линия неуклонно шла вверх. Директор, даже было, успел порадоваться, но прочитав название документа пришёл в еще большее уныние — это оказался отчёт о затратах на составление документации, требуемой руководством.
Понимая, к чему всё идет, директор вновь вызвал Стергеру:
— Дорогая Стрергера, видимо это предприятие, не смотря на все мои титанические усилия, не будет в дальнейшем также успешно. — аккуратно начал Новбо. — Как бы я не старался, но увы, здесь близится закат. В общем, если у вас есть возможность, то начинайте уже подыскивать себе другое место. — закончил директор, осознав абсолютное непонимание помощницы его слов.
— Да, хорошо. — лишь сказала Стергера, после чего направилась к выходу.
Сам же Новбо, оставшись в кабинете один, написал ответ согласия на предложенную кем-то должность руководителя, не известной ему пока фирмы «Дёргорыч», занимающийся переключением, каких-то рычагов.

Встав пораньше, Глагер с большим удовольствием приготовился к первому, на новом месте, рабочему дню. К его удивлению, то, чем он занимался в «Нажкно», было востребовано много где ещё. Мало того, оказалось, что за нажатие кнопки можно было получать неплохие деньги. Поэтому, когда с ним связался Оск, и предложил зарплату в два раза больше, чем у Глагера была на прежнем месте, тот без раздумий и сожалений согласился. Единственное, что оставило в его душе осадок, так этот тот факт, что он не смог донести важность своей работы до бывшего директора.

07 октября 2025 года
06:49 SAMT

«ПРАВО»
Ранним утром, во всё ещё спящих трущобах, к неприметному, трёхэтажному зданию, беззвучно, на автомобиле, подъехал отряд полиции. Хорошо знающие своё дело офицеры, в чёрной форме с закрытыми, не пропускающими свет забралами на шлемах, рассыпались вокруг строения, окружая его. Несколько полицейских быстро, не создавая шума, поднялись на второй этаж. Кто-то из офицеров поднёс к одной из многочисленных дверей небольшой компьютер, который представился дверному замку полицейским вычислителем и, подтвердив свои полномочия, приказал тому открыться, а бытовому компьютеру, обслуживающему хозяйственные приборы квартиры, полностью выключится.
Оказавшееся в полной тишине и темноте, отключённое от электричества и любой связи жилище, впустило в своё чрево полицейского без формы. Это был высокий, худощавый человек с короткой стрижкой и широкими скулами. Он спокойно прошёлся по всем трём комнатам квартиры, в одной из которых, на кровати лежал спящий прямо в одежде невысокий молодой мужчина, с давно не стриженными и немытыми волосами. Широкоскулый служитель правопорядка, закончив осмотр, вернулся в хозяйскую спальню и с минуту пристально смотрел на спящего.
К удивлению непрошенного визитёра, от взгляда его «клиент» не проснулся. «Или», — подумалось полицейскому: «он лишь делает вид», потому что на памяти полицейского пристальный взгляд всегда пробуждал спящего безотказно.
— Олег Майевич Мечталов? — громко спросил полицейский.
Человек на кровати повернулся на спину, уставившись на незнакомого высокого мужчину, приподняв голову.
— Меня можете называть Павел Викторович. Сейчас же, насколько я понимаю, вы уже готовы к выходу, поэтому поднимайтесь, нам с вами следует проехать в отделение полиции.
Олег Майевич, продолжал таращиться на Павла Викторовича. Наконец, его лоб немного сморщился, и он шёпотом, убирая с лица волосы, спросил:
— Ты кто такой?
— Честнов Павел Викторович, майор уголовного розыска, отдел по хищениям интеллектуальной собственности.
— И чё? — с таким же непонимающим выражением лица продолжил Олег.
Павел Викторович глубоко, словно рывком, вздохнул, после небольшой паузы медленно выпустил воздух из лёгких, что-то неразборчивое, бормоча себе под нос.
— Вы, Мечталов Олег Майевич? — снова спросил полицейский.
— Какая вам разница, как вы вообще здесь оказались? — положив обратно голову на подушку, продолжил Мечталов.
Честнов, не сказав больше ни слова, отошёл в дальний угол комнаты, показав знаками полицейскому в чёрной форме заняться «клиентом». Спустя несколько секунд, Олег Майевич, был поднят с кровати и, делая попытки вырваться из железного захвата робота в непрозрачном чёрном шлеме, громко ругался. После бесполезных попыток Олег, наконец, успокоился и впился взглядом в стоящего уже у окна Павла Викторовича.
— Успокоились? Хорошо. — уловив взгляд Олега, начал Честнов. — В настоящее время вы задерживаетесь полицией, до выяснения вашей личности и прочих обстоятельств хищения интеллектуальной собственности.
На любые вопросы и обвинения Олега, Павел Викторович ничего не отвечал. Не вслушиваясь, он быстро покинул спальню, а затем и квартиру.
* * *
Стены помещения вокруг Олега оказались светло-серого цвета. Потолок светился холодным белым светом. Небольшой полимерный стол и пара кресел, оказались единственной мебелью в комнате. Олег силился понять, сколько времени провёл во всей этой серости, но ход времени словно убегал от его сознания. Ему то казалось, что прошло всего несколько десятков минут, то несколько часов. Попробовав считать секунды, он много раз сбивался, потому что начинал засыпать, пока не уснул окончательно.
Войдя в кабинет для дознаний, майор Честнов и робот-секретарь застали Мечталова спящим. Опытный следователь, не став придавать этому особого значения, громко отодвинул стул, ударил ножками несколько раз об пол. После чего уселся за стол, наблюдая, как проснувшийся Олег озирался по сторонам.
— Доброго утра, Олег Майевич! — начал Павел Викторович.
Вместо ответного приветствия Олег перевёл взгляд с майора на робота, смирно стоявшего у закрытой двери.
— Что же, давайте начнём. — продолжал полицейский. — Вы Олег Майевич Мечталов, правильно?
— Я не обязан отвечать! — громко и твёрдо заявил Олег.
— Подозреваемый отказался отвечать на вопрос об идентификации личности. Судя по анализу голоса, отпечаткам пальцев, рисунку радужной оболочки глаз и анализу потожировых следов этот человек является Мечталовым Олегом Майевичем такого-то года рождения. — тут же объявил робот-секретарь, после чего добавил. — Данные идентификации и отказ подозреваемого от добровольного объявления своей личности внесены в протокол.
— Это получается вашего отца… Майем, что ли, звали?
— Почему звали? Его и сейчас так зовут. — стушевался Олег, не ожидая подобного вопроса от полицейского.
— Видимо, одно из старых имён? — предположил Честнов, меняя тон, в котором угадывался вызов к откровенности.
— Видимо. Так раньше назывался последний весенний месяц. — становясь разговорчивее, ответил Мечталов.
— Никогда не понимал этих древних названий. И так понятно, в каждый год есть первый, второй, третий месяц... Какой смысл все эти названия пользовать, только голову забивать. — заключил Павел Викторович, после чего переглянулся с роботом, который на наушник полицейского, встроенный в кости черепа, сообщил, что подозреваемый полностью успокоился, а частота дыхания и частота ударов сердца имеют оптимальное сочетание для начала серьёзного направления в разговоре.
Не став больше откладывать, Павел Викторович сделал серьёзное выражение лица, чем тут же смутил Олега и глубоко вздохнув сказал:
— Итак, вы сейчас находитесь здесь в качестве подозреваемого по обвинениям, выдвинутым несколькими компаниями в хищении частной интеллектуальной собственности. — затем, робот секретарь, до этого момента никак не обозначавший своё присутствие, перебив полицейского, начал монотонно и быстро зачитывать весь перечень нарушений, допущенных Олегом. А по окончании всего списка Павел Викторовичь лишь добавил: — Вам понятны обвинения в ваш адрес?
— Да, я слышал про подобное. — спокойно отреагировал Олег.
— Слышали? — удивившись, спросил Честнов.
— Видите ли. Корпорации, владельцы развлекательных программ, считают, что людям искусства необходимо перестать конкурировать с ними, и, по сути, пытаются уничтожить любые проявления творчества, ведь их электронные прислужники не в состоянии создать что-то по-настоящему стоящее и интересное.
Честнов внимательно смотрел в молодое лицо своего оппонента, стараясь понять сказанное им. Но что-то, в построении фраз Олега мешало майору целиком охватить весь смысл сразу.
— Вы не считаете, что корпорации провели серьёзную работу, по упрощению человеческой коммуникации? — продолжал Мечталов, удивившись пренебрежением Олега. — Что вы конкретно имеете в виду? Изобретение погружения в искусственную реальность?
— Нет, что вы. — заулыбался Олег. — Я имею в виду упрощения того, что вы получаете через эту искусственную реальность. Они упростили язык, они свели количество употребляемых слов к минимуму, упростили музыку и сюжеты любой своей поделки, чтобы их искусственный мозг был в состоянии создавать развлечения, с радостью и ожиданием встречаемые народом. Мы же...
— Кто таки мы? — перебил Олега, Павел Викторович, зацепившись за слово «мы».
— Мы — люди, которые умеют выдумывать и придумывать сюжеты, истории, передавать свой взгляд на нашу жизнь, обыденные вещи через зарисовки, слова песен и звуки музыки. Знаете ли, всё это очень нравится другим людям. Хотя в определённой степени многие вещи бывают очень сложны для понимания сразу. А есть такое, что вообще в себе, кроме красивой оболочки ничего не несёт, но и оно куда как душевнее, чем холодная машинная генерация.
— У вас что, какая-то своя группировка?
— Можно и так выразится. — усмехнулся Мечталов.
— А кто у вас отдаёт распоряжения. — не унимался Честнов.
— Каждый сам за себя. — уже откровенно смеялся Олег.
Поняв, что в его подозрениях нет оснований, Павел Викторович вновь изобразил на своём лице серьёзность, пристально смотря на смеющегося Олега. Мечталов, ощутив на себе взгляд полицейского, осёкся, тоже приняв серьёзное выражение.
— То есть вы пользуетесь чужими достижениями сообща получается? — тем не менее продолжил Честнов.
— Почему чужими? — поинтересовался Олег. — Каждый создаёт что-то своё собственное, причём у многих очень неплохо получается. Вы думаете, я первый, кого корпорации пытаются обвинить в плагиате?
Неожиданно встав со стула, Павел Викторович, подошёл к двери, которую робот-секретарь тут же открыл, взяв у другого робота, уже стоящего там, из верхних конечностей, стопку бумаг, передал её следователю, затем также быстро закрыл дверь. Честнов вернулся за стол, положив пред Олегом его рукопись.
— Вот!
Олег ничего не ответил, лишь опустив взгляд на бумаги, начал изучать листы. Узнав свой утерянный много месяцев назад недописанный рассказ, начал понимать, в чём может быть дело, спросил:
— Что?
— Доказательства вашего воровства. — уточнил Павел Викторович, потрясывая в воздухе пачкой с рукописями, которые выхватил из рук Олега.
— А. Понятно. Что именно мной украдено: бумага, чернила, вдохновение, а может быть всё вместе? — начинал злиться Мечталов.
— Прекратите, вы великолепно всё понимаете.
— Нет, понятия не имею, о чём вы. — состроил на лице гримасу удивления Олег.
— Офицер! — громко обратился Честнов к роботу, сам же выглядел так, будто уже одержал победу над своим оппонентом, отпраздновать, которую, мешает всего лишь какая-то формальность. — Будьте так добры, озвучить нам наконец обвинения, выдвинутые против нашего собеседника.
— Возможные обвинения могут быть связаны с хищением интеллектуальной собственности у одной из компаний, занятой производством сценариев для развлекательных сюжетов искусственной реальности. В данный момент обвинитель просит приостановить расследования до уточнений, которые будут сделаны в ближайшие часы.
— Отлично! — воскликнул Олег, наблюдавший, как лицо Павла Викторовича мрачнело. — Я хочу немедленно отсюда уйти.
— Успеете! — тут же осёк начавшего было вставать Олега следователь.
— Если меня ни в чём не обвиняют...
— Пока не обвиняют. — перебил Честнов. — А учитывая, что вы сегодня попытались оказать сопротивление при задержании...
— Ага, лёжа в кровати. — в свою очередь, перебил майора Мечталов, немного повысив голос.
— Как вы хотели препятствовать уже не кому неинтересно, важно, что была попытка сделать это, которую наши сотрудники вовремя прсекли.
— Сотрудники? С каких это пор роботы стали считаться сотрудниками?
— Я неверно выразился, разумеется, это был механизированный комплекс по защите правопорядка.
— Скорее беспорядка, который эти электронные болваны оставили в моём доме после обыска.
— Вы могли бы не допустить этого, своевременно ответив на запросы, которые вам посылались неоднократно. — сказал Честнов, после чего получил от робота-секретаря сообщение, что Мечталов не прочитал ни единого сообщения с запросоми, которые ему направлялись.
— Я не получал ни одного письма от государственных инстанций, хотя бывает, некоторые мои читатели иногда мне пишут.
— У вас нет ни единого письма от других людей… постойте… — начал было говорить Честнов, но потом осекся, вспоминая, что письма могут приходить не только в общегосударственной информационной системе, но и на обычной бумаге. — Вы что? Не читаете электронных писем?
— Нет.
— Но как же тогда вы получаете уведомления?
— Последнее моё электронное письмо было отправлено много лет назад с требованием пересылать мне уведомления обычной почтой, согласно закона. Через год пришло обычное письмо, на бумаге, об удовлетворении моих требований. Больше я писем от госорганов не получал.
Полицейский, удивлённый неожиданным для него поворотом, хотел было уточнить у Мечталова об этих обычных письмах, как получил от робота очередное сообщение о коллизии в законах, когда человек имеет право требовать обычных писем, но все государственные информационные системы уже давно отказались от подобного, сокращая тем самым финансовые издержки.
— Понятно. — одним лишь словом, смог выразить Честнов своё разочарование. — Но это же очень неудобно. — пытаясь развить тему, продолжил полицейский.
— Зато уже никакой взлом или другие шалости бандитских группировок не смогут оспорить то, что существует на бумаге с гербовой печатью.
Возражать Павлу Викторовичу, было уже нечего. Он лишь пожал плечами. На миг ему даже показалось, что Мечталов действительно поступил правильно, используя древнюю бумагу и старый способ обмена письмами. Но представив себе, как с такими документами можно жить в современном обществе, заключил для себя, что всё это сплошная чушь.
— А как же тогда с этим быть? — вновь потряс бумагами в воздухе Честнов, будто не собираясь сдаваться. — Что это вообще такое, кстати?
— Вы же сказали, что это доказательство моей вины. — вернул полицейскому Олег.
— Доказательство, да, но по существу, что это?
— Не написано, а не дописано. Один из моих рассказов, хотя больше идея, чем что-то завершённое. Видимо, кто-то из гостивших у меня спёр рукопись, выложил текст на какой-нибудь ресурс в глобальной сети, чтобы машинный генератор это всё завершил. Дальше, не знаю, кто-то увидел в этом что-то похожее, передал на анализ компьютеру-юристу, ну а тот, увидев мой стиль, решил перестраховаться и выдвинуть обвинения. Хотя рассказ так себе, он в принципе не имеет какого-то чёткого окончания. Так, в основном сборник мыслей, связанных какой-то одной нитью.
— У… — сказал Честнов на откровения Олега, погрузившись в чтение рукописи. И закончив читать, высказался: — Так интересно, рукописный текст, такое прочитать надо потрудиться.
— Да, представляете, сто лет назад людей буквально заставляли писать всё от руки, чтобы не потерять навык. Сейчас лишь единицы пишут на бумаге. Автоматизация уничтожила многие людские навыки. — закончил Мечталов.

По настоянию робота-секретаря, Олега больше не стали задерживать. Не оказалось законных оснований. Но Честнов, заинтересовавшись столь необычным человеком, вызвался проводить того домой. Тем более надо было разблокировать домашний компьютер Олега. Вначале шли молча. Пройдя несколько кварталов, Павел Викторович посетовать на отсутствие транспорта. На это Олег удивлённо уточнил, что до его дома всего-то рукой подать. Затем рассказал, как он ежедневно прогуливается раз в пять дальше, чем они собирались пройти.
По пути майор обратил внимание на уличного музыканта, который бренчал что-то на гитаре, облокотившись на фасад старого здания. Честнову так понравилась игра незнакомца, что он замедлил шаг, вслушиваясь в каждый издаваемый звук. Он был поражён звучанием живой музыки, удивлён тем, что человек, перебирая струны, может создавать настолько красивую мелодию, которая словно магнит, притягивала всё внимание полицейского.
— Это Гоша, местный музыкант, призывает собутыльников. Сейчас кого-нибудь, типа тебя, подцепит и начнёт требовать выпивки в обмен на продолжение концерта. — прокомментировал Олег, заметив, как поражён мелодичной игрой гитары Павел Викторович.
— Ладно, идём. Не каждый день на улице музыканта встретишь, — сказал Честнов, сам же задумался над тем, как часто он оказывался на подобных улицах, и не найдя ответа, отбросил эти мысли.
— Да мы уже почти пришли, — показывая на старинный фасад здания, сказал Олег.
Осознав, что перед ним действительно дом Мечталова, Павел Викторович на мгновение смутился. Утром они с группой захвата подъезжали со двора, видимо, из-за этого он сейчас не сразу сориентировался. Пришлось идти вслед за Олегом. Дверь в квартиру оказалась приоткрыта. Вновь оказавшись в жилище писателя, Павел Викторович попытался привести бытовой компьютер в чувство, но все попытки полицейского оказались тщетны. Тогда, связавшись с коллегами, Честнов выяснил, что теперь только в управлении района им смогут помочь с разблокировкой. Компьютер оказался старый, не полностью интегрированный в городскую систему управления.
— Что-то не работает. — сдавшись на милость обстоятельств, заявил майор.
— Да, это старое, даже очень старое здание, вся бытовая электроника устарела ещё в прошлом веке, но работает исправно. — объяснил Олег. — Надо до Госцентра дойти, у них есть коды разблокировок на такие дома.
Вновь они оба шли по улицам старейших кварталов города. Честнов, всё ещё удивляющийся происходящему на улицах, постоянно пытался где-нибудь задержаться. То рядом с кафе, где поэты декламировали свои стихи. То просто на улице, слушая местных музыкантов, играющих, кто вместе, кто поодиночке.
— Откуда, я имею в виду, почему здесь так много всего интересного? — пройдя очередного музыканта, играющего на барабанах, спросил Павел Викторович.
— Своего рода гетто для искусства. — начал объяснять Олег. — Когда-то, давно, так скажем, все развлечения создавали люди для людей. Потом появились машины, которые, как считали люди, могут размышлять, не хуже нас с тобой. Но на поверку оказалось, компьютер может лишь генерировать мириады вариантов того, что люди уже имели в своей истории. Потом это поставили на поток. Книги, фильмы, музыка, всё то, что благодарная публика потребляла, готовая выложить пару копеек, стали генерировать в гигантских объёмах автоматически. Особенно подобного искусства стало много, а качество ниже, когда выяснилось, что всё уже сгенерированное ранее можно повторять с небольшими изменениями. На этом фундаменте появились корпорации, которые сейчас конкурируют. Ну как конкурируют, скорее, делят по договорённости направления. Но, то, чем они не смогли управлять, так это человеческим чувством и желанием творить и изобретать. С той лишь оговоркой, что современным художникам невозможно заработать на пропитание своими творениями. А они, знаешь, эти творения, они куда менее отшлифованные и благозвучные, по сравнению с развлечениями, которые производят корпорации. И почему-то именно человеческое исполнение привлекает людей. Много здесь роботов заметил?
— Нет. — тут же ответил Павел Викторович, очень внимательно следя за нитью повествования Олега.
— Так сказать, зона свободная от робототехники, которую никому даже в голову не пришло здесь запрещать. — удовлетворённый ответом майора, продолжил Олег. — Всё дело в людях. Мы любим магию человеческих ошибок и неровностей, именно они создают тепло и уют, который невозможно получить в чётком и ровном пространстве компьютеров и роботов. Да, корпорации тоже пытаются научить искусственный генератор допускать ошибки, но робот даже ошибки делает слишком правильно, вызывая людской смех или недоумение. Потому что вся эта электронная система всего лишь вершина, которую смогли достигнуть программисты, дальше, пока у машины не появится чувств, или, другими словами, пока не появится программист, способный объяснить вычислителю, что такое чувство, на его бинарном языке, человеческое искусство не исчезнет. Или, другими словами — никогда не исчезнет. Ведь машине невозможно сделать больно, в человеческом понимании этого чувства.
После окончания монолога Мечталова до Госцентра оба шли молча. Каждый размышлял по-своему, о своём, не желая делиться мыслями. Оказавшись у высокого здания, над крыльцом которого висела строгая вывеска «Государственный Центр Сопровождения», Честнов обогнал Олега и, оказавшись внутри, пользуясь своим знаком полицейского, уже через мгновение что-то доказывал роботу-клерку, который внимательно слушал Павла Викторовича. Закончив разговор, майор помахал рукой Олегу, направившись в его сторону.
— А ты говоришь, роботов нет, вот они, на службе у человеков. — подойдя к Мечталову, заключил Честнов. — всё решено, твой дом вновь подключили к системам.
— Только на это они и годны, роботы. — согласился Олег.
Выйдя из Госцентра, Павел Викторович спросил:
— Что ещё тут у вас есть интересного?
— Смотря чем интересоваться.
— Ну там, музыка или что-то подобное.
— Вечером, сегодня, будет выступать пару ребят в питейных заведениях, приходи, я проведу, я точно там буду… у меня там что-то вроде встречи с поклонниками. — сконфуженно закончил приглашение Мечталов.
Полицейский не стал ничего больше уточнять и, махнув Олегу на прощание рукой, ушёл. Вечером они оба вновь встретились в одном из многочисленных кафе, забитых людьми, предпочитающими живое выступление музыкантов. Честнов с большим восторгом и интересом внимал каждому звуку. Олег же, наблюдая за ним, придумал что-то простое. Некую мысль, которую сформулировал так: «Пока людям что-то нравится, они будут это слушать, смотреть, переживать. Если забрать у них это, они либо найдут способ вернуть понравившееся, либо найдут ещё что-то, что им обязательно окажется по нраву и будет пользоваться спросом. Искусство, как воздух, как еда, без них человек жить не может».

16 декабря 2025 года
18:14 SAMT

Вечно солнечная столица. Летом плечи обжигает лучами солнца. Невозможно жарко. Солнце слепит глаза, видно блики. На каждом углу чувствуешь запах плова или шашлыка вперемешку с пылью. Гул машин, разговоры прохожих на непонятно языке. Они будто что то тараторят себе под нос и смеются. Садясь в душный автобус, обязательно кто то тебя заденет, людей битком. Выйдя на любой автобусной остановке можно купить себе вкуснейшую шаурму в пристройке рядом. Тут не едят мороженное летом, здесь обязательной традицией, даже в +40, съесть горячий плов и запить горячущим чаем. Вы никогда не найдете плов похожий на местный в России. здесь он приготовлен как будто с любовью, с особенным вкусом. В центре города особенно красиво - огроменный пасятник великому полководцу, вокруг цветут деревья. Правда цветут они только в начале весны, тепло сюда приходит очень рано, еще в феврале цветет миндаль и урюк. Если вы никогда не пробовали зеленый урюк с солью - вам сюда. Это самое вкусное угощение в детстве, которое можео добыть самим, к тому же бесплатно. Если вы решите покататься на горке - это фатальная ошибка. Вас моментально ошпарит. Но на солнце и жару здесь никто не жалуется, даже когда плавятся светофоры, даже когда в салоне машины +60. Здесь солнце это часть культуры и залог хорошего настроения. В этом городе вы можете встретить как будто две цивиллизации. Новое надземное метро, огромные моллы, новые жк, совсем рядом со старыми мечетями, старым базаром, где каждая бабулька называет тебя "опа", то есть сестра. Люди здесь самые улыбчивые и добрые. Если в России ты будешь идти с улыбкой на лице и тебя примут за сумасшедшего, то здесь примут тебя за сумасшедшего если ты будешь идти угрюмо. Зимой здесь совсем нет снега, а если и есть, то буквально на следующий день все растает, даже снеговика не слепишь. Только здесь в феврале ты можешь ходить в футболке, а по улицам будет доноситься запах цветущего урюка. Конечно, есть и обратная сторона медали, но об этом не будем. В общем если вы хотите посетить теплый, исторический и одновременно новый город, с наивкуснейшей едой, с самыми добрыми людьми, вам однозначно сюда!

Алексею Леонову – первому в мире космонавту, вышедшему в открытый космос, посвящается…
“Шаг в бездну” (основано на рассказах А. Леонова)

Он шагнул в неизвестность, он шагнул в бесконечность,
В эту чёрную бездну, за которой лишь вечность.
И куда ни глянь – звёзды. Нет ни дна, ни предела.
Он шагнул в невесомость так бесстрашно и смело.
А под ним словно пропасть без конца и без края.
Никого, только звёзды смотрят вдаль, не мигая.
Тишина. Только сердце всё отчётливей бьётся.
Это смелое сердце, и оно не сдаётся.
Ослепительно солнце в чёрном бархате неба,
В неземной пустоте, где никто ещё не был.
И красиво, и страшно в этом мире без света,
И похожа на глобус голубая планета.
А цвета не похожи на наши земные.
Звёзды белые, красные и голубые…
И над нашей Землёй голубой виден пояс.
Уникален и неповторим этот космос.
Беспредельны цвета в этом мнимом покое,
Даже звёздное небо совсем не такое.
Все красоты Земли, световые явления
Он увидел впервые в свободном парении.
Он внизу видел рек серебристые ленты,
А корабль над ним словно больше планеты.
И тайга как ковёр, и дороги как нити…
Он всю нашу страну увидал на орбите!
В безвоздушном пространстве он парит, словно птица,
И полёт этот долго ему будет сниться.
Перейдёт на полотна, чтоб осталось на память –
Он был редкий художник – не отнять, не прибавить.
Из-под кисти выходят пейзажи Вселенной,
Он цвета передать смог почти достоверно.
И “Восход” как он есть, и себя на орбите…
Этот первый полёт… Сколько в нём пережито!
Как шагнул в неизвестность, как шагнул в бесконечность,
К немигающим звёздам, в молчаливую вечность,
Без начала и края, без конца и предела,
Как шагнул в эту пропасть неосознанно смело.
Он бы мог там погибнуть, он бы мог не вернуться.
Но он выжил и к бездне смог рукой прикоснуться.
Пролагая дорогу самым сильным и смелым,
Этот шаг во Вселенную он сделал первым.

"Ночной Петербург"

Мосты стрелой взметнулись вверх,
Как крылья исполинской птицы.
И городу опять не спится,
Он снова удивляет всех.
Он приглашает выйти нас
На городские мостовые,
Где в сумраке ночном застыли
Таинственные в этот час
Атланты, каменные львы,
И множество других созданий,
Старинные фасады зданий,
Где не были ни я, ни вы...
Иглой пронзает небосвод
Точеный шпиль Адмиралтейства,
И мост Дворцовый по соседству
Торжественно открыл пролет.
И бесконечное число
Огней вдоль улиц и проспектов.
И если нет дождя и ветра,
То в нем достаточно светло.
О, многоликий Петербург!
Сокровищница всех поэтов!
Во всех стихах, во всех сюжетах
Надежный стражник, верный друг.
Насквозь пропитанный дождем,
Окутанный какой-то тайной.
Загадочный, необычайный,
Совсем не тот, что виден днем.
Свет желтолицых фонарей
Вдоль переулков незнакомых,
И тень ложится на проемы
Закрытых окон и дверей.
Дворцы таинственно молчат,
Укрыв во тьме пустые залы.
Темнеют узкие каналы,
И кажется, что они спят.
Но стоит только обратить
В той тишине на них внимание,
Как жизни их воспоминания
Свою разматывают нить.
Здесь каждый дом, как человек,
Хранит историю блокады.
И вот стоишь ты с ними рядом
И время замедляет бег.
И стрелки движутся назад,
На довоенные страницы.
И прошлого столетия лица
Тебя уносят в Петроград.
Туда, за грань прошедших лет,
В исчезнувшее государство.
Фасадов сложное убранство
Сотрет черту, которой нет...
...Я возвращаюсь на проспект,
По набережной, средь прохожих,
Из мира прошлого, и все же
Здесь в каждом камне его след.
И тень давно минувших дней
Отбрасывает Медный Всадник.
Я просто петербургский странник
Среди его ночных огней...

"Параллели"

В чашке кофе Луна мороженым,
Ночь по улицам сонным шагает.
А ты смотришь так завороженно
И не знаешь, что я другая.
Ты придумал из всех возможных
Идеал с чертами модели.
Для меня это так ничтожно,
Я давно провела параллели.
Очаровывай, мне безразлично.
Допивай эту ночь в бокале.
Да, возможно ты необычный.
Для других. Для меня - едва ли.
Сигаретный дым скроет звезды.
Луна тоже ушла с экрана.
Намекнешь: "Уже слишком поздно."
А по мне - еще слишком рано.
Спящий город в объятиях Морфея.
Что-то есть в этих сонных дорогах.
В вечерах этих дымно-кофейных
Ты такой же - один из многих.
Мерным ритмом шаги разольются
По твоей дорогой квартире.
Параллели никак не сойдутся.
Оставайся в привычном мире.

1. "Дисс на Деда Мороза"

Здравствуй, Дедушка Морозик, борода из ватафак —
Скоро я тебя прикончу и засуну в катафалк,
Все твои меха и шубы отберу как контрафакт,
А твоих седых лошадок распродам на потроха,

Потому что мне ты снова ничего не подарил:
Ни игрушку, ни конфету, ни пожухлый мандарин
У меня давно нет бати, нету просто никого,
У меня есть только братик — он не родственник, а вор —

Мы живем с ним в нищем гетто, грустно прячемся в домах,
Дед Мороз, дружище, где ты, я же так тебя ждала
Каждый год под елкой плачу — проверяю раз в два дня —
Ничего; ты лживый ларчик, бородатый разводняк

Ну и всё, патлатый щеня — берегись, безликий жук
Я встаю на путь отмщенья — и из дома выхожу
Да, я свергну тебя с трона — ты теперь не Дед Мороз
Dead inside, морозный троллик, так, сосулька, dead нарост

Я сама тобою стану: буду радовать детей
Всех, кого ты бросил, старый, и забыл зимой в метель
Выхожу, встаю на лыжи: стылый смог; ненастный гул —
Я смогу дойти и выжить
Ты не смог
А я смогу

Буду им дарить цукаты, целовать им лоб во сне,
День за днем идти сквозь карту, рисовать тропу сквозь снег
Я сумею; справлюсь с дрожью; протяну сквозь вихрь нить
Я дойду, ведь кто-то должен
Кто-то должен

Их любить

2. "Я не одна"

Я не одна. Мосты перекрыли ямы.
Сердце — плакат, а надпись на нем — "Я/МЫ́".
Прочь, пустота, исчезни; прощай, my yummy —
Лед мой, прощай — пылай под поленьями.

Я — это все. Мы — зарево над Майами.
Схлынет январь, исчезнув за маем, и —
Будет рассвет. Отныне печаль моя не
Вырвет лучи — они неснимаемы.

___
* "Я/МЫ" — используется в составе лозунгов, выражающих солидарность/единение с чем-либо
** "my yummy" ("май ямми") — "мой милый"

3. "Сон"

И СНИЛС, и полис, и груды копий; уставы и горы дат...
Нам снился полюс... и руды копей; усталые города.

Здесь сканы доков, компы, экраны, и серверы, и порты...
Там скалы доков; там пыль, и краны, и северные порты.

Не телеком, а метель и кома, причалы и пелена —
Летели комом, летели комом; кричали и пели нам.

И офис спал... Мы не смертный город; не речь; не курганы тел...
Мы зов из скал... Мы несметный гомон.
Мы вечность.
Пурга.
Метель.

Брест встретил меня не парадным фасадом вокзала, а тяжелым, влажным воздухом, пропитанным запахом тополя и речной воды. Я приехал сюда не как турист, стремящийся отметить галочкой посещение мемориала, а скорее как паломник, движимый смутным чувством, которое трудно объяснить словами.

Я поселился в небольшой гостинице в центре, в доме с облупившейся штукатуркой и узкими окнами, выходящими во внутренний дворик. Здесь время текло иначе. Оно не бежало, а тяжело ворочалось, цепляясь за неровности брусчатки и вековые стены.

Утром я отправился в крепость. По дороге я шел пешком, через Советскую улицу, где пешеходов было больше, чем машин, и где каждый второй дом помнил шляхетскую спесь и польскую латынь. Дойдя до Тереспольских ворот, я остановился. Гигантская звезда в бетонном проеме смотрела на меня немигающим, суровым глазом. Внутри было тихо. Не той тишиной безлюдья, а той глубокой, гулкой тишиной, которая бывает в храме после того, как отзвучала служба.

Я медленно шел по аллеям, читал имена на плитах. Мне казалось, что даже птицы здесь не поют, а лишь шепчутся, боясь нарушить покой. Я остановился у знаменитого Холмских ворот, где кирпичная кладка была исполосована пулями и осколками. Каменная крошка под пальцами была шершавой и холодной. Закрыв глаза, я попытался представить то утро 41-го: оглушительный грохот, крики, запах гари, смешанный с утренней свежестью Буга. Но воображение рисовало лишь разрозненные картинки, и на смену им приходило ощущение абсолютной, нечеловеческой стойкости, застывшей в этих стенах.

После крепости я пошел к реке. Буг здесь кажется ленивым и спокойным. На том берегу — уже другая страна, другая жизнь. Я смотрел на проплывающие мимо белые облака, отражающиеся в воде, и думал о том, как много раз этот город менял свое имя, свою принадлежность, но оставался собой. Брест-Литовск, Брест-над-Бугом, Брест. Он стоял на границе, и граница эта всегда была не просто линией на карте, а местом встречи и столкновения миров, культур, судеб.

Вечером я забрел в старый парк рядом с железнодорожным вокзалом. Там играла музыка, кружились пары, смеялись дети. Из уличных кафе доносился аппетитный запах драников и шкварков. Это был Брест мирный, уютный, провинциальный, где жизнь течет размеренно и неспешно. Здесь не было той давящей монументальности, что в крепости. Здесь было тепло и по-человечески понятно.

Уезжал я на рассвете. Поезд медленно отходил от перрона, и в окне последний раз мелькнул силуэт вокзала, похожий на белоснежный дворец. Я увозил с собой странное чувство двойственности. В одном городе уживались непоколебимая твердыня воинского духа и тихая прелесть обычной жизни, трагедия, превратившая стены в камень, и надежда, что заставляет этот камень цвести по весне зеленью и сиренью.

Брест остался за спиной, но тяжелое, спокойное чувство прикосновения к чему-то подлинному осталось со мной. Как будто я заглянул в самую суть пограничья, где боль и величие, прошлое и настоящее срослись намертво, как пуля с кирпичом крепостной стены.

«ВЕНЕРА-13»

Здесь чертовски красиво. Здесь закаты отравлены
Желтым маревом диких бурь.
Я веду с этим миром затяжную, неравную,
Изнурительную борьбу.

Все барометры сдохли, светофильтры изъедены,
Передатчик опять зачах.
Ни о чем не жалея, я держусь до последнего –
Полминуты идут за час.

Здесь враждебная почва – до мельчайшего атома,
Здесь бушует кислотный шторм.
С этой страшной планеты, восхитительной, адовой,
Мне не вырваться ни за что.

Но хотя ни шурупа от меня не останется,
С общим хором я не сольюсь.
Я «Венера-13», я советская станция,
Ты ведь слышишь меня, Союз?

Разлетевшись на части мириадами беженцев,
Угольками в густой золе,
Ты ведь держишься тоже на жестокой, на бешеной,
На прекрасной своей Земле?

ДЕТИ СЕВЕРА

Дети Севера носят за поясом альпеншток.
Это выглядит лишним довеском, но если что –
Можно вбить в ледяную преграду, породу, кость.
Между весом и выживанием выбор прост.

Дети Севера входят без стука, поскольку стук
Оборачивается холодным ожогом рук.
Губы сомкнуты в тонкую линию, чтобы внутрь
Ничего не проникло. И этот обычай мудр.

Дети Севера смотрят с опаской на белый день.
Если вышел без шапки, то хоть капюшон надень.
А в подвале у них солонины на целый полк
И запас ячменя, и пшеницы, и прочих полб.

Мы сидим под оранжевым солнцем – почти наги,
На столе изобилие вишни и кураги.
По ладони бежит заблудившийся муравей –
Рыжеватый бродяга горячих лихих кровей.

Ничего нас с тобою как будто не выдает,
Но в синеющих венах по-прежнему снег да лед.
Сколько лет за плечами – тропических, жгучих лет,
А никак не оттает промерзший насквозь скелет.

ПИШИ

Пиши про штурмана в дальнем море, который с чертом накоротке. Пиши про Ричарда и про Молли, живущих в маленьком городке. Пиши про сумрачные трактиры, где бородатый пирует сброд. Пиши про линии и пунктиры, про перекресток долгот-широт. Плети катрены певучим слогом про вереск, жимолость, иван-чай. Многозначительным эпилогом свое творение увенчай. Щемящих ноток плесни в балладу – вихры, зеленка, воздушный змей. Но в нашу будничную баланду свое перо окунать не смей!

В мирах нездешних рисунок ясен: вот это голубь, вот это гриф. Юнец из самых наивных ясель легко укажет, кто прав, кто крив. Но в царстве тусклых многоэтажек у каждой крысы своя мораль, а значит, музу держи подальше, одежды белой не замарай. Ты жил, допустим, в суровых вайбах и видел лютую нищету. Но кто-то точно садился в «Майбах», имел копеечку на счету, не сдох в овраге, а тихо дожил до мягких кресел, больших наград. И вот поэтому ты не должен писать про всякий дворовый ад.

А есть иная еще загвоздка – в немирном небе гремит гроза, и общий омут расколот жестко на тех, кто против, и тех, кто за. Вокруг пылающей темы ратной, какой бы уголь ни ныл в груди, броди на цыпочках, аккуратно. А лучше вовсе и не броди. Донецк и Суджу не трогай всуе, поскольку нынче расклад таков, что наше время живописуя, в два счета можно нажить врагов. Давай-ка, милый, пиши, как прежде, свои сюжеты на три листа про флибустьера на побережье и неисхоженные места.

О сколько цензоров добровольных твердит, что я не туда суюсь! Молчи о жести, молчи о войнах, не вздумай что-нибудь про Союз, а то ведь можешь пополнить часом копилку страшных своих грехов... Но поздно ночью ко мне стучатся герои следующих стихов. Они являются в свежих ранах, плечо оттягивает калаш. Они являются в джинсах драных, прическа – форменный ералаш. У них глазища, душа да кости, в карманах ломаные гроши. Они без спроса приходят в гости и властно требуют – напиши.

Иначе небо на землю рухнет, иначе месяц живи без сна. И вот мы снова сидим на кухне, и нам не так уж она тесна. Глотает кофе, жует печенье, пока сгорает свеча дотла, неразговорчивый ополченец времен Изваринского котла. Перебирает косые фото, теряясь в утренней полумгле, худой подросток времен дефолта со ржавой ссадиной на скуле. И на гитаре бренчит недурно, хотя не это его конек, рыжебородый веселый штурман, зашедший тоже на огонек...

Посвящается моему родному городу Новороссийску

I
Год сорок третий. Высадка десанта.
Пронзает холод насквозь до костей.
Готовы в бой, не повернут обратно,
Почти три сотни боевых друзей.

Февраль жесток, а море беспощадно,
Видна береговая линия огня,
Нацелен враг жестоко, кровожадно,
Но не сдаётся Малая Земля.

Отбить любой ценой! Не сдаться!
Не уступить, хоть труден будет бой,
Плечом к плечу. Спина к спине. Держаться!
Освободить каждую часть земли родной!

Десант отважных в волнах черных моря
В условиях кромешной тьмы ночной,
Десант прославленных страны нашей героев
Шел отвлекающим, а стал вдруг основной.

"Она хоть и мала, но она наша.
Советская, родная нам земля" .
Война страшна, но русским враг не страшен,
Любой ценой отбить, сил не щадя.

"Горели камни и земля горела" ,
Две сотни двадцать пять кровавых дней.
Никто не сдастся под врага прицелом,
Но скорбь настигнет многих матерей.

Мы будем знать, что «смертоносного металла»
На каждого защитника Земли
Пришлось по данным больше килограмма,
Но даже так сломать нас не смогли.

Мы помним подвиг целого народа,
Мы благодарны прадедам за жизнь,
Каждой семьи войны коснулось горе,
Но в мире не найти родней Отчизн.

Давайте уважать, беречь друг друга,
Трудиться вместе, рядом, сообща.
И помнить трепетно, чья в этом есть заслуга,
Кто нашу Родину собою защищал.

II
День памяти и скорби найдем в календаре,
Когда перевернем июньскую страницу.
И в этот день запомнится дедам и детворе,
Как Немец перейдет черту и все границы.

Как подло и жестоко начнет встречать рассвет
Союз республик нерушимых и народных.
Семья, друзья, соседи прощаются навек,
Но встретятся потом за небосводом.

Как сердце матерей забьется в унисон
По всей стране от каждой новой вести.
И мрак накроет Родину на пятилетний сон,
Кошмар, который мы увидим вместе.

Мой город стал Героем, Героем стал мой дед,
Пройдя сквозь ад войны и жизни беды,
Но что смог пережить советский человек,
Ни с чем нам не сравнить цену Победы.

Пусть время топит боль, мы не забудем
Своих героев: дочек, сыновей,
Отцов, дедов, о каждом помнить будем,
Убитых горем вспомним матерей.

Нельзя сломить страну, чей дух единый,
Чьи ценности направлены на мир,
Чье мужество и мощь несокрушимы,
Мы Родину в обиду не дадим!

Статистику отметят в миллионах.
Погибших, раненных, пропавших всех,
Бессмертный полк пройдет во всех районах,
И оживут Герои страшных лет!

А нам сегодня важно жить достойно,
Любить друг друга, верить, помогать,
И относится к каждому спокойно,
Учиться слышать и учиться понимать!

III
Пройдут года. Пройдут десятилетья.
Но город наш встречать будет рассвет.
Проснётся кто-то в школу, на работу,
Решать задачи, находить ответ.

Наш город будет жить во благо,
Пусть будет ожидать его успех.
Пусть мир окутает как одеяло,
Гармония внутри согреет всех.

Новороссийцы обретут поддержку
В лице друг друга и своих родных.
И будем город свой беречь как прежде,
И память чтить годов былых.

Люблю тебя, родной и самый стойкий,
Любимый город, город наш герой!
Ты справишься со всем достойно, бойко,
А мы всегда останемся с тобой!

Кажется, море, что соль твоя бьётся в моём плече
Рваными ритмами водных стремительных баррикад -
Это ли всё называет бессмертьем старик Кащей,
Это ль стократно теряешь в неистовом беге МКАД?
Слышишь? Во мне дышит море. Не спрашивай, друг, зачем.

Если взбирается пена по каждому позвонку,
Чайки врываются в хриплый привычный вороний крик,
И неожиданно хочется в тёплом песке уснуть,
Что омывается медью кровавых очей зари,
То ты потерян для берега.
Море виной тому.

*****
Паутинки трещат по швам,
Хлещет ноги лесной ивняк.
Здесь теряются и слова, и
То, чем можно их заменять.

Лес - огромен, а ты - малыш,
Держишь бабушку за рукав
Да в небесную синь глядишь:
Вот в корзинку бы - облака

К обжигающей рыжине
Из лисичек, цветов, тряпья...
Лес - огромен. Ему взамен
Что оставишь, родной? Себя

За рубиновый ягод жар,
За дороги по волнам трав.
Где там бабушка? Добежать,
Ухватить еë за рукав,

Рассмеяться сосне - и вплавь,
Брызги солнца поймать в сачок,
И нащупать, найти слова.
Жадно, радостно,
Горячо.

*****

Края облаков тонки,
Заденет весна крылом -
И вырвется синий кит
На серый небесный склон.

Могучим, шальным хвостом
Метели смахнет в овраг,
Сугробы прогонит вон,
Разбудит и птиц, чудак,

Да песню тебе споёт
Про зимний суровый плен.
Киты абсолютно всё
Способны преодолеть -

И ты выходи во двор.
Шагай в лабиринты луж,
И сердце в тепле умой.
Кому же ещё? Кому

Смотреть на небес шелка,
На чай приглашать апрель
И синим китам - махать?
Смелее лети.
Смелей.

Она смотрит на телефон уже десять минут. Фотография вчерашняя: Ксюша в новой кофейне, с чашкой и какой-то книгой на английском. Улыбается. Светлые волосы убраны в хвост, глаза блестят — не от вспышки, а по-настоящему. Мама увеличивает фото, рассматривает лицо дочери и не узнаёт в нём ту девочку, которая уезжала три года назад.

— Смотри, — говорит она отцу, протягивая телефон. — Совсем взрослая.

Отец только кивает. Он всегда меньше переживал. А она помнит всё.

Помнит, как Ксюша в восемнадцать лет сказала: «Я уезжаю в Москву». Не спросила, не попросила совета — сказала. Чемодан собирала сама, даже не разрешила помогать. Тогда мама обиделась. Казалось, что дочь отталкивает, спешит избавиться от их дома, от их маленького города. Она плакала в ванной, чтобы не видела.

А потом были звонки. Первый — растерянный: «Мама, здесь всё дорого, я не рассчитала». Мама тогда перевела все свои сбережения, даже не думая. Второй — уставший: «Я ничего не успеваю, у меня три дедлайна». Третий — счастливый: «Мама, я сдала сессию на пять!»

Она помнит, как летела в Москву на первое сентября на втором курсе, хотя Ксюша говорила, что не надо. Стояла у корпуса университета, смотрела, как дочь выходит после пар. Ксюша шла быстро, с кем-то говорила по телефону, что-то отмечала в телефоне, а потом увидела её и — на секунду стала той девчонкой, которая боялась грозы и просила почитать на ночь. Обняла так крепко, что мама почувствовала: всё правильно. Она там, где ей нужно быть.

Сейчас мама редко звонит первой — боится отвлечь. Ксюша сама выходит на связь, когда может. Присылает фотографии из библиотек, из парков, из новых мест, которые открывает. Рассказывает про красный диплом, про практику, про преподавателей, которые хвалят. Никогда не жалуется. Только иногда в голосе проскальзывает усталость, и мама тогда говорит: «Приезжай, я пирогов напеку». И Ксюша смеётся и отвечает: «Ма, я отличница, у меня всё под контролем».

Мама знает, что это неправда. Что контроль — это только видимость, что дочь тоже устаёт, тоже плачет в подушку, тоже боится не справиться. Но она гордится тем, что Ксюша никогда не показывает этого ей. Не потому что не доверяет, а потому что не хочет её волновать. И это, наверное, самое взрослое, что в ней есть.

Она верит в свою дочь. Всегда верила. Но сейчас, глядя на фотографию, где Ксюша сидит в московской кофейне с книгой и улыбается, мама думает: «Я не просто верю. Я ею восхищаюсь».

И набирает сообщение. Короткое. Чтобы не отвлекать.

«Ксюш, я люблю тебя. Позвони, когда будет время».

А потом убирает телефон и улыбается. Её девочка живёт свою жизнь. И у неё это прекрасно получается.

Уфимский вокзал встретил запахом горячего асфальта и сдобы из ларька — здесь пекут тройные слоенки с маком, от которых полдня не отлипают зубы, но остановиться невозможно.
Из такси видно, как город карабкается в гору: пятиэтажки цепляются за склоны, а внизу Белая разлилась так широко, что другого берега почти не разглядеть. Водитель крутит баранку и материт трамваи — уфимские трамваи ходят медленно и громко, со скрежетом на поворотах, будто жалуются на жизнь.
На Центральном рынке бабушки продают чак-чак, липкий и желтый, и кумыс в пластиковых бутылках. От кумыса пахнет степью и слегка козой, но местные говорят, что самый правильный — только здесь, дальше уже не тот.
Главное чувство — что город огромный. Он не помещается в голову, растекается по холмам, уходит вниз к реке и снова лезет вверх. К вечеру ноги гудят, а в голове путаница: где была эта мечеть с бирюзовыми минаретами? И как я снова вышел к этому памятнику с копьем?
Уфа не отпускает до последнего. Даже в поезде, когда колеса стучат "Уфа-Москва, Уфа-Москва", во рту еще чувствуется привкус сладкого чая из пиалы, а в носу — легкий запах пыли и меда.

***
Смотрю с порога я на дальние поля.
Витают в воздухе незримого границы.
Когда вздыхаешь ты – качается земля,
Когда смеёшься – солнце над крыльцом искрится.

Дорога белая ведёт в твой дальний дом,
Но не найти её никак в земной юдоли.
Я забываюсь вновь одним и тем же сном,
Где то ли оклик, то ли вздох, виденье то ли.

Вновь просыпаюсь я – и рвётся эта нить,
И вновь иду искать, не ведая итога.
Услышь мой зов, навстречу путь свой протяни,
Даль одолей, тепла лучом коснись порога.

Смотрю отсюда я на дальние поля.
Витают в воздухе незримого границы.
Когда вздыхаешь ты – качается земля,
Когда смеёшься – солнце над крыльцом искрится.

***
А где бы ни был ты – сюда вернись,
И из последних сил, и налегке –
По старой лесенке – да сверху вниз,
Где тёплый свет горит, да ключ в замке.

Где был, рассказывай, да не спеши –
Как соберутся все, поспеет чай,
А много ль надо ли да для души –
Тоска б развеялась, ушла печаль.

Так вечер короток, а завтра в путь,
И лишь одна звезда в ночи горит,
Но время есть у нас ещё чуть-чуть,
Чтоб несказанное договорить.

***
Расстаёмся ненадолго –
До снегов грядущих только,
До луча, до птичьей трели,
До зелёного листа,

Мы, обняв, рукой помашем,
Поведут дороги дальше,
Разойдутся, разбегутся,
И закружит суета,

Но мы помним, но мы знаем –
Что-то важное теряем,
Если сердце загрустило
И глаза не видят глаз,

То метель метёт, кружится,
То капель в окно стучится,
А я думаю о том же –
Как хочу я видеть вас,

И поэтому как только
Голос песенки негромкой
Нас окликнет и напомнит:
Невозможно больше ждать –

Чудо тихое случится,
Сердце к сердцу устремится,
Мы дороги к новой встрече
Вместе будем пролагать.

Расстаёмся ненадолго,
Расстаёмся ненадолго…

«Дети-герои»
Герои победы Второй мировой
У нас ведь не только солдаты,
В тылу, на войне, на передовой
Сражались простые ребята.

Володя Дубинин был очень хитер,
Для немцев как Ваня Сусанин,
Впоследствии стал он еще и сапер,
Но миной смертельно был ранен.

А Зина Портнова в разведке была,
Травила проклятых фашистов,
Соседка тогда ее немцам сдала,
Пытать ее стали нацисты.

Хотели те знать, где найти партизан,
Но гордо девчонка молчала,
И нет, не сдала она однополчан,
Под утро ее расстреляли…

И это лишь двое из многих ребят,
Отдавших за Родину жизни,
Совсем еще юных, но смелых орлят,
Героев Великой Отчизны!

«Вдохновляющая осень»

Вот и осень пришла
В каждый крохотный двор,
Всю листву собрала
В ярко-желтый узор.

Видно птиц косяки,
Вдаль летящих на юг,
Вверх дымят костерки,
Весь уж выкошен луг.

Вечера все темней
В свете лампы огня,
Волшебство этих дней
Вдохновляет меня!

«Учитель родного (русского) языка»

Вы ведете нас нежной рукой
По тернистой дороге познания,
Только снится Вам в жизни покой,
Педагог - это Ваше призвание!

Ежедневно, с утра, день за днем,
Выполняете уйму работы,
Гранит знаний мы с Вами грызем
Среди этого круговорота…

Морфология, синтаксис, речь,
Много книг на уроках читаем,
Вы умеете в тему вовлечь,
На контрольных мы «пять» получаем.

Русский стал наш любимый предмет,
Вы привили к нему уваженье,
Наш учитель - для нас яркий свет,
Обожаем Вас мы без сомненья!

Тайна

Я рисую твоё имя на снегу.
Ты во сне пришла ко мне случайно.
Никому сказать об этом
не могу.
Я тебя придумал сам,
но это тайна.

Тайна глаз твоих и
шёлковых волос,
Тайна голоса,что так
звучал печально.
Удержать тебя во сне
не удалось,
Ты ушла одна в рассвет,
но это тайна.

Я хочу твою тайну разгадать,
Но зачем ты хочешь мне присниться?
О тебе осталось мне мечтать
Пока сон не тает на моих ресницах.

Я с утра проснулся,рано,
сам не свой
И,что делал-делал,
Это машинально...
Я весь день пытаюсь вспомнить облик твой.
Только имя помню я,
но это тайна.

Я читаю твоё имя
на снегу.
Май придёт и снег расстает...
Так банально.
Образ твой я для себя приберегу
Я узнал тебя во сне
Но это -тайна.

В мире разных судеб

Не знаю, что произошло:
За расставанием нету встречи.
Любовь и счастье - всё ушло,
А скоро будет жизни вечер.

И телефон мой не звонит,
И "смс" не принимает.
"Люблю"- никто не говорит,
Никто меня не обнимает.

"А продолжения не будет"-
Мне скажешь, нервы теребя.
И снова в слякоть серых будней
Я ухожу,где нет тебя.

Мы снова в мире разных судеб,
Ну как мне объяснить вам всем,
Что больше ничего не будет,
Что мы расстались на совсем.

Теперь стихи я не пишу,
Мне рифмы про любовь не надо.
К тебе на встречу не спешу,
Лишь только провожаю взглядом.

Ко мне ты тоже не придёшь,
Не захлестнёт любовь волною,
Тебя, ушедшую в тот дождь,
Разочарованную мною.

"А больше ничего не будет"-
Мне скажешь, нервы теребя.
И снова в слякоть серых будней
Я ухожу,где нет тебя.

Мы снова в мире разных судеб,
Ну как мне объяснить вам всем,
Что "больше ничего не будет",
Что мы расстались на совсем.

Маячок

Заносило город снежной пылью,
Все дороги напрочь замело.
Ночью я,свои расправив крылья,
Прилетал смотреть в твоё окно.

Вихрь с вьюгой в танце закружился,
Белою стеной всё заслоня.
Я летел,но я с пути не сбился
Потому,что ты ждала меня.

Злобная метель в меня стреляла
Белой дробью,в крылья целясь мне.
Но любовь твоя меня спасала,
Маячком горя в твоём окне.

И напрасно ветер в окна бился,
Снежными веригами звеня.
Маячок в твоём окне светился
Потому,что любишь ты меня !

Ванька легко согласился поехать на дачу моих родителей, когда я намекнул, что там нас ожидает нечто интересное, тем более, не раз бывая в этом месте, он не увидел никакого подвоха или злого умысла в приглашении. Обычная поездка на лоно природы. Что тут такого? Да и то, что родители мои улетели в командировку на Алтай и через три дня должны вернуться, тоже знал и, видимо, рассчитывал на весёлое времяпровождение. Возможно, с девочками. Не стал его разочаровывать, просто загадочно улыбнулся и этого было достаточно, а учитывая, что неделю назад я вышел из больницы и чувствовал себя, как ни странно, прекрасно, о чём и сообщил родителям и даже настоял, чтобы они поехали, раз начальство просит, то Ванька оценил такую инициативу отдыха с моей стороны вполне закономерной и необходимой.
После больнички на жизнь смотришь немного другими глазами. По крайней мере, первое время. В памяти ещё свежи воспоминания о соседях по палате: кто-то лежит с торчащими из живота трубками, уходящими под кровать в банки, которые регулярно меняет медсестра, кто-то после операции неподвижен, словно бревно, лишний раз боясь пошевельнуться, а кто-то, наоборот, тщательно скрывая волнение, готовится к встрече с хирургом и его командой.
Капельницы, уколы, таблетки, перевязки, медсёстры, утренние обходы — это довольно своеобразная атмосфера, методично и упорно подводящая к тому, что теперь у тебя уйма свободного времени, и торопиться никуда не надо и срочные дела перестали быть срочными, канули в вечность, и можно просто спокойно полежать, ни о чём не думая. Поначалу да, действует угнетающе, а потом как-то привыкаешь и начинаешь относиться философски.
***
За окном полночь, мы сидим друг против друга и молчим. Снаружи темно, но не настолько, чтобы невозможно было разглядеть детали, ставшие давно привычными: соседский дом, чёрным, слегка размытым, будто вырезанным из бумаги силуэтом, нависает огромным двухэтажным монстром, туманной вуалью тянутся звёзды по небу, луна серебрит дорожку в саду после короткого летнего дождя, но делает это локально: чуть сдвинешь угол зрения и её уже не видно. Запах свежести непрошенной гостьей пробивается сквозь неплотно закрытую форточку. Тихо.
Стол, разделяющий нас, напоминает границу, которую я перешёл давно, а Ванька — только что. Разумеется, не без моей помощи, да и то ненадолго: всего лишь на час. Думаю, хватит.
Света нет, лампочки потухли сразу же как только поменялась реальность. Так и должно быть; заранее приготовленные две свечи на столе в старинном подсвечнике загорелись сами, без моего вмешательства. Ванька не из пугливых, мы дружим с детства и не такое видели, но сейчас всё по-другому, хотя он этого пока не понимает. Считает происходящее каким-то розыгрышем.
Ухмыляется.
— Неплохо и очень даже. А где дево…
— Привет, Ваньша!
Вибрация продольных волн ощущается моим подсознанием как сигнал, что переход завершён, вызов получен и девушка уже здесь. Пришла. Я своё обещание выполнил. Что будет дальше можно только предположить, хотя, зная характер Вероники, кое-какие нюансы и так понятны.
Ванька таращит глаза, открывает и закрывает рот, словно рыба, выброшенная на берег во время шторма. Явно в прострации — не ожидал встречи с бывшей.
Вероника стоит как живая и не скажешь, что перед тобой призрак. В том же чёрном брючном костюме в контрасте с белой блузкой, но без следов крови, и с лицом всё нормально: не перекошенное, не разбитое и не утыканное кусочками лобового стекла. Чистенькая, ухоженная, привлекательная, с модной причёской — именно такой и должна быть, в моём понимании, успешная владелица фирмы. Вероника — умничка, у неё талант по части торговли, а вкупе с врождённым шармом и плюс учёба в универе на экономическом, правда, на заочном, дали ей возможность подняться за весьма короткий срок. Так бы и дальше жизнь помаленьку двигалась, если бы не эта дурацкая авария…
— Ваньша, почему тормоза не сработали? — смотрит на мужа в упор, не отводя глаз, она называет его так, когда злится, если он что-то напортачил или сделал по-другому. — Ты же накануне с автосервиса пригнал, сказал, что машина в порядке.
Ванька мямлит что-то невразумительное, мол, тормоза рабочие были, ему-то откуда знать, что случилось. Он до сих пор в шоке и отвечает на «автомате», не осознавая ситуации. Но до него вдруг доходит, что обстановка вокруг выглядит как-то странно: застывшая темнота за окном, свечи горят, а воск не плавится, тишина давит катком многотонным, лицо моё бледное, как простыня из-за того, что энергии много уходит на поддержание равновесия, да и Вероники здесь не должно быть, она мертва и давно лежит на кладбище.
Иллюзия, обман зрения, спектакль для двоих? Ванька переводит взгляд на меня, вскакивает, злобно шипит.
— Димыч, ты что вытворяешь? — быстро, однако, сообразил, ну да, парень он башковитый, иногда чересчур. — Балаган какой-то дешёвый… Веронику с того света вытащил… медиум, мать твою…
— Не мельтеши, Ваньша, сядь, — Вероника начинает догадываться или знает что-то и просто ищет подтверждения. — Это я попросила устроить встречу. Хочу прояснить пару моментов.
На лице Ваньки бледной тенью мелькнула и исчезла смесь недоумения и страха. Мы заметили, и Вероника улыбнулась как-то кровожадно и цинично. Никогда раньше такого выражения у неё не видел. Видимо, здешняя среда убивает внутренние препоны, ломает правила, заменяя своими.
***
Вероника, наверное, уже сложила дважды два, хотя подтверждения пока не было: не пойман — не вор. Ваньку она любила, несмотря ни на что, с пятого класса бегала за ним, на меня ноль внимания сколько ни старался. Добегалась… женила на себе в конце концов. К этому времени они уже в универе учились. А мне куда деваться? Тоже поступил туда же… Нет, зла на Ваньку не держал, наоборот, когда они ушли на заочку из-за беременности Вероники, помогал как мог. Стал близким другом семьи, как ни смешно это звучит. Любовный треугольник для меня всегда был и будет чем-то противоестественным, с дурно пахнущими последствиями, тут либо «да» либо «нет». Зачем нужен такой статус-кво, если течёт из всех щелей.
Роды были неудачными: кесарево… но ребёнка спасти не удалось. Ванька после этого как с цепи сорвался: то пьяный в хлам, то на сутки-двое пропадёт куда-то, то любовь закрутит с первой встречной. Вот тогда я и предложил в бизнес пойти, типа фирму открыть, ведь, если полностью окунуться в дела, некогда будет самокопанием заниматься. Вероника с радостью ухватилась за такую возможность, тем более, с моей стороны полная поддержка была. Взяли кредит. Начинали с малого — «купи-продай», затем приподнялись, деньжата пошли. Разумеется, сразу более серьёзную фирму открыли. Ваньку за собой потянули, мне пришлось с ним немало повозиться, чтобы в чувство привести, некоторые его проделки даже скрыл, дабы перед Вероникой отмазать.
Я — однолюб, Ванька — нет, он по натуре своей не то, чтобы бабник, но мог запросто приударить за какой-нибудь девушкой. И главное, преподносил это так, будто не он, а она сама бросилась ему в объятья. Плести замысловатые узоры из слов Ванька был ещё тот спец. Вероника закрывала глаза, надеясь, что перебесится и станет примерным семьянином, а дети привяжут крепче всякой верёвки.
Не получилось.
Я видел, как он всё больше отдалялся от Вероники, уже внаглую интрижку на работе завёл с новенькой. Меня совсем перестал слушать, чуть ли не матом посылал. С одной стороны, понять можно: неудачные роды, бытовые неурядицы, да и место в фирме, как он считал, дали не по его умственным способностям, — менеджер по логистике, а по-простому, экспедитор, то есть чаще за рулём, чем в офисе, но с другой стороны, если хочешь большего, учись, не бросай учёбу, внимательно относись к делу, к людям, прояви себя. Не зря же говорят: «под лежачий камень вода не течёт». Но нет, обиделся на всё и вся. Вроде взрослый, а вёл себя, словно маленький в песочнице.
Иногда казалось, что он завидует мне как второму лицу фирмы, Веронике — как успешному руководителю.
В то утро, когда случилась авария, надо было ехать в Москву заключать сделку и весьма выгодную. Вероника пришла раздражённая, вид такой, попадись кто под руку, закопает на месте не глядя — похоже, опять поругалась с Ванькой. Молча села в машину на заднее сиденье, а я — спереди, рядом с водителем. Ехать придётся часа три, за это время можно и успокоиться, и мысли в порядок привести.
Это произошло где-то на середине пути. Мы как раз говорили о сделке, и я собирался передать Веронике планшет, чтобы она ещё раз посмотрела договор, когда фура, едущая впереди, замигала правым поворотником. Конечно, внимание сразу привлекло.
— Валера, давай обгоняй, фура даёт добро, — не удержавшись, сказал я, хотя понимал, что нельзя так делать, водителю лучше знать, где и как вести машину.
Да, психологически неудобно: едешь за фурой, словно за высокой стеной, ничего толком не видно, поэтому хочется побыстрее обогнать. Вот, дёрнул же меня чёрт влезть…
Валера пошёл на обгон. То ли мы оба просмотрели знак пересечения со второстепенной дорогой, то ли заметили, но это не отложилось в памяти, пролетело мимо привычной фигурой, а как раз оно и сыграло основную роль. Будь я повнимательнее и поумнее, возможно, этого бы не случилось. Да и тормоза… никто не думал, что они подведут в такой момент.
По обеим сторонам дороги тянулись лесополосы и выскочившего мотоциклиста мы не сразу увидели, ещё и фура загораживала. Время ускорилось стремительно, до столкновения буквально секунды оставались, а учитывая, что обгон почти завершили, то встреча стала неизбежной. Я успел заметить ошалелые глаза этого доморощенного мальчишки байкера. И откуда такой придурок взялся? В деревне места мало что ли?
Наш водитель по тормозам, но машина никак не отреагировала, неслась, как угорелая. Он только успел крикнуть: «Тормоза…» и крутанул руль вправо.
Дальше смутно помню, отрывками. Повернуть на скорости, это стопроцентный кувырок и не один. Может, и обошлось бы ушибами и переломами, хотя кто его знает, да только в нас фура сразу въехала и отбросила в сторону, на обочину. Как мне потом рассказали, удар был такой, что машина кувыркалась до самой лесополосы и там врезалась в дерево. В живых лишь я один остался, естественно, весь в крови, руки-ноги зажало так, будто в мясорубку запихнули, обширное сотрясение мозга, глаз один потерял, гематомы, порезы. В общем, повезло, но я об этом не знал, от боли сознание тогда потерял.
Веронику похоронили на третий день: пока туда-сюда, то морг, где её по частям собирали — сильно помяло, то оформление документов, ритуальные услуги, кладбище и прочее. Да, всем этим Ванька занимался, я в коме был, как врач потом сказал, впал, когда в скорой везли.
Через месяц вернулся с того света. Что там было никому не стал рассказывать. Да и зачем? Всё равно не поверят. Особенно то, что касается Вероники. Ну да, видел её, разговаривал, с шофёром Валерой тоже беседовал. И просто так и о жизни. Всякого наслушался, народу в той реальности немало и истории у всех разные.
Не знаю как, но я стал видеть призраков после выхода из комы. Не сразу, понятное дело. Где-то на второй день, будучи уже в палате, проснувшись утром, заметил женщину у входной двери. Странный наряд: домашний махровый халат, тапочки на босу ногу и бигуди явно не подходили к больничной обстановке. То, что это призрак я не догадывался пока она не заговорила, заметив моё удивление. «Ну, наконец-то! Срочно позвони моей дочери, чтобы забрала меня отсюда, а то лежу в реанимации больше часа, и никто не подходит. Чего уставился? Да призрак я, призрак! Только ты один по всей округе видишь нас. Господь дал тебе дар, так что давай пошевеливайся. Сейчас номер продиктую…»
Я непроизвольно сглотнул: не каждый день у тебя просят помощи с потустороннего мира. «А вы кто?» «Актрисой была… да сплыла. В гримёрке вот сердечко прихватило, ладно скорую успели вызвать. Сразу в реанимацию, медсестра что-то вколола и ушла. Сначала нормально было, а потом тромб, сволочь, всё испортил. Жизнь закончилась…Ты, милок, не серчай, обращаться к тебе мы будем только в крайнем случае». Само собой, я позвонил, объяснил аккуратно, врачом представился. Короче говоря, сделал доброе дело. Хотя, как сказать… сообщить о смерти близкого человека, это тебе не пирожок съесть.
Да уж, с таким даром и цирка не надо.
А потом пришла Вероника… План, предложенный ею, мне не понравился, но что делать, если дело об аварии закрыли с формулировкой: «Превышение скорости при обгоне, приведшее к ДТП». В истинной причине копаться никто не стал: дальнобойщик упорно твердил, что он тут ни причём, мальчишка потерял дар речи и попал в психушку, я в коме, Вероника и шофёр погибли, машину в утиль. Ну и кто будет искать какие-то улики, если внешне картина ясна и понятна?!
Фирму возглавил Ванька, а «правой рукой» стала та самая новенькая, которая очень грамотно его окрутила.
***
— Ваня, я очень благодарен, что ты навещал меня в больнице и работать взял обратно на фирму, — сказано было искренне, от всей души, мужская дружба фундамент крепкий и нужно сильно постараться, чтобы его разрушить. — Но тормоза действительно кто-то испортил преднамеренно. И сделал это профессионально. Кто?
Вероника подхватила натиск, справедливо пологая, что лучше дожимать и дожимать, чем давать передышку.
— Ваньша, это ты в машинах разбираешься как никто другой, значит, подстава твоих рук дело. Признавайся!..
Некоторое время Ванька молчал, выдерживая паузу и нагнетая обстановку, затем неожиданно сел, улыбнулся и покрутил пальцем у виска.
— Вы оба чокнутые, в тот вечер я не был за рулём, малость выпил на работе с клиентом, поэтому машину забирала Катюха. Доехали нормально.
— Даже так! — голос Вероники налился торжеством, точно собака, взявшая след. — Решил руки не марать и состряпать себе алиби… И долго ты её готовил?
— Кого? — Ванька хитро прищурился, и я увидел, как в глубине души он напрягся.
— Пассию свою, Екатерину Долгушину, которая за неделю до этого устроилась к нам на работу. Думаешь, я не знаю, что у тебя с ней роман? — Вероника беззвучно похлопала в ладоши. — Браво! Ты так давно хотел присвоить фирму, что не погнушался убийством своей жены. Заодно и от Димки избавиться, да? Он же, если начнётся расследование, может о тебе многое рассказать…
А вот тут она права. Мне наша фирма нравится и есть некоторые задумки для увеличения потенциала товарооборота. И это легче сделать, когда все нити управления в твоих руках. Спешить не люблю: если гора не идёт к Магомету, то лучше подождать, пока она сама не придёт.
И опять тягостная пауза — без слов, обвинений и признаний. Вероника похоже, обдумывает как бы побольнее ещё ударить.
Пора заканчивать. Нужно подыграть, и я знаю как.
— Ваня, а может в автосервисе кто-то нахимичил? Бывает, что отвлёкся и пока то да сё, забыл какую-нибудь гайку закрутить. Или недокрутить.
— Бывает, — у него радостно заблестели глаза, — но доказать это трудно, машину, наверное, уже отправили под пресс.
Вероника с возмущением смотрит на меня: с чего вдруг я на попятую пошёл. Сделав знак ей приготовиться, чуть усилил ментальную волну, разворачивая остриём к Ваньке. Внедрить психоматрицу клиенту легче, когда настроение у него приподнятое. Над созданием такого слепка у Вероники я тренировался, будучи ещё в больнице, поэтому сейчас всё прошло быстро и гладко.
Это и был основной пункт в плане Вероники — контроль над мужем.
Ванька уткнулся головой в столешницу и тихо засопел. Спать он будет до утра, а будить его будет, скорее всего, Вероника. Две сущности в одном теле — это круто. Кто кого победит, вопрос, конечно, интересный.
В любом случае, учитывая темперамент Вероники, выяснение отношений, рано или поздно, приведёт к глубокому конфликту, и они будут вынуждены передать бразды правления мне, чтобы не погубить фирму.
Время, отведённое под встречу, заканчивалось. Вероника это почувствовала и прощально подняла руку: «Мы ещё увидимся?» «Разумеется, — ответил я, испытывая облегчение и горечь одновременно, было жаль Ваньку, даже не представлявшего через что ему предстояло пройти. — Ты же знаешь, я всегда рад нашим свиданиям…»
Темнота за окном пришла в движение, словно говоря, что она уже здесь — живая и осязаемая. Свечи потухли, точно ветерок, пролетая над ними, пропел прощальную колыбельную. Вероника стремительно обретала прозрачность. Ещё секунду-другую и она отправится в свой мир. А мне не мешало бы отдохнуть.
Будущее не так мрачно, как я думал.
Просто нужно дождаться своего часа…

Совершенно обыкновенный стул

Спускаясь всё ниже и ниже по винтовой железной лестнице, я начал соображать, что происходит что-то неладное. Спуск продолжался уже более часа, и конца-края ступеням не было видно. Я бы с удовольствием повернул обратно, но лестница была очень узкой, а сзади подпирали такие же горемыки. Да и ускориться вниз тоже не было возможности — впереди так же шли люди. Сколько их тут? Человек сто, не меньше. И зачем я согласился на этот непонятный психологический эксперимент? Хотя, видимо, я далеко не единственный болван. С другой стороны, обещали заплатить пять тысяч и решить личные проблемы.
На прошлой неделе поздно вечером зазвонил телефон. Я уж было подумал, что спам, как обычно. Но что-то заставило ответить. Приятный женский голос сообщил, что я выбран в качестве кандидата для некоего секретного психологического эксперимента. Честно признаться, думал, что ерунда какая-то. Но звонки повторялись каждый день с напоминанием не опоздать. Ладно, что уж теперь размышлять. Иду и иду. Единственный вопрос у меня в голове: «Как обратно подниматься?» Кстати, а что там с телефоном? Ну конечно, связи нет.
Через два часа борьбы с бесконечными ступенями, с больными коленями и жутким гулом в голове от раскатистого грохота обуви об железный настил, все подопытные наконец-то спустились в некий широкий коридор, больше напоминающий тоннель. Он освещался обычными лампами накаливания, даже без плафонов, свисавшими на проводах с периодичностью метра в полтора. Лампочки были тусклыми, но ввиду их достаточного количества тоннель освещался довольно неплохо. Кстати, я только сейчас задумался: а как освещалась лестница? Никакого источника света я не мог припомнить, но ведь было светло, и я видел своих попутчиков и рисунок ступеней. Странно.
Коридор оказался коротким, и вся наша ватага столпилась в конце, не зная, куда идти дальше. Я огляделся по сторонам, изучая спутников, и обратил внимание, что вокруг одни мужчины, причём разновозрастные — лет от двадцати до семидесяти. И тут, как будто бы из радиоприёмника, послышался мужской голос:
— Граждане, не толпимся, проходим каждый в свой кабинет.
И только я подумал, куда ж тут идти-то, как стена поднялась вверх, прямо как в старых приключенческих фильмах, и мы попали в новый коридор, больше напоминающий больницу или поликлинику. На потолке — лампы дневного света, светло-зелёные выкрашенные стены и много-много дверей по обе стороны коридора. На дверях висели добротные деревянные таблички, явно выполненные на заказ, на которых были выгравированы имена и фамилии.
— Проходим каждый в свой кабинет, — повторил голос.
Я огляделся повнимательнее, но никакого громкоговорителя не обнаружил, зато увидел свои имя и фамилию на ближайшей табличке. Так и было написано: «Михаил Порошин». Неужели они для каждого клиента отдельную табличку сделали? Это сколько же денег ушло? Народ потихоньку рассасывался по своим кабинетам. И всё происходило как-то молча. Нет, конечно, люди бубнили что-то себе под нос, скорей всего проявляя недовольство, но друг с другом совсем не разговаривали. Да и я тоже познакомиться ни с кем не успел.
Кабинет оказался довольно необычным. Размеров не понять, так как всё было во мраке. Единственным источником света был прожектор, который источал яркий свет откуда-то сверху на единственный в комнате совершенно обыкновенный стул, который мне показался очень неприятным.
— Я туда не сяду, — сказал я почему-то вслух.
— Сядешь, — ответил голос из радиоприёмника, — или будешь стоять здесь до посинения, у нас много времени.
На такую дерзость я решил молча покинуть дурацкое заведение, но дверь в коридор оказалась заперта.
— Откройте дверь, вы что творите? — моему возмущению не было предела.
В ответ — тишина. Я нервничал, но на стул не садился. Простояв истуканом с полчаса, попутно извергая гневности в адрес голоса из несуществующего радиоприёмника, я решил сесть на пол. И только моя пятая точка прикоснулась к бетонному покрытию, откуда ни возьмись на полу оказалась лужа ледяной воды. Я промочил джинсы, сразу замёрз и резко встал. Вода тут же исчезла, я даже наклонился и потрогал пол — сухо.
Но джинсы оставались мокрыми. Значит, не причудилось. Это радует. Я решил облокотиться на стену, но всё-таки перед этим пощупать её рукой. Боже, какая мерзость! В темноте я протянул руку в надежде найти что-то твёрдое, а наткнулся на какую-то липкую жижу, мгновенно слепившую мои пальцы. Я одёрнул кисть, подошёл к прожектору, чтобы разглядеть, во что это я там вляпался. Ничего. Совсем ничего. Совершенно чистая рука. Ерунда какая-то.
Простояв ещё минут десять чисто из принципа, я всё же решил прекратить сопротивление и сесть на злосчастный стул.
Лишь только я коснулся стула, всё резко превратилось в туман, и я оказался в детской кроватке. Маленький мальчик полутора лет, который сидит и играет какой-то драной мягкой игрушкой — то ли лисёнком, то ли бельчонком, не разобрать. Рядом за столом громко ругаются мужчина и женщина — это, похоже, мои мама и папа, я помню их по фотографиям. Мама кричит на папу, что тот ей наливает мало водки, по крайней мере, меньше, чем себе. Отец в ответ орёт, что мама съела все пельмени и у них теперь нечем закусывать. Я заплакал. Подошёл отец и отвесил мне тяжёлого подзатыльника, я заплакал ещё громче. Подошла мама и наорала на меня, чтобы я заткнулся. И тут в комнату зашла бабушка, ещё совсем не старая, молча взяла меня на руки и унесла к себе.
Я снова оказался в полутёмном кабинете, сидящим на самом обыкновенном стуле.
Точно, я вспомнил: раньше родители и бабушка жили в одном общежитии. Это потом бабушке со мной квартиру дали, когда родители у меня в пожаре погибли, а она взяла меня на воспитание, чтобы в детдом не забрали.
Но ведь бабуля мне всегда говорила, что мама и папа у меня были добрыми и меня очень сильно любили. А тут такое.
Я совсем не помню своих родителей, они погибли, когда мне и двух лет не было, и впечатления о них у меня сложились только из разговоров бабушки. А она про них говорила всегда исключительно хорошее. Бабуля у меня работала учительницей. Ужас какая строгая. Пока был маленький, мы с ней отлично ладили, а в подростковом возрасте я с ней регулярно ругался. Думал, что бабка меня не любит, что было бы гораздо лучше, если бы мама с папой были живы.
И снова туман, и мне уже пятнадцать лет, и я говорю бабушке какие-то гадости, что-то вроде того, что она меня взяла под опеку только чтобы квартиру получить, разворачиваюсь и иду на выход. Я помню этот момент: я тогда громко хлопнул дверью и шлялся в мороз до полуночи назло. Замёрз ужасно. Но сегодня перед тем, как с размаху брякнуть дверью, я обернулся и посмотрел на бабушку, а она, после всего, что я ей наговорил, тихонечко крестит меня перед выходом.
И снова я оказался на стуле под прожектором. И снова поток мыслей захлестнул меня. Так, значит, бабушка меня любила, и вовсе не из-за квартиры она опеку оформила. Надо будет завтра к ней заехать. Совсем тяжёлая стала, болеет постоянно. А когда я к ней последний раз заезжал? Полгода назад, наверное. И ведь не просит помощи, позвонит раз в неделю, справится о том, как у меня дела. И всё. А я и разговаривать-то с ней не умею. «Нормально, мол, дела. Некогда, потом перезвоню». И не перезваниваю, конечно. Ой, как стыдно-то. Напридумывал сам себе глупости всякие и сам же в них поверил.
Опять туман, и я уже в своей съёмной однушке на окраине Питера. Сижу на кухне, пью чай, собираясь на психологический эксперимент, за который мне обещали пять тысяч и решение всех проблем. Не понял. Я засунул руку в карман и достал пятитысячную купюру. Всё, что ли? Закончилось? Да уж. Неожиданно. И по лестнице вверх подниматься не надо. Я обдумывал две сцены из моего прошлого, которые мне показали жизнь совершенно с другой стороны. Поеду-ка я к бабушке. Чего до завтра тянуть!

Фельдшерица

— Всё, Васька, я, кажись, околеваю, беги за фельдшерицей, — бабушкин голос был слаб и больше напоминал стон.
Васька сперва даже не разобрал, что там бабуля лопочет.
— Что? — говорит. — Не понял.
— За фельдшерицей беги, — немного громче повторила бабушка, приподнявшись с кушетки. — Околеваю я.
Ваську аж передёрнуло. Миллион мыслей ворвались в его юную голову:
«Как это околевает? Как же без бабушки-то?» — думает.
Васька был совсем мальцом, лет шести от роду. Белобрысый паренёк без половины зубов во рту. Но дед всегда говорил, чтобы Васька не переживал, мол, обязательно новые вырастут. А Васька и не переживал.
— А что фельдшерице сказать? — надев стоптанные сандалии, спросил Васька.
— Что сказать? — бабушка задумалась. — Так и скажи, что бабушка околевает.
— А болит-то у тебя что? — не унимался заботливый внук.
— Да, кажется, всё болит. Иди уже, фельдшерица придёт, разберётся, что у меня болит, — бабушка начала нервничать, и её голос перешёл на хрип.
— Ладно, побежал я, ты только не околей без фельдшерицы-то, — Васька по деревне не ходил, всё бегом. Тем более бабушка заболела. До медпункта было километров пять, а может, и больше — он находился в соседней деревне. Ну, Васька и побежал.
— Куда бежишь, Василий? В продуктовый, что ли, бабка отправила? — окликнул паренька сосед дядя Миша, махающий топором на колке дров.
— Не, дядь Миш, в медпункт бегу, за фельдшерицей, бабушка околевает, — Васька остановился рассказать обстановку.
— Да ладно? — дядя Миша отложил топор и распрямился. — Вчера ж ещё носилась как угорелая. Ладно, Васька, беги, схожу я к ней.
Не успел Васька далеко от дяди Мишиного дома отбежать, как на пути повстречалась бабка Дуня — она как раз из магазина плелась. Это было понятно по большой тряпичной сумке в руках, из которой выглядывал кирпич пшеничного хлеба.
— Куда, Василий, торопишься? — бабка Дуня вся запыхалась, и разговор с мальчуганом начала больше для приличия.
— В медпункт, баба Дуня, бабушка околевает, — Васька отвечал совсем не запыхавшись, да и когда было запыхаться, пробежал-то не больше километра.
— Да как же? — затараторила Дуня. — Вчера же у вас в гостях сиживала, совсем здорова Полина была. Ладно, Вася, ты беги-беги. А я к ней загляну.
Василий бежал и думал: надо ли к деду на работу завернуть? Дед Ефим работал шофёром колхозного грузовика, гаражи находились немного не по пути, и, если к нему заворачивать, то это лишних три километра только в одну сторону. Дед был очень строгим и мог сильно заругаться, а то и ремень достать из штанов, если что не по-егонному происходит. Так до дорожной развилки в своих мыслях и добежал Васька, а как добежал, так и встал. Куда дальше, так и не решил: налево — в медпункт, или направо — к деду в колхозные гаражи.
«Всё-таки бабка велела к фельдшерице, а не к деду. Так и скажу ему, если ругаться вздумает», — твёрдо решил Василий.
До медпункта добрался уже быстро, но там, как назло, никого не оказалось. На двери висела табличка на верёвочке с надписью «На вызовах». Хорошо, что Васька уже читать умел — бабушка научила. Сидели вместе с ней на кухне, газеты районные читали. Ваське было позволено читать заголовки, а бабуля уж всё остальное читала.
— На вызовах, — вслух пробубнил Василий. — Где же мне теперь её искать?
И тут Вася не выдержал, заревел во всю глотку. Всё накопившееся вырвалось наружу с громким рёвом. Надо было сразу к деду бежать. Что есть сил помчался теперь Васютка в гараж к деду — бежит и ревет. Не заметил, как и километры промелькнули. Метнулся в колхозный гараж к деду, благо он был на месте, а сквозь слёзы и сказать ничего не может — только всхлипы одни и мычание непонятное. А за парнем толпа мужиков уже собралась. Знают шофёры Ваську, часто он в гараж к деду прибегает, а тут на тебе — весь в слезах пожаловал.
— Успокойся, Вася, на вот, воды попей, — дед протянул полную кружку воды. И правда, пока Васька пил, истеричные всхлипы почти закончились.
— Ну, говори, что случилось? — дед строго посмотрел на внука.
— Бабушка околевает, послала меня в медпункт за фельдшерицей, а её нет, на вызовах, где теперь её искать?
— Как это околевает? Утром же ещё всё нормально было, — дедушка очень заволновался. — Поехали к дому.
Дед взял Васю за руку и, сквозь расступившихся мужиков, направился к своему грузовику.
Мигом домчались до дома. Конечно, на машине — не пешком. Забегают дед с внуком в дом, а в горнице стол накрыт. Бабушка здоровехонькая у печи хлопочет. За столом дядя Миша, бабка Дуня и фельдшерица Нина Анатольевна.
Васька встал оторопев, а дед грозно крикнул:
— Что тут происходит? Я думал, что на похороны еду, а тут весёлое застолье.
— Успокойся, Ефим, — мягким голосом начала Нина Анатольевна, — я как раз недалеко от вашего дома на вызове была, у Беляевых, ребёночек у них приболел. А тут вижу в окно: Дуняша вприпрыжку скачет, вся встревоженная. Я вышла и выяснила, что Полина при смерти, ну мы с ней к вам и побежали. В дом зашли, а тут уже Миша руками машет, не знает, что с твоей супругой делать. А Полина твоя задыхается вся, уже почти без сознания. Еле-еле выяснила, что её шмель ужалил. Анафилактический шок, по-научному. Повезло, что затяжной характер имел. Да и хорошо, что у меня укол с собой нужный оказался. Так после укола моментом всё и прошло. А дальше Полина нас не отпустила, говорит, второй день рождения у неё сегодня. Стол накрыла.
— Это что ж получается, я зря бегал? — Васе стало очень обидно.
— Как же, Вася, ты, считай, бабушку и спас. Если б ты Дуню не встретил, то и я её встревоженности не заметила бы. Так что ты у нас герой, — улыбаясь, сказала Нина Анатольевна.
— Герой, — повторил дед и потрепал внука по загривку.
С тех пор в семье Филатовых седьмого августа отмечают второй день рождения Полины Семёновны с обязательным приглашением в гости дяди Миши, бабки Дуни и Нины Анатольевны. А внука-героя и деда Ефима приглашать не надо — они сами стол помогают накрывать.

Само совершенство

Говорит мне: "Подвинься…" и мой занимает стул,
принимает серьёзный вид, деловито пишет…
Я смотрю удивлённо: растрёпан, небрит, сутул,
не мальчишка давно и веса чуток излишек…
Как он только летает? Пропеллеры? Парашют?
Ничего не заметив, роняю: "Ты правда…Ангел?".
Он обиженно хмыкнув, сверяет с два-Гис маршрут,
улыбается нагло,
мол, примите под роспись, любите таким, как есть.
"Чаю будешь, Хранитель?". На время бросает гаджет.
(Неудачная шутка? Коварная чья-то месть?…
Ворошу варианты…). Он блинчик вареньем мажет.
Произносит: "Ты это, жалуйся, если что,
подсоблю, чем умею, приставлен к тебе за этим".
Умиляет донельзя его благосклонный тон –
снисходительное терпение к малолетним.

Не ругаться же с ним. Всё меньше гора конфет,
рядом ворох обёрток. Повторно наполнен чайник.
И чему удивляться, привыкшей к заботам мне,
"чудо в перьях" доверено небом едва ль случайно.
И теперь мы с ним рядом. И кто из нас кем храним?
Но когда мне дождливо, он молча умеет слушать.
Раскрывая с поломанной спицей узорный нимб,
бережёт, как зеницу и следом бредёт по лужам…

Смотри, ныряют синие стрижи

Смотри, ныряют синие стрижи
в малиновые сумерки заката…
а знаешь что, давай с тобой сбежим,
не пользуясь ни компасом, ни картой.
Маршрут пройдёт вдали от шумных трасс,
по улочкам приморских городишек,
где каждый двор, едва завидев нас,
в кулёк насыплет семечек и вишен.
На великах, попутками, пешком,
туда, где не видал никто Макара,
где речка серебристым ремешком
луга перехватила, где отары
несметные звенящих комаров
и хор лягушек круче чем Карузо,
кормить пятнистых бархатных коров
початками молочной кукурузы.
В посёлочке, заросшем лопухом
и маками по самую макушку,
за полцены во дворике глухом
на летней кухне снимем комнатушку.
Нас навестит с утра хозяйский кот,
презрительно прищурясь: «городские»?
И мы застрянем здесь на целый год,
и за него десяток добрый скинем.
Ромашково-люпиновый настой
вдыхать легко, любить светло и тихо,
ходить в простом и речью быть простой,
смотреть как солнца алая шутиха
с шипением касается воды,
и в домиках захлопывают ставни…
И хор цикад поёт алаверды
тебе и мне, и лету неустанно.

Сад небрежен

Сад небрежен как щёголь, слетевший с катушек,
от трёхдневной щетины травы у крыльца
до напившихся хмеля лимонниц и мушек,
и раздувшейся жабы в тени мокреца.
Он не помнит, что давеча стало причиной
для разгула стихии в безветренном дне,
кто оставил зарубку ножом перочинным
в сердцевине ракиты. Но радуясь мне,
улыбается сонно и смотрит украдкой,
как бреду, отводя паутины зрачок,
и воды зачерпнув из разваленной кадки,
наклоняюсь устало над грядкой. О чём
вспоминается саду в сентябрьской дымке,
когда лета ещё не простыл влажный след
и в высокой космее сверчки-невидимки
разливают по струнам немеркнущий свет?
И звучат, бередя до изнанки, озноба,
эти скрипки печали, печаль высоты.
Мы свидетели и соучастники оба
уходящей натуры – его красоты.

Лопнула перьевая
Подушка на небесах,
И полетели снежинки,
Запутались в волосах.

Румянец напал на щёки,
На брови спустился иней.
На многоэтажных окнах
Мороз рисует картины.

Укутала белая шуба
Земли незримую даль,
Зовёт за собою вьюгу,
Закручивает спираль.

Веселье, смешки и крики
Снуют из двора во двор.
Из снега прыгают блики,
На небо стремятся в дом,

Упасть на подушку снега,
Зажмурить крепко глаза,
Укрыться хрустальным пледом
И ожидать чудеса!

Бытовое

У меня продуктов сумка.
У меня карман перчаток.
У меня есть лень и скука.
Кукурузный есть початок.

У меня в ботинке камень,
А в другом вода из лужи.
У меня из глаза капля.
А кому всё это нужно?

У меня ключи из джинсов.
У меня для губ помада.
У меня коробка мыслей.
А кому всё это надо?

Распродажа! Всё по тридцать!
И редиска, и гирлянда.
Сигарета вот дымится,
Забирай её с плаката.

У меня тарелки, блюдца.
Блюдца бьются, аккуратно.
Надо бы переобуться,
Не продрогнуть мне бы надо.

Распродажа, всё по тридцать:
Чай рассыпчатый, ватрушка,
Нарисованные лица.
И кому всё это нужно?

***
Я жду цветения сирени
Как разрешения поведать
Тебе все тяготы, мученья
По твоим кругленьким коленям.

Мечтаю вспышкой средь подъездов
Возникнуть пред тобой внезапно
И разбудить меж ребер нежность,
Что не угаснет в каждом завтра.

Отправлю с веточкой сирени
Письмо без подписи в конверте:
Будь счастлива во все мгновенья,
Нежна, как лепестки вот эти.

Я жду сигнала от вселенной.
Я жду цветения сирени.
Я жду твоих прикосновений.
Я жду тебя, моё виденье.

Пчелка Майя
Светлана Андреевна в верхней одежде стояла в прихожей. Как обычно, она отказалась проходить, сказав, что по делу и на пять минут. Невестка Настя недоуменно доставала из пакета одну вещь за другой. Сын Саша, поздоровавшись с матерью, вызвал жену и воспользовавшись суетой, медленно отошел подальше и обреченно выглядывал на происходящее из безопасного расстояния. Внутри все сжалось и похолодело. С детства он знал – ничего хорошего не жди. Он попытался уйти вообще, но это было бы подлым бегством. Он ковырял кусочек обоев и хотел вспомнить, когда же их клеили.
- Это очень качественные вещи, - убеждала Светлана Андреевна. - Я даю вам гарантию. Поверьте – я знаю, о чем говорю. Копейка рубль бережет. Зачем вам какая-то там фирменная вещь из бутика, если можно купить в 10-100 раз дешевле? А потом еще и сестре отдашь. Тем более ребенку все равно.
- Кто это? – Настя рассматривала детскую кофточку с пчелкой.
- Как это «кто»? – возмущалась Светлана Андреевна. - Пчелка Майя. Нельзя не знать классику. Мы в свое время на польском смотрели. И ничего – понимали.
- Сейчас другие мультфильмы, - грустно сказала Настя.
- Вот в этом и беда! Дети смотрят все эти страшилища, и что из них потом вырастет? А еще хуже – дали телефон, на смотри. И те делают, что хотят.
- У нас не так, - Александр посчитал, что можно немного поддержать жену.
- Знаю я вас, - попыталась увидеть сына Светлана Андреевна, но тот опять вовремя исчез. - Знаю, как сейчас люди детей воспитывают. Только бы отцепиться.
- Можно подумать, ты с нами в парки ходила и книжки читала, - вырвалось у Саши, и он похолодел от ужаса.
- Был бы отец нормальным, я бы не работала как проклятая за всех, - мать сделала шаг к нему. – Между прочим, ваше семейное счастье – это тоже благодаря мне.
- Соне не с кем будет даже обсудить эту пчелку Майю, - Настя смотрела и что есть силы пыталась найти деликатное объяснение.
- Со мной можно обсудить, если что. Качественная вещь за версту чувствуется. Деньги уплачены. Все! Я свое дело сделала. А уж как вы доброту ответите – это уже ваше дело. Не нравится – можете выкинуть. Деньги же не ваши.
- Так никто не просил вас это делать, - Настя уже почти плакала.
- Чтобы проявлять заботу – просьба не нужна, - не унималась Светлана Андреевна. - Это естественное состояние человека. Между прочим! Но куда уж тебе это знать.
Настя достала из пакета какое-то полосатое желтое платье и нечаянно выдохнула:
- Это... Это что это?
- Зато практичное. Не один год можно проносить. Для детей все время надо что-то покупать. Как на дрожжах растут. Сядете в свои эти интернеты и жизни не видите. Поверь, голубушка, я лично вырастила двоих, я знаю, о чем говорю.
- Ну, это же насилие какое-то над ребенком. В этом возрасте радоваться жизни надо.
Светлана Андреевна, которая уже схватилась было за ручку двери, резко повернулась.
- Ишь что придумала! Все должны впахивать, корячиться, а ей жизни надо радоваться.
- Не мне, а Соне. Она же девочка!
- А потом она вырастет и попадет в реальный мир, - Светлана Андреевна не на шутку злилась на недальновидность невестки. - Поверь - не научишь с детства терпеть, потом еще хуже будет. И вообще – я же сказала – не нравится, можешь выкинуть. Вам всегда лишь бы насолить… Что ты, что твой отец: все делаете, как вам хочется! – добавила она и не дождавшись ответа, вышла, громко хлопнув дверью.
В коридоре повисла пауза. Настя машинально достала еще несколько вещей и вдруг заметила, что муж все-таки вышел в коридор и смотрит на нее.
- Ну, а что я могу сделать? – пожал плечами Саша.
- У меня было хорошее настроение, у меня были планы. А теперь меня всю колотит. В этом был план, да? Чтобы нагрянуть, принести все это барахло и найти повод накричать?
- Ну… Да… Ничего нового. Надо спокойно к этому относиться. Просто не обращать внимания. Она старается. Она из благих побуждений. Она ведь счастья нам желает.
- Спокойно?! Как?! Наш ребенок это носить не будет! – заявила Настя и кинула вещи на пол.
- Я понимаю, - ответил Саша, по-прежнему стоял немного поодаль.
- Это немыслимо. Я хочу ходить с ней по магазинам, выбирать, сравнивать. Как вообще можно кому-то объяснить, что вот это вот… красиво? – Настя достала детский комбинезон и развернула.
- Я понимаю, - соглашался Саша.
- Я это выкину, - Настя смело глянула на мужа.
- Не стоит, - Саша попытался улыбнуться. – Я лучше куда-нибудь все это засуну.
- Светлана Андреевна разрешила.
- Пусть лежит. Ну, понятно же – это такой ход. Бомба замедленного действия.
- Да, чтобы кинулись в ноги и начали благодарить. Ну, или чтобы вину почувствовать.
- Ты же все прекрасно понимаешь. Она же потом потребует сестре все отдать.
- У нее даже парня еще нет.
- Когда-нибудь да будет. А тут опа – уже готово приданное.
- Закинь подальше.
- Хорошо… Но…
- «Но»? – Настя внимательно посмотрела на мужа.
- Может, одну вещичку все-таки оставим? Хотя бы самую незначительную? Показать – ценим, мол.
- Да почему?! – в глазах у Насти стояли слезы и должны был вот-вот водопадами сорваться по щекам.
- Она столько всего сделала. Квартиру вот…
- Да что же это за доброта такая, за которую надо всю жизнь платить и молчать?
- Ей тяжело было. Она одна была.
- Может, потому что хотела? Что, Дмитрий Сергеевич вообще не участвовал в жизни?
- Участвовал, конечно.
- Она уже столько раз все это говорила, что это скорее похоже на какое-то зомбирование. Вон и ты тоже…
- Настя, ну… я-то причем? Давай не будем на ровном месте.
- Нет, ну это какое-то волшебство. Прийти, кинуть подарки, уйти, а мы тут готовы уже прирезать друг друга.
- Ну, не научилась она договариваться – что ж поделаешь. Как есть, - Саша развел руками и, выйдя на коридор, обреченно начал складывать вещи обратно в пакет и заметил кофточку. – А пчелка прикольная…
- И любить не научилась… Потому что все это - не любовь. Это что-то совсем другое…
Когда Саша попытался обнять жену, та разрыдалась и оттолкнув его, ушла в спальню. Саша стоял над пакетом и долго думал, потом положил в сторону кофточку с пчелкой и открыл антресоли. Они были все забиты другими пакетами. Он попытался уплотнить, но ничего не вышло. На руке стало сухо. Он поднял ее поближе и понял, что на пакетах откуда-то взялась пыль. Пришлось сходить за тряпкой и все протереть. И лишь тогда, Саша, вздохнув, пошел искать ключ от подвала.

Шлепанцы для мопса
Дмитрий Сергеевич, усталый мужчина под 60, инородно сидел в ярком, молодежном кафе, которых открывалось последнее время несметное множество – город становился туристической Меккой и все, не имея виз, старались сюда приехать. Периодически он ерзал на диванчике, но как не пытался устроиться, все было слишком далеко от его уютного, родного водительского сидения. Перед ним стояли три пустые чашки, а напротив сидела молоденькая пара. Дмитрий Сергеевич смотрел перед собой – вроде бы на них, но как-то не сильно их замечал: сначала были одни, потом другие – не важно, в общем. Куда важнее была искренность и горечь, которым некуда было деваться.
- Мы гуляли и мне не хотелось, чтобы эти мгновения не исчезали, - монотонно рассказывал Дмитрий Сергеевич. - Поначалу я еще вспоминал, что жена где-то на работе. Но у нее случился аврал и вернуться она должна была под утро. В конце концов, я же могу просто прогуляться с хорошим человеком? Вот просто так. Без всяких там… Всего…
- Да, почему нет? – отреагировал парень и Дмитрий Сергеевич от неожиданности вздрогнул.
- Ну, наверное, надо было предупредить жену? - засомневалась его спутница с какими-то – Дмитрий Сергеевич пригляделся, не веря своим глазам, - зеленоватыми волосами.
- Как? У нас тогда и телефонов не было.
- Как это? – не поняла зеленовласка.
- А вот так. В квартирах были, и то не у всех. По городу в будках были. А вот в кармане были только мелочь и носовой платок… Да и знакомство случайное получилось… Полгорода обошли. Почти как на выпускном. Говорили, говорили. О чем-то самом разном. По очереди. Сначала я, потом она. Она очень смешно удивлялась: у нее так вскидывались брови, и она искренне смотрела на меня: неужели? Такой искренности я больше никогда не видел.
Парень с девушкой еще какое-то время посидели, пошептались и наконец-то решились уйти.
- Мы пойдем. Извините, - сказал на прощание парень, а Дмитрий Сергеевич не понял, почему они извинились, но грустить стало как-то не очень комфортно – он огляделся и заметил, что в зале стало людей заметно меньше.
Вдруг напротив села официантка и, вздохнув, собиралась что-то сказать. Это было хорошим знаком.
- Начало светать, - продолжил Дмитрий Сергеевич. - Как бы надо уже и расходиться. А не хочется. И стоим друг напротив друга, и не знаем, что сказать.
- Это так мило, - официанта вдруг передумала сообщать, что кафе закрывается.
- А потом случилась пауза.
- Как в кино…
- Мы стояли близко-близко, я слышал ее дыхание, видел ее подергивание ресниц и не решился. Она отвернулась и побежала. А я, как какой-то горный козел, за ней.
- А дальше? – почему-то было любопытно узнать, чем же там в далеком прошлом без телефонов такое свидание могло закончиться.
- А дальше все. Мы бежали, бежали, а потом устали. «Я провожу» - сказал я и мы молча шли к ее дому.
- История так и не закончилась? - подытожила официанта и опять набрала в грудь воздуха.
- Закончилась, - вздохнул в ответ Дмитрий Сергеевич. – Еще как закончилась. Самым прозаичным образом.
- Как это?
- А дома меня ждала жена. Кто бы мог подумать, что именно сегодня был тот самый день, когда она единственный раз придет домой вовремя.
- Это закон такой. Мы, кстати, закрываемся, - успела сказать девушка.
- Да, да, понимаю. Я уже иду. Хорошее место. Жаль, очень рано закрываетесь. И вкусно у вас тут… Как дома.
Дмитрий Сергеевич побрел по улице и нечаянно обнаружил кафе, которое закрываться пока не собиралось. Это был очень хороший знак.
- Это, - Дмитрий Сергеевич ткнул пальцем в красивую картинку и пошел за столик к какой-то паре. – Я присяду, - спросил он.
- Да, конечно, - ответил ему молодой человек со странной челкой, а девушка с розовыми – надо же! – волосами ткнула его заметно в бок.
- И тут случился апокалипсис, - продолжил Дмитрий Сергеевич, потянув из трубочки, когда принесли его коктейль. – Ммм… Вкусненько. Только градусов маловато… Она смотрит на меня: где был?! А сама видит – я улыбаюсь, мне как-то хорошо и сказочно. И все равно. Немного, но все равно хорошо. Несанкционированно так сказать. Я ведь понимаю, что я ничего плохого не сделал. Правда ведь за мной. А она подтягивается ко мне и нюхает. А мне что – я ведь прав, алкоголя я тогда на дух не переносил. И тут она делает паузу и смотрит в глаза. А я понимаю: попал. «От тебя пахнет женщиной». Господи! Эти духи до сих пор я слышу. Легкие, незаметные! Мы же ночь гуляли – их не должно было быть вообще. Все должно выветриться. А она унюхала. И все. Я попал, - Дмитрий Сергеевич взял стакан и залпом выпил. – Вот, так лучше, - подытожил он. – Я ведь уже это потом подумал, что это она меня «на слабо» взяла – не мог запах быть таким долгим.
- Французские могут, - вдруг сказала розововласка.
- Какие французские? «Красная Москва» - в лучшем случае. А я решил быть честным. Правда ведь за мной. Ну, пусть будет запах другой и что? За мной же правда. Я же ничего не сделал. Гулял и все.
- Ошибка. Фатальная, - включился парень.
- Да! Именно! Я это понял через 5 минут. Но уже было поздно. Понимаете, мне казалось, что не может быть проблемой просто прогулка с другим человеком. Я же честно в этом признался. Я же остановился! Ничего такого не было. Совсем!
- Ну, да… - засомневался парень.
- А она как с цепи сорвалась. Я все слушал, слушал. А она меня все размазывала и размазывала. А я уже сам начал верить, что все было. Под утро очень устал. И на глазах порвал ее номер телефона – смотри же, я доказываю свою невиновность.
- Не получилось, - интенсивно закрутил головой парень.
- Естественно, - вздохнул Дмитрий Сергеевич. - Так ничего я и не доказал. На всю жизнь. А бумажки я потом из мусорки достал. Очень жалел, что слишком мелкими они был. Но цифр не хватало. Пришлось наугад звонить. А как их там ставить? Да еще не всегда можно застать людей дома.
- Как это? – удивилась «розовласка».
- Ну, телефоны на проводах были
- А как их носить тогда? – не поняла девушка.
- Они дома стояли, - сказал парень и потянул девушку за руку. - Пошли.
- Зачем тогда такие телефоны нужны? – спросила девушка вслух, но ей так никто и не ответил.
Пока Дмитрий Сергеевич заказывал следующий бокал, у него появились новые соседи. На этот раз это были молодые люди. Дмитрий Сергеевич глянул на волосы и у одного из них увидел золотистую прядь – это был забавный знак.
- Я очень люблю ехать куда-то, - признался Дмитрий Сергеевич новым знакомы. - Смотришь вдаль, никаких мыслей. А если есть, то какие-то легкие. Свобода.
- Дальнобойщик? – угадал «златовласка».
- Да
- Сейчас у нас это модно. А главное деньги можно нормальные заработать, - одобрил другой парень.
- Ну, не знаю, сутками из машины не вылазить? Разве домой не хочется? – удивился «златовласка».
- Ну, так, иногда. Для разнообразия. Если нравится состояние, то это и есть твой дом. А тут вот как раз перекусить нечем. Знаете «Большой буфет»?
- Естественно.
- Хорошо кормят. Только рано закрываются.
- Здесь тоже не до утра. Ваше здоровье.
Дмитрий Сергеевич не хотел идти домой. Да и дома у него уже не было как такового. Была комната в квартире, которая когда-то была его, а потом стала общей. Он осознавал все сложности возвращения, но деваться было некуда, и он сделал решительный шаг. К сожалению, благодушному вечеру не суждено было так же благодушно закончиться. У двери он увидел любимого мопса бывшей жены. Сема лениво лежал на шлепанцах Дмитрия Сергеевича и провокационно смотрел. Очень хотелось тишины и спокойствия. Дмитрий Сергеевич уже представлял, как ляжет одетым на кровать и тут же отключится. Но ему очень не хотелось идти босиком. Шлепанцы – это то, что делало его мимолетный приезд возвращением в настоящий, уютный дом. Можно, конечно, махнуть рукой на все и босиком пройти к себе. Но… Почему-то именно сегодня не хотелось прогибаться перед мопсом. До отъезда оставалось всего лишь 5 дней.
Дмитрий Сергеевич вызывающе улыбнулся.
- Может, отдашь тихо? - он ухватил за шлепанец и потянул - Сема предупреждающе зарычал. - Остановиться, да? Показать, что ты тут хозяин, а я так, приезжий гость? Не сегодня! - Дмитрий Сергеевич жестко дернул шлепанцы, и Сема с удовольствием истерично залаял.
Не обращая внимания, Дмитрий Сергеевич постарался, как можно быстрее надеть шлепанцы и максимально быстро проскочить к себе в комнату. Но не успел.
- Милый что такое, что случилось? - услышал он голос Светланы Андреевны сзади. - А… Явился… Ну, конечно, что еще делать в городе – хотя бы один вечер попытался бы не выпивать.
Дмитрий Сергеевич, игнорируя Светлану Андреевну, все еще пытался сделать эти пару шагов, отделяющих его от комнаты, но бывшая жена оказалась проворнее – Светлана Андреевна решительно преградила ему путь. Одетая в старый халат, растрепанная с весящими морщинами на лице и выпирающим животом, она заполнила собой всю прихожую.
- Я с кем разговариваю? Можно ведь что-то ответить, не так ли? Все-таки мы люди-человеки, да еще и общих родственников имеем, - решительно заявила она и ожидающе посмотрела на бывшего мужа.
- Он всегда лает, - как можно дружелюбнее ответил Дмитрий Сергеевич и, пряча глаза, попытался убрать руку Светланы Андреевны.
- Не надо врать! – Светлана Андреевна схватилась за косяк второй рукой. - Со мной ему хорошо! А все потому, что он любовь чувствует.
- Он не хотел тапки отдавать, - попытался объяснить Дмитрий Сергеевич.
- Это не повод его пинать. Он тоже существо божеское. Но где же тебе это знать!
- Я его не пинал.
- Чего же он тогда вопит?
- Его и спроси.
- Ты меня за дуру держишь, да?
- Можно я спать пойду? – попытался договориться Дмитрий Сергеевич.
- С чего это вдруг? Ты начал, так давай держи ответ.
- Хорошо, - вздохнул Дмитрий Сергеевич и посмотрел на взъерошенную Светлану Андреевну.
- Что хорошо?
- Что ты хочешь услышать?
- За что ты нас так ненавидишь? – Светлана Андреевна скрестила руки.
- Кого вас?
- Меня, Сему…
- Я к вам нормально отношусь.
- Тогда почему он на тебя всегда лает. Знаешь, я думаю ты его бьешь.
- Я его не трогал.
- Не ври мне! Он хороший мальчик! Он животное – он врать не умеет.
- Даже если я его в какой-то момент задел…
- Вот! – Светлана Андреевна победно подняла вверх палец. - Даже в этом ты не можешь признаться. Тряпкой был, тряпкой и остался.
- Даже. Если. Чисто. Теоретически. Я его когда-то и задел. Ничего страшного. Полает и перестанет.
- Это мой мальчик. Оскорбляешь его – оскорбляешь меня!
- Можно я все-таки спать пойду?
- С чего это вдруг? Нет уж, давай говори. Что он тебе такого сделал?
- Ничего он не сделал.
- Вот ты весь в этом. Беззащитное существо тебе ничего не делает, а ты. За что ты его так?
- Я никак его. Никак, - Дмитрий Сергеевич начал обреченно понимать, что ему не суждено войти в свою комнату.
- Ты же сам признался, что его бьешь.
- Я не так говорил.
- Ты меня что, во лжи обвиняешь? А ведь это ты мастер интриг, герой-любовник.
- Ну, начинается, - Дмитрий Сергеевич невольно закатил глаза.
- Да и никогда не заканчивалось.
Дмитрий Сергеевич сходил на кухню, взял табуретку и демонстративно поставил перед женой.
- Хорошо. Давай. Хмель уже как рукой сняло.
- Мог бы и постесняться.
- Я стесняюсь, - согласился Дмитрий Сергеевич.
- А где же ты раньше был? Где же твое стеснение было, когда ты по бабам шастал.
- К огромному сожалению, оно было намертво прибито у меня на лбу.
- Что? – Светлана Андреевна выпрямилась.
- Дурак я, говорю.
- А, ну это да. Хорошо еще остатки мозгов сохранил, чтобы признать очевидное.
- Все?
- Ты всегда только о себе и думал.
- Так уж получилось. Работал, работал и только о себе и думал.
- Я ведь не дура, я ведь понимаю – не так уж ты и плох был.
- Спасибо…
- Я не договорила… Но это не отменяет всей пакости твоего поступка.
- В миллионный раз говорю – ничего не было.
- От тебя пахло женщиной!
- Это было 25 лет назад! И… я столько раз уже извинился. Может, уже хватит?
- С чего это вдруг?
- Потому что надоело.
- Да? А мне думаешь каково жить было в обмане и лжи? Я до сих пор не могу этого забыть!
- Я в курсе. Ты мне это говоришь каждый день.
- А что еще говорить?
- Вот именно…
- Я не это хотела сказать.
- Я понимаю.
- Что ты понимаешь? Ты понимаешь, каково это тащить на своих плечах семью, сестру, маму? Я света белого не видела за работой. Тебе, конечно, хорошо – сел и поехал.
- Нам всего хватало.
- Это тебе хватало. А нам не хватало. Ты бы о детях подумал.
- Думал, гулял, радовался…
- Что ты мне эту романтику устраиваешь. Детям нужны кампутеры и квартиры. Ты заработал им что-нибудь, а?
- Так ведь ты у нас есть. Была…
- Да! И я горжусь тем, что все делала правильно.
- Была…
- Что ты мямлишь?
- Говорю, разве теперь не все равно уже, а? Разве мы не можем делать что хотим?
- Съезжай и делай.
- Ты же знаешь, что мне не нужна квартира.
- Так снимай комнату.
- Зачем? У меня есть комната.
- Поменяй!
- Доплати!
- У детей хочешь отнять?
- Дети самостоятельно уже живут.
- Ненавижу.
- Я знаю.
- Звери куда человечнее, чем ты. Иди ко мне, Семочка, иди к маме. Животных обижают последние подлецы…
- Да.
- Ты слышал, что ты подлец?
- Да.
- Ты сейчас будешь мне все время «дакать»?
- Да.
- У тебя никогда не было смелости, чтобы отстаивать свои мысли и поступки.
- Да, да, да! Вот тут ты в самую точку. Я за это просто себя ненавижу. Нет, не тебя, а себя. В этом мы с тобой солидарны. Из-за какой-то нелепой идеи семейного мира, я просто молчал и делал, что надо делать. И все вот это – это мне за все то!
- Да, да, да! Смотрю и слышу эту размазню. Даже ответить толком не можешь. Просто из уважения к тем годам, что мы были вместе. К сожалению, ты так и не понял, что такое быть настоящим мужчиной.
- К сожалению…
- Ты так жалок… Мне даже не хочется смотреть на тебя, - Светлана Андреевна показательно отвернулась и в это время, уловив момент, Дмитрий Сергеевич быстро встал и ушел в свою комнату.
- Ничтожество. Как я могла испоганить всю жизнь ради него? – слышал он за дверью.
- А как я ее испоганил… - прошептал Дмитрий Сергеевич и упал навзничь на кровать.
За дверью Светлана Андреевна показательно переставляла вещи и наводила порядок на кухне. Ничего не оставалось делать, как накрыть ухо подушкой.
Стало заметно легче и теплее. Дмитрий Сергеевич глотал слезы и проклинал тот момент, что у него не хватило смелости вовремя запомнить тот самый номер телефона.

«Женщина у окна»
Женщина у окна,
Что ты видишь, боясь?
Стоишь в полутьме одна,
Душой будто не шевелясь.

О чем тяжела печаль?
О ком вспоминаешь ты?
В какую ночную даль
Свои отправляешь мечты?

На запотевшем окне
Рисуешь упрямо весну.
Со звездами наедине
Ты любишь свою тишину.

Женщина у окна,
Себя обними мечтой.
И, живым светом полна,
Постой и вернись домой.

«Не найдем»
Где ты – в стихах моих?
Где ты – в моем молчании?
Где я - в глазах твоих?
Где я – в твоем дыхании?

Мы – не увиделись с тобой,
Мы – не поверили в себя.
Ты – не услышал голос мой,
Я – не окликнула тебя.

Где ты – моя весна?
Где я – твоя любовь?
Мы верим. Суждена
Однажды встреча вновь.

«Безлюдная улица»
Безлюдная улица, дом без огней,
Крадется кругом тишина.
Скрыты в пурге силуэты людей,
Лишь светит фонарь у окна.

Метет снежной песней ночная зима,
То воет, то зыбко поет.
И звездною шалью укрытая тьма
Луну на свиданье ведет.

И только часы – контролеры небес
Исправно стучат, не боясь.
И слышится где-то, как шепчется лес,
Как хором о чем-то молясь.

Безлюдная улица дремлет во сне,
Дворы и дороги немы.
«Будет рассвет», - повторит она мне, -
«И солнцем согреемся мы!»

Мохнатая лапа
По белым пушистым сугробам
Ступает мохнатая лапа,
Ступает уверенным ходом,
А где-то идёт тихой сапой.

Мешают колючие ветки,
Мороз обжигает мне ноздри.
Я волк, я в лесу ставлю метки,
Стволы задевая клыком своим острым.

Отбился от волчьей я стаи,
В капкан от охотника влез,
Сроднился с чужими местами,
Своим стал чужой хвойный лес.

В кору я вонзаю свой коготь,
Чтоб знал зверя дух, кто хозяин!
Не смел, чтоб еду мою трогать!
Обход начинаю с окраин.

А лапа всё ноет, и дёргает нерв.
От зубьев капкана болит волчья кость.
Чуть-чуть бы левее, ушёл б, не задев,
Но здесь был чужим, незваный я гость.

Клыком сильным, Бог от души наградил,
Стащил с окровавленной лапы капкан,
От смерти животной, меня оградил,
Пустил перед смертью густой Он туман.

Но стая ушла, мелькнув тёмной тенью,
Оставив на время лишь запах родной.
Теперь я один и предан забвению,
Лишь боль по пятам будет мчаться за мной.

Луна вышла в небо, искрятся снежинки.
Пора возвращаться мне к волчьей норе.
Холодные лапы ступают по льдинкам,
Последняя метка на хвойном стволе.

«Мохнатая лапа» – волк – одиночка,
Он выживет, станет от боли сильней!
Сюжет сей для вида, он оболочка,
Прочесть между строк мысль мою ты сумей…

Он
(Из подсознания)
Колючка острая все стены обвивает,
Собачий вой, и снега по колено.
За что Он срок свой строгий отбывает?
Ведёт конвой, за Родину – цена измены.
За слово острое, за критику – цена,
За слишком вязкую и резкую строку.
За то, что в молодость, в его года,
Он не хотел прислуживать полку.
Он отказался взять клинок
И кровь пускать родному брату.
Он выполнить приказ не мог,
Смиренно принял тяжкую расплату.
Отказ пролить родную кровь
Страна простить не захотела.
Ударила колючей проволокой в бровь
И вычеркнула в списке его тело.
Для Родины пытался найти Он оправдание,
На хищника надеть ягнёнка маску,
Но Родина не приняла его желание,
И жизнь приобрела лишь чёрную окраску.

Он будет жить в другое время
И снова повторит свой шаг!
Опять накажет его волчье племя,
Раскроет двери затхлый, с плесенью барак.

В какой-то жизни замолчат его уста,
Но это будет так нескоро.
Он проживёт покорно, долго в тех местах.
Затихнет лишь на время волчья свора.

Старуха Завируха
Закрутила танец снега – Завируха,
Куст за деревом красиво обошла.
Не пускает к нам весну зима – старуха.
В танце Завируха слишком хороша!
Ветви от деревьев кистью задевает,
Платьем пень заснеженный накрыла.
Голосом своим свистящим подпевает,
Хрусталём прозрачным вся капель застыла.
Выдувает холод в танце Завируха,
Стынут пальцы от её дыхания.
Не хватило времени зиме – старухе,
Марту подарила снежные порхания.
Будет ночью голосить белухой,
И кружить, на месяц новый глядя.
Ночь последняя, для снежной Завирухи,
Тают в танце Завирухи пряди.

Мама, я хочу искупаться.
Мама, я хочу замараться в славе.
Как пирожок – изваляться,
Как уголёк – потеряться в лаве,
Чтобы потом скрываться
За чёрным стеклом в оправе.
Мне будет даже не лень
Быть, а не пытаться казаться
Лучшим из всех людей
Среди нулей.
Среди людей я самый главный дуралей.

***

Ты менял настройки с пятёрки на тройку,
Прыгал по гвоздям на заброшенной стройке,
Прыгал по полям, как дитя перестройки,
Радостный и дикий, как хозяин помойки.

Маленький безликий, в тебе что‑то искрилось.
Ты нырнул поглубже, но мечта изменилась.
Ты объелся гадостей, и что‑то приснилось:
Оно прыгало от радости и зацепилось
За гвоздь.

***

Чувствую, как ребёнок…
А над тобой – пузырь из упаковочных плёнок.
Уверенно шагаешь до могилы с пелёнок,
Со всеми на хорошем, но на деле – подонок.

И ты всего лишь человек.

Встретимся за городом, за городом города.
Ты схватишься за голову проводом, провода.
Ты думал, что такого? Забудет, пройдут года.
Да‑да‑да.

Ведь ты всего лишь человек.

Женщине

Вино не терпит равнодушных рук,
Оно влюблённо ищет губы, зная,
Что только в жертве сладок этот круг,
Где капля каждая, как кровь родная.

И ты мне шепчешь: - Мука – это сласть.
Что помнишь эту горечь поцелуя,
Которую нам подсластила страсть,
А мы её изысканно смакуем.

Бессонница. Душистый стынет чай,
Потом - привычка ждать у телефона,
Потом «прощай» - последнее «прощай»,
И тишина библейского канона.

Что вспомнится на финишной прямой:
Как нервничал, грустил иль веселился?
Всё канет в Лету, но всегда со мной
Та Женщина, которой насладился.

Лоскутное полупальтишко

Меня любили шумно, оптом,
Ловили взгляд, стихи, вниманье,
Но та нужна была, что шёпотом
Не назначала мне свиданья.

Я собран из чужих восторгов -
Лоскутное полупальтишко,
На вешалке твоей которого
Висенье было б дерзким слишком.

Полутоска, полутревоги
Своей поглотят глубиною.
Я обречён быть милым многими,
Но незамеченным тобою.

Беспощадное счастье

Нам хорошо вдвоём в одной постели,
В одной судьбе, в одном пальто осеннем,
А мы стоим у времени в прихожей
И кушаем фруктовое мороженое.

Оно течёт по пальцам, по запястьям,
Облизываем эти сгустки счастья.
Пусть время ждёт, хотя ему досадно,
Когда чужое наслажденье беспощадно.

Мангазея

На обломках былого величия
Мангазеи живу и не жалуюсь,
Под гранёный стакан, по обычаю,
Туруханской селёдочкой балуюсь.

Тишина звонарями расколота,
Объясняют толпе обстоятельства
На аверсе червонного золота,
Их величества, или сиятельства.

Рассуждают тактично и взвешенно,
Что такое иметь сострадание:
Это лучше — быть просто повешенным,
Чем устраивать четвертование.

Занедужила Родина зимами,
Обжигает аорту «Пшеничная»,
Ты жива ещё, просто незримая,
Мангазея моя горемычная.

Ты жива ещё, просто в сумятице
Растеряли мы самое главное,
Разыскать бы тебя, да покаяться,
Мангазея моя православная.

Сибирь

Голубые таёжные дали,
Безмятежная Русская ширь,
Белоснежной укрыта вуалью,
Необъятная наша Сибирь.

Бесконечные версты и веси,
Бездорожья промозглая стынь,
Снегопадом зима занавесит,
Купола православных святынь.

Я к Сибири душой причастился,
Разгадав песнопение вьюг,
Непогоды прощать научился,
И ценить даже призрачный звук.

Под покровом небесного света,
Там, где сосны вонзаются ввысь,
Я прослыл бесшабашным поэтом,
Вдалеке от столичных кулис.

Есть всему на Земле этой сроки,
И упав перед вечностью ниц,
Я судьбе благодарен за строки,
И сибирский простор без границ.

УЛИЦА
им. ОЛЕГА КОШЕВОГО

Я часто этой улицей хожу.
Здесь всё привычно и давно знакомо:
Поленница, собака возле дома,
Заросшая тропинка к гаражу.

Я часто этой улицей хожу.
Недолог путь от дома до работы.
Преображенского собора позолоту
Меж труб печных глазами нахожу.

Я часто этой улицей хожу,
И, лужи перешагивая важно,
Гляжу, как отражаются вальяжно
В них облака подобно миражу.

Я часто этой улицей хожу.
Здесь все как встарь, таинственно и строго.
На улице Олега Кошевого
Я надышаться вдоволь не могу.

Я часто этой улицей хожу,
И знаю, что еще, конечно, много
Таких же, как Олега Кошевого,
В России улиц, но я этой дорожу.

Я часто этой улицей хожу…

ВЕСНА

Весна наступила
на старые грабли.
Весна проступила
сквозь звонкие капли
и бурным потоком
готова разлиться.
Весне одиноко,
ей надо влюбиться!

Совсем не овечка
среди беспорядка —
весёлая девочка,
акселератка.
Включила девчонка
безумные миксы
и кормит котёнка
из розовой миски.

И в тайне от предков,
без мысли и толка,
мечтает кокетка
о тайной наколке.
Ей хочется страсти,
и рвётся на части...
И ты — соучастник
невинного счастья.

И дома ей тесно,
и в узком дворе
с весёлою песней
весенней поре!
Весна наступила
на старые грабли,
Весна проступила
сквозь звонкие капли...

ПИСЬМО

Напиши мне письмо по старинке,
Чтобы ждать и надеяться снова:
Вот апостол идёт из глубинки
И несёт рукописное слово…
Я узнаю растерянный почерк,
И духов ускользающий запах…
Запятыми, уколами точек
Мою душу до слёз расцарапай.
Ни WhatsAppа не надо, ни МAXа -
Только время, бумага, чернила,
Чтобы каждая вредная клякса
Всю тебя для меня сохранила…
Подари мне чернильное слово,
Ожиданием обеспокой...
Вот апостол идёт из былого
И приветливо машет рукой.

* * *

Человек живёт и умирает…
Ничего особенного нет.
Ветер в поле с колоском играет.
Солнца луч скользит среди планет…
Кто-то скажет: «Памятью богаты!
Живы мы, покуда помнят нас…»
Пропадают без вести солдаты,
Словно слёзы из солёных глаз…
Люди пишут злые мемуары,
Слухи распуская по земле.
Бродит Смерть с мертвецким перегаром,
Как слепая в первозданной мгле.
Поражают Пирамиды Гизы
Замыслом забытого творца…
Звёзды, как отстреленные гильзы, –
Кто-то в небе бьётся до конца.

Стихотворная подборка «Ироничное»

Нас тупила

Наступаю вновь на грабли.
Повторяется, как встарь:
Тонет в лужице кораблик,
И разбросан инвентарь.

Выйду в сад - в тумане ёжик,
Одинокий силуэт.
Я сойду за лошадь, может,
В хомуте прошедших лет?

В лоб ли, по лбу - всё едино.
Все дороги поведут
К листопаду, что с повинной
Под ногами преет тут.

Там светлее - смотрит просинь
До прощения нежна.
То да сё - ветрами носит,
А на небе - письмена,

Послевкусие - крикливо,
Прежде чем построят клин.
Не ругаюсь. А красиво
По дороге ляпну... блин,

И отпущено легчает -
До душевности с чайком.
Чай отчаянно крепчает,
Просит сахар с молоком.

В молоко стреляют мысли -
Чувства сжались до тоски...
Рак, как водится, не свистнул -
Киснут под столом носки,

Им пригрезился морозный,
Свежий воздух, но увы.

Мутит под окном берёзу
Неснесённой головы.

Есть пальто. Повиснет шапка
На ушах - лапша - лапшой,
Где алеющей царапкой
Тянет осень за собой.

До просвета, что навылет -
Шлю с молитвой декабрю,
Без распутицы и пыли,
Первоснежное 'люблю'.

Скажу погоде пару ласковых

Скажу погоде пару ласковых,
Авось и сжалится - начнёт
Стелить снега белёсой сказкою,
Мостить мосты в искристый лёд.

А я пройдусь, как на прогулочку,
Годам ушедшим поклонюсь,
Пойдёт тоска по переулочку,
Клочками ветренная гнусь

Слетит на землю поздним заревом,
Где шаркну ножкой в сапоге,
Не стой столбом, усталым деревом,
Шнурком развязным на ноге,

А, соответствуя моментами,
Красуйся гоголем, черкни
Письмо - умасли комплиментами,
И хоровод водить начни,

Тогда открою рот с помадою,
Не буркну скупо, а скажу,
Что и тебе ответно рада я,
Без всяких лиственных шу-шу,

И без жу-жу - все пчёлы спрятались,
Почти зима, смотри, смотри -
Летят слова моей симпатии
Как с алой грудкой снегири.

На сучья сядут - неумелые,
И застесняются, пока
Лежит былое пожелтелое,
У туч - свинцовые бока.

Но знаю: бабушка не надвое,
Сказала, что грядёт мороз.
Мечтай, тоска моя славянская,
Под всплеск хиреющих берёз.

Неси меня... нет, нас за облако,
Снежком печали притрусив,
А не катай чуть прелым яблоком,
Под птичий горестный мотив.

А ты, а я

А мы сидели припеваючи,
Глотками кофия согретые.
А жизнь неслась тропою заячьей,
Под облетающими ветками.

А ты сказал: теплынь на улице.
А я сутулилась заботами.
Беспечность обреталась гулями,
А прошлое шуршало ботами -

За листопадом восвоясило,
А ты глядел без сожаления,
На то, как исходила красками
Окрест элегия осенняя.

И по кривой дорожке окало
Светило тучами гонимое.
А ты мурчал под нос чего-то там,
Про счастье за горами мнимое,

А я носком качала обуви
И прогоняла мысли глупые.
Лениво разлетались голуби,
Рябины рдели самолюбием.

Не зацепив словами вечности,
Мы тормозили вечность взглядами.

На том конце осенней встречности,
Где отбивали время яблони.

КАРАНДАШОМ В СЕНТЯБРЕ

...если лес и шелест, то вот, всклокочена,
на виду повыставлена не по уму,
а внутри одно, остриём, отточием
белокоро-письменному ему:
белокоже-лиственному пройдохе,
сукровично-слёзному, где надрез,
а слова – зализывать и по крохам,
в дорогое ряженые и без…

…бездумно, нога за ногу, а верхом течёт холод,
и гончая, подбегая, на лапы кладёт голову,
во след, и зрачок тёмный, и мех рыжина с белым –
она или я? точно уже не пойму первой;
и вызубрен от заглавных, выслежен до окончаний,
вылизан всклянь, усталый, один изо всех горчащий,
в крови его серый порох и красный воздушный шарик,
и зим тому… и не трогать, баюкать ещё маленького,
и буквы нежней пальцев, и вдох, как листок, длинный.
тихонько стеречь дальнего, брести письмецом ли, ивами…

...ива сбрасывает кору и бежит в отлив.
звёздочки ареол вместо бывших веток.
море трогает. отполируйте до человека!
в новой жизни, смерти, голосе, сне…
море волнуется раз, выговаривает: иве-т-та...
и выбирает листики, божьих коровок из пасмурной гривы,
укладывает на голыши, подвязывает ламинарией-лентой,
и уходит… и вот ты идёшь ко мне
(а думал, купаться). здешняя, да? – привет?

ЕХАТЬ

...в красный трамвай и ехать. разума с кулачок,
рюха твоя, прореха, ореховый мозжечок.

где прорасти-добраться? сто первыми сентября,
пальчиками акаций — до стриженого тебя;
чтобы: такие дети, всё-то игра одна!
вот он, гляди, «секретик», таращится из окна:

кричный, коричный город, каменный шоколад,
улочки (злить и спорить), дворики (целовать),
дерево — сеть и дверца, кость и живучий альт —
солнечными младенцами сыплется на асфальт...

клеить кленовый «носик»? а, да и так чуднО!
чей-то случайный взрослый присматривает за мной...

В КОТАХ

простая жисть человечинская, измеряемая в котах,
численно считается так:

первый, бабушкин или соседский — облакопушистый кот детства,
безымянный: туманной памяти мята
несминаема, но невнятна.

второй, черноглянцевый ослепительно — студенческий кот сепарации от родителей,
чудище по прозвищу диссер,
#учёныемысли.

потом к рукам — непременно рыженький, ути-булочкин, сонное солнечко —
подаренный женатым любовником
вместо ребёнка.

дальше — втридорогой дочкин сфинкс кусакин-сан, родословная сансара его непроста,
он же — бракоразводная часть имущества,
щедро оставленная мужем.

завтра усматривается — пенсионный шпротик aka полосатик,
сам придёт, и как будет не взять?
и хватит,

котю сегодняшнего чешу, внушаю: долго живи, хорошая жизнь — большая.
био-графи-я, тяни хоть до ста, — не стань слишком длинная, если считать в котах…

Сентиментальных фраз не скажете, наверно.
Улыбки робкий свет, объятий теплота
Уберегут меня от стужи неизбежной,
От ледяной зимы, что всюду разлита.

Тогда я зазвучу взволнованно и нежно
Мелодии души стихами прорастут.
Мы будем говорить свободно, безмятежно,
Не думая, что нас нелепыми сочтут.

Минуты пролетят, просты и безыскусны.
Кокетство ни к чему, когда находишь дом,
Где можно быть собой: наивной, милой, грустной,
И знать, что «Вы» и «Я» равняется «вдвоем».
***
Спасибо Вам за то, что январи
Не властны надо мной, не задевают.
На полочке стоит Экзюпери
И Принц, как прежде, Лиса приручает.

Спасибо Вам за трепетность весны,
За бесконечность пешеходных улиц,
Тепло объятий, радостные сны,
За то, что строчки беглые вернулись.

Спасибо Вам за нежность наших встреч,
Хоть мимолетных, но таких объемных,
Что можно месяцами их наречь
За обстоятельность, немногословность.

Спасибо Вам за радость и мечту,
Которая смогла осуществиться.
Огни души как бисером плету,
В словесные изящные вещицы.

Спасибо Вам за звезды в вышине,
Я их коснусь – мне все теперь посильно.
Спасибо Вам за лучшее во мне,
За веру, за распахнутые крылья.

***

Укроется вечер метелью, как шалью,
И бусинки звезд вдалеке заблестят.
В дворце будет бал, и я Вас приглашаю.
Примерьте Ваш лучший наряд.

Съезжаются гости: кареты и сани
Толпятся, шумят у парадных дверей.
Столичное, знатное будет гулянье.
Войдем же, войдем поскорей!

Господ офицеров белеют мундиры,
Чернеют бешметы кавказских князей,
Сверкают на дамах рубины, сапфиры
В искусственном свете свечей.

Фигурные танцы, кадриль, котильоны
И венского вальса беспечный угар.
Кокетливы барышни, непринужденны.
Клубится дымок от сигар.

Под звуки оркестра и ритмы мазурки
Вальяжно вплывает кудрявый лакей,
Разносит он сласти. Во всем Петербурге
Вы их не найдете вкусней.

И кружимся мы в вихре времени звонком.
И нежная ручка в широкой моей.
А сердце трепещет пугливым зайчонком,
Хоть разум твердит: «Не робей».

– Давайте вот эти, беленькие, пять штук, пожалуйста. Да-да, в упаковку и в бумагу сверху, мне в театр. Чтобы достояли до конца спектакля, – с какой-то оправдывающейся интонацией говорила она.
Анечка Сазонова расплатилась за букет и выскочила из подземного перехода на перекрестке «Чеховской», «Тверской» и «Пушкинской», где обычно покупала цветы. До многих театров отсюда было рукой подать или ногой дотопать, кому как нравится.
Сегодня она торопилась. Прохожие спешили в церковь в рождественский сочельник, а она – в театр. Театр был ее храмом. Обычно в выходные и праздничные дни удавалось спокойно пройтись по центру, выпить капучино или карамельный раф, откушать десерт. Ей нравилось это устаревшее слово «откушать», от которого веяло дореволюционными временами, иным укладом и скоростью жизни. Анечка трудилась в библиотеке и слыла любительницей классической литературы.
Но сегодня в доме были гости, две супружеские пары родительских друзей, которые всенепременно просили Анечку «что-нибудь сыграть», и отделаться от них было не так-то просто. Нет-нет, она с уважением относилась и к кругленьким и румяным Петру Аркадьевичу и Анастасии Владимировне, и к сухощавым Вениамину Андреевичу и Лидии Карловне, которые высоко ценили ее музицирование. Но театр… Самым страшным кошмаром, изматывающим несчастную девушку, был тот, в котором она опаздывала на спектакль или вовсе пропускала театральный выход по забывчивости. В реальности Анечка опоздала однажды, перепутав время начала спектакля в выходной день. В тот самый театр, куда сердце и ноги неумолимо влекли ее сегодня.
Еще одной страстью Анечки была музыка. Она играла на фортепиано и сочиняла мелодии. Но кому об этом расскажешь? Прагматичные родители не разделяли ее интереса, подружки помышляли о кавалерах, и иные мысли у них считались «старомодными» и «непрактичными». «Если бы ты хоть деньги на этом зарабатывала», – уныло тянула эффектная брюнетка Лина, соседка по лестничной площадке. Анечка же любила сам процесс творения и авторских терзаний. В глубине души ей хотелось и славы, и известности, но в первую очередь – интереса к ее музыке, а не денег, вернее, не только денег. Писать на заказ не получалось, связей у нее не было, так и работала – в стол. Музыка требовала вдохновения, за вдохновением Анечка ходила в театр.
Больше всего она любила приходить в театр с цветами. Это создавало дополнительное ощущение праздника – возможность подарить радость актеру или актрисе, которые произвели на нее наиболее сильное впечатление в спектакле или «по совокупности заслуг». Благодарность переполняла, хотелось протягивать цветы на сцену во время поклонов, рассказывать актерам лично о пережитых эмоциях. Чаще всего признательность во второй или третий поход на спектакль находила выражение в розах и хризантемах, реже – в иных цветочках. Иногда она не выдерживала и ждала кого-то на служебном входе, торопливо и восторженно говорила в течение минуты или двух, затем раскланивалась с актерами и в приподнятом настроении возвращалась домой. Это случалось редко, потому что подойти Анечка решалась только к тем представителям актерской профессии, за кем наблюдала на сцене не один год, неоднократно пересматривая все доступные спектакли. Насмотренность роднила ее с объектами восторга. Они уже не казались жителями другой планеты, чужими и далекими существами. Ее всегда удивляло, как по окончании спектакля актеры спешили к машинам и метро, обгоняя ее, в джинсах и бейсболках, в теплых шапках и кожаных куртках, в футболках и кроссовках. Заканчивалась театральная магия, и все возвращались к будничной жизни.
Анечка ходила в разные театры, знакомилась с репертуаром, узнавала актеров и режиссеров, неоднократно замечая, что в новое место никогда не тянет так сильно, как туда, где уже есть любимые постановки, где служат люди, чье мироощущение она разделяет.
Лина долгое время думала, что Анечка млела от любви к какому-то актеру, спешила на спектакли с его участием и исключительно его одаривала цветами. Попытки Анечки объяснить подруге, поправляющей десять раз на дню макияж, что она посещает не единственный театр, цветы дарит разным людям, и что именно театр служит для нее источником вдохновения, необходимым для создания музыки, не увенчались успехом.
Вдобавок коллега Аглая во время совместных обедов постоянно рассказывала про подругу своей матери, которая впала в депрессию от любви к известному и давно женатому артисту, предрекая Анечке подобную судьбу. После выхода очередного фильма или «культурного похода» подруги и коллеги периодически плотоядно рассказывали о фигуре или смазливой мордашке того или иного актера, «он такой красавчик», «с таким парнем я бы сходила на свидание», что претило Анечке. Наполненность, освещавшая любые внешние данные, всегда привлекала больше. Но подобное мнение тоже стоило держать при себе, поэтому она чаще благоразумно отмалчивалась.
Сегодня букет предназначался Игорю Антокольскому, которого девушка помнила с детства по сериальным ролям, но «рассмотрела» только в театре. Анечка была убеждена, что современное кино не дает объективного представления об актерском таланте. Режиссеры эксплуатировали определенную внешность или типаж сначала доброго/злого героя, золушки или стервы, со временем актеры переходили в возраст родителей и начальников главных героев, чиновников, соседей и т.п. В театре Антокольский поразил ее очаровательной естественностью существования в любой роли. Эта непринужденность выглядела настолько убедительно, что созданные им образы заставляли задуматься и долго не отпускали.
В их театре премьера. Новый год, новый спектакль. Символично. А она безбожно опаздывает. На высокой скорости Анечка пролетела нужный поворот, свернула во дворы. Пришлось замедлиться, осторожно ступая по заледенелому участку дороги. По обеим сторонам чернели корпуса машин, и еще один джип светил фарами прямо в лицо. И некуда было деться с этой обледенелой дороги. Но водитель джипа не поехал дальше. Можно спокойно выдохнуть и продолжать путь, пытаясь поспешать медленно. Она вывернула за театром. Встречная женщина в норковой шубе с отчаянием в голосе спрашивала, «Где же тут выход?». Анечка, не останавливаясь, махнула рукой в ту сторону, откуда пришла. В горле пересохло от быстрой ходьбы. Нос обжигал холод.
Она успела ко второму звонку. Скидывая второпях пуховик, услышала доброжелательный вопрос гардеробщицы: «Цветочки оставите до антракта?».
– Да-да, – быстро ответила Анечка, запихивая шарф в рукав пуховика.

***

На поклонах его внимание привлекла девушка в черной водолазке. К груди она прижимала букет белых роз, будто в кромешной ночи горела свечечка. Длинные каштановые волосы окутывали плечи. Она чем-то напоминала девушек из его юности: то ли выражением искреннего удовольствия от искусства на простом лице, не похожем на хищнический оскал современных столичных акул, то ли незатейливой одеждой, то ли стремлением делиться и дарить.
Поклоны закончились слишком быстро. Кроме белой свечечки-букета иных цветов в зале не оказалось, но девушка так и осталась стоять в проходе с вопросительным выражением на лице. Видимо, думала, что они выйдут еще раз. Да, в премьерном спектакле поклоны получились скомканными. Но это не столь существенно, отрепетируется.
Тяжело рухнул занавес, разделив мир актеров и мир зрителей. Антокольский устало улыбнулся коллегам и быстрыми шагами направился в гримерную. Премьерные спектакли выматывали до донышка. Хотелось поскорее выйти в сумрак и свежесть январской ночи. Но не вышло. Зашел режиссер, он имел обычай нескольких первых показов «разбирать полеты», указывать на то, что нуждалось в доработке, но и хвалить тоже. Антокольский любил Витю, который был немногим старше по возрасту и никогда не держался начальственно. Виктору удавалось сочетать строгость и простоту. Он делал скрупулезные замечания, после которых хотелось доработать, оправдать доверие. После ухода режиссера, Игорь взглянул на телефон, высветилось несколько пропущенных звонков и сообщение от Лены с просьбой купить хлеба.

***
Анечка выходила из зала в растерянности. Никогда еще ей не приходилось видеть таких коротких и скомканных поклонов. Все произошло слишком быстро, и драгоценный букет продолжал оставаться у нее в руках, расточая запах летнего сада.
Застегнув ярко-желтый пуховик и накинув капюшон на голову, Анечка выскочила на освещенную площадку перед театром, закутала букет в шарф и побежала направо. Она пыталась найти служебный вход. Безуспешно. С той стороны его не оказалось. Девушка вернулась, с трудом открыла тяжелую деревянную дверь театра. Неподалеку маячил бесстрастный охранник. «А где у вас служебный вход?» – выпалила она. «Налево и за угол» – безучастно отозвался страж порядка.
Инструкция оказалась точной, и Анечка застыла перед вратами святая святых. Раз в две-три минуты железные двери открывались, выпуская актера или сотрудника. Но Игоря среди них не было. Некоторые уходящие бросали быстрый взгляд на девушку и продолжали движение. Никто не курил и не останавливался поболтать. Около входа чернела пасть мусорки. Анечка поднимала глаза в небо, которое зимами смотрелось совершенно удивительно, будто тоже припорошенное снегом, сизоватое или белесо-желтовато-коричневатое. Такое никакими словами не опишешь. Было так холодно, что у Анечки даже глаза замерзли. Мороз схватил ее за икры, поднялся по коленям и опустился к ступням. Ледяной воздух выстудил всё внутри. Определенно, погода и легкая для такой зимы одежда не располагали к долгому ожиданию у «служебки». Когда Анечка взглянула на часы, оказалось, что прошло уже тридцать минут. Дальше начали стучать зубы. С желанием передать цветы Антокольскому и сказать пару теплых слов пришлось окончательно распрощаться. И домой цветы не возьмешь: родители будут расспрашивать о поклоннике. Не расскажешь же им о театре и букете для актера – засмеют…
С тяжелым сердцем Анечка распаковала букет, закрутила в шарф озябший нос, и через силу поставила розы в урну на квадрат подтаявшего снега. Пройдя пару шагов, она обернулась напоследок на пустую «служебку», оставленные цветы, и зашагала быстрее.

***

Антокольский вырвался в черный прямоугольник ночи. Под ногой неярко белел притоптанный снег. Из мусорной урны около входа маячили белые розы. Прозрачная упаковка уже начала запотевать. Жить цветам оставалось недолго.
Игорь остановился, внутри сработал стоп-сигнал. Почему эта свечечка букета так рано угасает, не успев никого обогреть? Наверное, девушка в черной водолазке ждала Славика или Тёму и не дождалась. А жаль, право. Славик недавно развелся и переживал непростые времена, а Тёму за три дня ввели в спектакль, и он очень нервничал. Любому из них этот букет немного поднял бы настроение. Были еще Юля и Клавдия Арнольдовна, но Юле цветов еще не дарили ввиду молодости и второго спектакля в карьере, а Клавдии Арнольдовне уже не дарили по прямо противоположной причине.
Игорь торопился, но цветы из урны смотрели на него с невыразимым упреком. И почему его задела эта история? Нерасторопная девушка не успела подарить цветы кому-то из юношей, пусть даже Юле или Клавдии Арнольдовне. И что с того? «Но она мерзла при температуре минус двадцать пять, – неприятно затянул другой внутренний голос, – это было важно». Важно для кого? Для девушки, для юношей? Не для тебя же? – едкий первый голос подтрунивал над Антокольским. Несмотря на справедливость внутренних замечаний, Игорь не мог пройти мимо, а стоял в растерянности. Белые цветы на фоне черной урны.
Антокольский схватил озябший букет из пустой мусорки, обтер кончики цветов и упаковки салфеткой и решительно двинулся на второй этаж.
– Клавдия Арнольдовна, – тихонько постучал в дверь Антокольский.
– Входи-входи, Игорек, – ласково отозвалась старейшая актриса театра, восьмидесятилетняя Бессонова. Она сидела у гримерного столика, поправляя седые букольки волос. Ее лучшие годы и роли уже прошли. Звезда трех советских фильмов семидесятых годов после перестройки снималась мало и преимущественно в эпизодах, да и то последний сериал с ее участием прошагал по телеэкранам не меньше десяти лет назад. В театре у Клавдии Арнольдовны дела складывались лучше. Она выходила на сцену в трех спектаклях, в том числе и в сегодняшней премьере.
– Это вам, – протянул опаленные морозом цветы Антокольский, – девушка на служебке передала.
– Ой, врешь ты все! – кокетливо рассмеялась Бессонова, – Наверное, поклонница какая принесла, а ты решил старухе передарить, чтобы твоя Леночка не ревновала. Но букет взяла с явным удовольствием, поднесла к сухонькому лицу и, зажмурившись, вдохнула тонкий аромат. Гримерную наполнил запах цветущего сада, почти как в родительском доме в Туле, подумал Игорь.
– Клавдия Арнольдовна, – Антокольский посмотрел на старшую коллегу с укоризной, – ну, какие поклонницы? Мне пятьдесят лет, через месяц стану дедом, дедом, представляете! А вы говорите, поклонницы… Посмотрите, седой уж почти, – он склонил голову в ее сторону, – скоро только Фирса играть и останется…
Бессонова беззвучно рассмеялась.
– Ох, Игорек, мне бы твои годы!
– Да, девушка хотела взять автограф для мамы. Сказала, что ее мама очень любит два фильма с вами, «Дорога» и «Куда глаза глядят». Но не дождалась, потому что замерзла. И очень просила меня передать. Я надеялся, что вы еще не ушли.
– А что за девушка? – почему-то поинтересовалась Бессонова.
Отыграв первое действие как по нотам, на втором Антокольский не дал себя подловить.
– Девушка как девушка, в коричневой дубленке. Я недолго ее видел.
– Ох, уж эти мужчины! – расхохоталась Клавдия Арнольдовна.
Сначала Антокольский хотел описать девушку ровно так, как она ему запомнилась, но вовремя спохватился, – как при минус двадцати пяти он мог видеть водолазку и юбку?
Он чмокнул старушку в морщинистую щеку и развернулся к двери. «Не засиживайтесь», – сказал Клавдии Арнольдовне на прощание. Игорь успел заметить радость Бессоновой, это искреннее, почти детское счастье от нескольких замерзающих цветочков и утвердился в верности принятого решения. Он передал затухающую свечку девушки в черной водолазке тому, кому она была нужнее всего в этот вечер.
Клавдия Арнольдовна жила одна и не торопилась домой, обычно уходя из театра последней. Ее единственный сын работал на севере и редко навещал мать. Стены театра и люди вокруг давали эффект присутствия в «большой жизни», который заканчивался по возвращении в пустую квартиру. А благодаря этим цветам Клавдия Арнольдовна будет держаться, зная, что она еще нужна молодым девушкам и их мамам.
Антокольский с удовольствием прогулялся до машины. «Не забыть купить хлеба» – напомнил себе, разогревая двигатель.

***
И взметнулась от клавиш, и разлетелась по комнате мелодия, пронзительная, как январская морозная ночь, как игра Игоря Антокольского в премьерном спектакле, как белые розы у «служебки» театра в мусорной урне.

Осторожно, горы
В пору молодости, так как я занимался альпинизмом и горными лыжами, мне довелось работать спасателем в горах Эльбруса. Мы искали попавших в беду восходителей, извлекали их из лавин, конечно если от них что-то оставалось. А еще помогали местным жителям, доставляя им продукты через заносы.
Однажды мы получили сообщение, что в одном из горных аулов пропал ребенок, точнее, был выкраден, и вышли на поиски. На месте нам показали следы похитителей. Это были очень странные следы: и не человеческие, и не звериные, небольшие, правильной круглой формы. Ничего подобного мы не видели.
Три часа мы шли по следам, пока их не запорошил ветер. И хотели уже возвращаться, когда вдруг в бинокль увидели, как недалеко, на утесе, горная кошка тащит что-то похожее на человеческое тело. Мы выстрели в воздух, кошка испугалась и убежала, бросив добычу. Подойдя ближе, мы увидели, высохшее, сморщенное тело девушки-альпинистки в костюме двадцатилетней давности. Потом оказалось, что 18 лет назад лавина сбросила ее в ущелье, она застряла между камнями скалы, ее засыпало снегом и найти ее не смогли. С годами ветер выдул снег, тело обнажилось, горная кошка ее вытащила и волокла наверно на обед. Мы хотели принести ее в аул, но нас не пустили, затормозив на окраине. Потому, что по местным поверьям это черные альпинисты, ставшие злыми духами, несущими погибель. А один из седых аксакалов рассказал нам удивительную историю.
Когда Александр Македонский шел через Кавказ, часть его войска откололась и осталась в этих горах. Это были люди маленького роста, с белыми волосами и голубыми глазами. Их так и прозвали: “ македонцы.” Это было очень жестокое племя, сеющее вокруг страх и смерть. Даже своих, тех, кто хотел покинуть племя, они убивали. Со временем, численность их стала падать, и они стали выкрадывать маленьких детей и молодых женщин. А те, кто уходил на поиски пропавших, больше не возвращались. “Вам, - сказал старейшина, - повезло, что вы вернулись. И то, что вы нашли тело девушки, - это предупреждение вам от духов гор. Послушайтесь их.”
К этому моменту, я уже хорошо знал горы, и все то, что в них происходит. Это было серьезное предупреждение. Надо было обратиться к военным. С этими мыслями мы повезли найденное тело альпинистки в ближайший город. Но, пока нас не было, отец пропавшего ребенка вместе с родственником, отправились на поиски. Ушли, и больше их не видели. Это было то, о чем предупреждал старейшина. Конечно, приехали военные спасатели, но ни следов, и никого из пропавших найти не смогли.
А через много лет я узнал, что ребенок этот, уже четырнадцатилетний юноша, пришел в аул и рассказал, что племя выкосила эпидемия, которую занесли вместе с одним из украденных детей. И он остался последний, кто не заболел. Наверно помогли прививки, сделанные еще в роддоме, до того, как его выкрали. О своей жизни в племени отказался рассказывать, мотивируя тем, что дал умирающим твердое слово сохранить все в тайне.
Вот такие истории происходят в горах, и это еще не самые необычные. Ну, об этом в другом рассказе.

Чудо – юдо
Вы когда-нибудь слышали историю более нереальную, чем сказка? Я вам расскажу. Эта история зашкаливает далеко за то, чему привыкли верить люди, но она произошла в действительности.
В своей молодости я занимался альпинизмом, и мы готовились к восхождению на Эльбрус. Было начало зимы, и акклиматизация проходила у нас в высокогорном лагере “Приют 12”. Вести нас должен был один из местных жителей. Они, как шерпы в Гималаях, водили спортсменов в горы. Однажды, сидя в лагере, он рассказал мне историю, что в одном дальнем высокогорном селении, у местной знахарки, живет необыкновенное разумное существо, которое само пришло к ней рано утром год назад. Оно совсем не похоже на человека, имеет четыре ноги и четыре руки. А также не ест, не пьет, не спит, не разговаривает, но знахарка его каким-то образом понимает. Кожа у него очень твердая и меняет оттенок от золотистого до зеленого. И оно не носит никакой одежды.
А я в то время как раз был погружен в поиски контактов с НЛО, и меня этот разговор так завел, что я решил не идти на восхождение, а встретиться с этим пришельцем. Тем более, рассказчик поведал, что знахарка не препятствует общению с существом, но оно само выбирает, с кем контактировать.
И вот, договорившись с проводником, на рассвете мы отправились в путь. Только к позднему вечеру еле добрались до аула, а так как в этот время в горах все уже спят, то и мы остановились переночевать в одном из пустых домов. Всю ночь я не мог сомкнуть глаз. Фантазия рисовала мне немыслимые картины. И едва дождавшись утра, я сразу побежал к знахарке.
Не успел я подняться на крыльцо, как дверь открылась и меня прошиб холодный пот. В дверях стояла женщина, похожая на ведьму, как описывают их в самых страшных сказках. Очень худая, с темным лицом и сверкающими глазами. Длинный крючковатый нос на седой, лохматой голове. Все это приводило в трепет. Но, не смотря на свой свирепый вид, она оказалась очень приветливой бабулькой, пригласила в дом, усадила за стол. “Мы ждали твоего визита, - сказала она, - но прежде я отвечу на те вопросы, которые задают все, с кем происходит встреча, чтобы не повторять одно и то же. Существо это прозвали балкарским Амикуком, в честь похожего на него бога языческого пантеона. Он был перемещен сюда из многомерного пространства, частью архитектуры которого является Земля. Он не является не искусственным, не биологическим объектом. Причину и цель его появления невозможно описать характеристиками человеческого языка. Любая физиологическая и функциональная система для него познаваема и открыта к взаимодействию. Мы с ним общаемся с помощью мыслей, так что свои вопросы задаешь мне, и я на них отвечаю.” Она замолчала и уставилась на меня своими пылающими глазами.
Вдруг послышался какой-то шум, и я увидел, как из соседней комнаты появилось нечто очень необычное. Это была как бы очень большая морковка, узкой стороной вверх, ростом с десятилетнего ребенка, ловко перебирающая четырьмя ногами, находящимися внизу этого, если можно назвать, тела. Ступней не было, а были утолщения на их месте. По бокам подобие двух пар рук, без кистей, тоже с утолщениями, которые могли работать как присоски и как обволакивающие ладони. В более узкой верхней части, по кругу, на 360 градусов, было что-то вроде глаз, как у паука. Рта, ушей, носа, да и лица вообще, как описывал рассказчик, не было. Кожа, если это можно было так назвать, была желто-зеленой и все время меняла оттенки.
Он встал по другую сторону стола и в ожидании впился в меня всеми своими глазами. Я быстро взял себя в руки и спросил его через знахарку: “Как и для чего появился человек?” Ответ очень меня удивил. Он сказал, что земля была засеяна биологическими видами, в том числе и человеческими. Типа как люди берут анализы, засеивают их микробами и смотрят, что будет. Тут мне стало как-то обидно за такое сравнение, ну да богу виднее, и я спросил его: ”А есть ли бог?” “По сути, - ответил он, - бог, божественные и другие чудесные проявления есть технологии высшего порядка, недопонятые вами по причине недостатка знаний.” Это меня немного успокоило, вроде бы есть надежда на какое-то развитие. И, чтобы убедиться в этом, я его спросил: “Является ли человек разумным видом?” “Вид, использующий технологии для самоуничтожения, не может быть разумным, хотя возможна инъекция сознания - был ответ. Ну предельно ясно, прямо в точку. И если наша цивилизация ведет себя к смерти, то что такое смерть? И что происходит с сознанием в этот момент? Это был мой следующий вопрос. Ответ: “В многомерности нет такого понятия. У вас это можно интерпретировать как обновление цепочки жизненных существований.” Правда, очень захватывающе, тут есть над чем подумать.
Ответы его были кратки и лаконичны, а в голове у меня крутился целый сундук вопросов, но вдруг Амикук сказал, что видит все, что я хочу спросить, но это уже не представляет для меня практического интереса. Повернулся и покинул комнату. Знахарка сказала, что аудиенция окончена и мне пора возвращаться домой.
Представьте только, под каким впечатлением я вернулся на следующий день на базу! Но все, кому я рассказывал об этом, делали большие круглые глаза, но на лицах их виднелась улыбка. Конечно, в горах множество всяких легенд. Есть и покруче. Но вдруг, я встретил одного английского журналиста с канала CNBC, который не только слышал эту историю, но и посылал туда курьера, чтобы договориться об интервью. Однако его завернули обратно, сказав, что коммерческие и политические беседы не ведут. Мы целый день просидели с ним в ресторане, где он на диктофон записывал мой рассказ, и я даже делал ему рисунки этого существа. А в конце нашей встречи он рассказал мне, что подобные события были зафиксированы в Мексике около 2000 лет назад и в Китае около 1000 лет назад. А вот теперь и в СССР. Так, что наверно следует ожидать или прорыва в технологиях, или смены государственного строя, или чего-то более глобального.
А когда через два года я снова приехал на Эльбрус, то узнал, что год назад какие-то люди пытались забрать Амикука, но горцы его отбили. И тогда приехали вооруженные военные и увезли его и знахарку неизвестно куда. С тех пор их никто не видел и не слышал.
Мне тогда показалось, что Амикук сам спланировал такие действия, потому что, сидя в этой глуши, невозможно осуществить что-то глобальное, из-за чего он был перемещен на Землю. И, конечно, ему нужен был контакт на высшем уровне государства. Вот он этот контакт и осуществил.
С тех пор я уверен, что в каждой сказке, какой-бы фантастической она не казалась, всегда присутствует реальная предыстория.

«Закрыли дороги на Мурманск», - монотонно твердил пост из городского паблика на экране разбитого телефона. Надо же было именно сейчас поскользнуться. Подъём в гору давался с трудом - вот тебе и город, возведённый на холмах. Больно. Плечи оттягивал тяжёлый рюкзак - или, может, это снег обжигал лицо ледяными иглами? К языку с утра прилип вкус жжёной карамели: горно-обогатительный комбинат снова выпустил в небо свои едкие выхлопы. Волосы рвал леденящий ветер. Всё-таки стоило надеть шапку. А лучше - две. Среди облезлых хрущёвок, в самом их сердце, чернела громада заброшенной многоэтажки шестидесятых. В детстве она казалась лучшим местом для игр. Точнее, была единственным. Мимо, громыхая, прополз автобус, набитый усталыми шахтёрами. Значит, не все рудники ещё умерли. «Город юности, перспектив и будущего», - говорили старожилы. «Место, из которого хотелось бежать», - говорила действительность.

Сидя на берегу моря у кромки воды, девушка со светлыми волосами смотрела за горизонт. Глядя на неё, можно было подумать, что ей грустно и одиноко. Ветер играл с её волнистыми светлыми волосами, развивая их и придавая особенную красоту. Ярко голубые глаза, сверкали на уходящем солнце.
Вечер плавно вступал в свои права, приближая уходящий розовый закат. Волны, ударяясь о камни, создавали уютную атмосферу спокойствия. Маленькие крабики, выбравшись на берег, с интересом смотрели на девушку, думая – опасаться её или нет.
А тем временем, девушка все сидела и наслаждалась видом с задумчивым лицом. Красивые черты лица - правильной формы нос, красивые розовые губы, голубые глаза и небольшая родинка на подбородке. В руках у нее был кулон, в виде свернувшейся в клубок змеи, по старинке можно назвать его Уроборос. У кулона были изумрудные глаза, что придавало ему особенную красоту и изящество.
Девушка сжимала этот кулон, словно от него зависела её жизнь, будто молила о чём-то, неслышимыми для людей словами.
И тут, словно по волшебству, кулон в её руках превратился в настоящую змею, та выползла из рук девушки и улеглась у её ног, сверкая своими изумрудными глазами.
«Я слушаю тебя, Мирослава.» - произнесла змея человеческим голосом.
А девушка словно этого и ждала, принялась изливать душу новой знакомой…

Начало.

Хотели ли бы вы что-то, что либо, хотя бы малую деталь изменить в своей жизни? А может – важный шаг сделать в другую сторону, или другой выбор, или сказать иные слова, или вовсе все изменить? Есть что-то такое, отчего до сих пор, спустя много лет вы просыпаетесь в холодном поту и слезах? Отчего ваше сердце дрожит и немеют ноги? При упоминании чего у вас сводит дыхание и кажется, что мир рухнул вокруг? Я уверена, что у каждого человека есть «скелеты в шкафу», просто многие красиво скрывают или вовсе стараются забыть и не вспоминать о таком.
Моя же история не дает мне спокойно жить и спокойно спать до сих пор, спустя более 20 лет… Я расскажу её вам, но прошу не судить меня строго, ведь это только моя история и я не совсем красиво могу её изложить. Но душу в свою историю я вложу обязательно. Итак.
Меня зовут Мирослава, и я очень ценю это имя. Родители назвали меня в честь известной в то время героини фильма. ( Я много раз пересматривала этот фильм и не понимала, зачем меня так назвали.)
Стоя на мосту, я смотрела вниз, в эту ужасную серую воду и думала: «а что, если вот так, одним шагом все перечеркнуть и не страдать больше? Ведь я никому не нужна, у меня никого и ничего нет. Как мне жить дальше?»
Такие мысли одолевали меня с новой силой. Держась о поручень моста, я готова была сделать этот шаг.
Я пыталась понять, где же именно я упустила возможность правильно жить? Где допустила ошибку? Почему со мной так обошлись?
Родилась я в обычной семье военного. Мама любила папу и ездила за ним по всему миру по командировкам. В одной из таких поездок я и родилась. Мне всегда казалось, что меня сильно любили и дорожили мной. Пока не родилась младшая сестренка. Родителей, как будто подменили. На меня стали взваливать все домашние хлопоты с годами, за провинности сестренки наказывали меня, так как я старшая и должна была уследить. Внимание совсем перестали мне уделять. Теперь только она, моя младшая ненавистная сестренка.
Можете подумать, что это слова обиженного ребенка, но это не так. Я стала расти изгоем. Оценки плохие, стала замыкаться в себе и часто закрывалась в комнате и плакала в подушку. Моей отдушиной стали книги. Я читала сказки народов мира и мечтала, что буду жить как там – долго и счастливо. Мечтала уехать жить на море, выйти замуж и родить своих детей, которых буду любить одинаково. Для воплощения своей мечты я даже сделала первый шаг – распечатала в школе картину с изображением моря на закате. Красивые волны, одинокий берег и розовый закат на горизонте. Я просыпалась каждое утро и словно слышала шум волн, ударяющихся о берег, и чувствовала морской воздух.
Такие эмоции заряжали меня на тяжелые, сложные дни.
Потом родился ещё один ребенок и тогда моя жизнь совершенно превратилась в АД. Отец постоянно был на службе, мама работала дома (она занималась шитьем). Все домашние дела полностью легли на меня. Уборка, готовка, стирка и забота о сестренке и братишке. Сказать, что мне было тяжело — это ничего не сказать. Радость приносили только мои книги и моя картина.
Еще я очень ждала приезда родственников из других городов на лето. Ведь у меня летом день рождение, и я очень ждала торт и подарки.
Но каждый год случалось одно и тоже – приезжали гости и баловали подарками и вниманием только мою младшую сестрёнку, а меня как будто не замечали. Я, своего рода, золушка, только не из сказки, а вполне живая и реальная. И эта моя реальная сказка доставляла мне ещё больше боли и отчаянья.
Так проходили года. Я взрослела, самооценка только уменьшалась. Спасали книги, картина и мои стихи. Да, я тайком писала стихи. Везде, где приходили слова на ум, по дороге из школы, из садика, когда забирала братишку, или просто на прогулках в парке. Со мной всегда находился блокнотик и ручка.
О своём увлечении я по глупости сказала младшей сестрёнке. Мне хотелось хоть с кем-нибудь поделиться своей радостью.
Придя домой после школы, я застала маму за сжиганием бумаг у печки. И какова была боль, когда я увидела, что это мои бумаги, это мои стихи. Сестрёнка рассказала все матери и та решила все сжечь. Посмотрев на меня со злостью, мама меня отругала, сославшись на то, что я занимаюсь ерундой, а мне надо заниматься домом и учебой. Я убежала в комнату и снова расплакалась. Тогда я снова почувствовала обиду и боль Золушки из сказки. Да только вот это – моя реальная жизнь и тут не поможет волшебная фея. Слезы и боль душили меня. Но я ничего не могла изменить в своей жизни, ведь я еще подросток и деваться некуда. Так и продолжалась моя жизнь. Обида, боль и страхи.
Через некоторое время родители развелись. Отец ушел, а дома появился отчим. И снова, как в самых страшных сказках. Только, напомню, что это моя реальность. И прятаться было некуда.
Отчим пил и не работал. На подработки, конечно же отправили меня. Я продавала семечки на рынке. После работы мыла и сдавала пустые бутылки, собирала и сушила ромашку, чтобы потом продать. Забирала братишку из сада, готовила кушать, стирала и убирала. Все, по классике сказок.
Отчим стал проявлять агрессию в мою сторону, так как я уже подросла и начала подавать «голос». Угрожая мне, что меня выгонят из дома, если я не буду его уважать. Я просто уходила и все. Не шла с ним ни в какие разговоры.
Так походили года… И тогда я встретила его. Своего избранного, как мне казалось. Я влюбилась без памяти. Бурный роман. Обещание жениться и многое другое. Парень знал и видел мою семью. Обещал, что после армии мы уедем в другой город и поженимся. Я летала на крыльях. Я была счастлива.
Но, это же моя реальная «сказка» и по традиции сказок, есть и плохие моменты.
Парень ушел в армию и бросил меня, спустя год. Я ждала его, писала ему письма – каждый день. Ведь, как вы уже помните, что я любила писать стихи.
Он для меня был – «счастливым билетом», что ли, но при этом я безумно его любила и хотела быть с ним. Как мне было тяжело, я сейчас не могу описать словами. Мне казалось, что весь мой мир рухнул.
Беда не приходит одна.
Уйдя на очередную подработку, я получаю от мамы сообщение на телефон.
«Я жалею, что родила такую дочь. Я от тебя отказываюсь.»
Эти слова, словно раскалённое железо, расплавили моё сердце. Мне было трудно дышать и восприятие происходящего помутилось.
Такого поступка я не ожидала, даже от такой матери. Вещи мои отправились к отцу, а я уехала в другой город. Требовать объяснений я не стала, зная мою самооценку, вы меня поймете.
Прошло время. Я встретила того парня. Он рассказал почему меня бросил – оказывается он приезжал в отпуск и заходил к моей матери домой, я была на работе. Так вот, воя «любимая мамочка» наговорила про меня таких вещей и подробностей, что он даже не сомневался в правдоподобности её слов. И тогда он решил, что такая девушка ему не нужна. Рассказав мне это парень ушел, оставив меня в раздумьях.
В тот момент отменя отказался не только любимый человек, но и все друзья. Моя мать всех настроила против меня, лишив меня всего самого ценного и дорогого в жизни.
И вот после такой встречи я и оказалась на мосту.
В очередной раз я посмотрела вниз с моста в эту серую пучину, готовая сделать шаг. И тут меня будто ударило током. Перед глазами возникла та самая картину из моего детства. Та самая, которая поддерживала в мне дух жизни. Красота этой картины остановила меня, вид розового заката и шум волн, словно проник внутрь меня. Морской воздух закружил мое воображение, и я отступила.
Я обязательно должна исполнить свою мечту, и должна оказаться в этом волшебном месте! Какие бы не ждали меня трудности. Я буду сильной и пройду все испытания.
И я так не сделала этот шаг в пучину…

А тем временем на берегу моря змея с изумрудными глазами выслушала мой рассказ.
«Ты хочешь изменить свою жизнь? Я могу тебе помочь и исполнить твое желание.» - спросила змея у меня.
Я посмотрела на игру волн, на розовый закат, вдохнула свежий морской воздух и улыбнулась, наконец искренней улыбкой.
«А стоит ли все менять? Зачем? Я прожила те моменты, пусть было тяжело, но я справилась. Зачем снова думать об этом, зачем пытаться вернуться?»
Разные мысли кружили в моей голове и терзали душу. Сомнения. Слёзы. Радость. Море…
«Нет, спасибо, дорогая змейка. Я не хочу ничего менять в своей жизни! Я буду жить здесь и сейчас! И ничего не хочу менять. Все, что было, то прошло и надо жить своей жизнью и двигаться дальше. Я не хочу больше жить воспоминаниями и страданиями. Освобождаюсь от них навсегда!» - сказала я, обратившись не только к змейке, но и к самой себе.
В ту же секунду змейка сверкнула своими изумрудными глазами и исчезла так же быстро, как и появилась. А в моих руках оказался тот самый кулон.
Посмотрев в морскую даль, вдохнув морской воздух я выбросила кулон в зеленую пучину. Море успокоилось, будто и ждало такого поступка.
Развернувшись, я пошла в сторону дома, который находился чуть дальше по берегу. Ведь дома меня ждет любимый человек и любимые дети – два близнеца. И я самая лучшая жена и мама.
Моя жизнь сложилась так, как я и хотела. Я добилась того, чего хотела.
А Вы?
Никогда не сдавайтесь и идите вперед, несмотря на все трудности! Ведь наша жизнь только в наших руках!
Удачи!

— Возьми кота.
Я огляделась по сторонам. На космической станции звучала многоголосица. В основном — люди, но я разглядела группу похожих на гигантских мух алайатов и одного покрытого шерстью бароза с кисточками на ушах, как у рыси.
— Кота возьми, говорю, — снова услышала я, — я не переживу, если эти засранцы проживут со мной еще неделю!
Наконец, мне удалось разглядеть незнакомца – мужчина в форме астронавигатора, но со срезанными погонами. По лицу проходил длинный шрам, а седые волосы обрамляли достаточно молодое лицо.
Про таких говорят, что им где-то между пятнадцатью и семидесятью.
— Не нужно, спасибо, — я мотнула головой, — мне лететь в пространство Майтри, ещё лишней пары легких не хватало.
— Космокошка всем нужна. На, погляди.
Мужчина открыл ящик, и оттуда на меня уставились три пары любопытных глаз.
Космокошки настолько частые гости на человеческих звездолётах, что среди инопланетян ходит поговорка: «Видишь кота – рядом человек».
— Какие-то они у тебя странные, — проговорила я, — и маленькие.
— И ничего они не странные! — возмутился мужчина. — А маленькие, потому что котята.
Незнакомец поманил меня в тихий угол между мастерской по ремонту бластеров и информационной панелью. Там мужчина поставил коробку на пол, и наружу выглянули котята. Один котенок был рыжий, второй — черный, а третий — с длинной серой шерстью, которая клоками торчала во все стороны.
— Им по два месяца. Рыжего зовут Ёшкин Кот, темного – Чёрная дыра, а этой мадам, — мужчина чуть приподнял серую кошечку за шкирку, — я имя так и не придумал.
Я опустилась на колени и протянула руку. Ешкин Кот и Чёрная дыра зашипели и юркнули в коробку, а безымянная сестра вылезла и с любопытством начала меня обнюхивать.
А потом замурлыкала, как вибродрель.
— Вот! Она тебя выбрала! Эт самое… — он пригляделся к нашивке с именем у меня на груди, — Хильда Мари из торговой гильдии. Бери! Твои коллеги только порадуются.
— Нет у меня коллег, я одиночка.
— Вот как. Ну так тем более! Человек — животное социальное, ему всегда кто-то нужен. Бери!
Котёнок, больно вцепившись в меня когтями, взобрался на плечо. Вибриссы защекотали щёку.
— Не могу! Слушай, у меня запасов воздуха рассчитано один к одному. Пайков тоже. А если надо будет в гибернацию лечь, ее я куда дену?
— Так я тебе дам камеру! Положишь, и она с тобой проспит хоть до столкновения Млечного Пути с Туманностью Андромеды!
Я сняла котика с плеча. Девочка обмякла, будто лишившись костей, и стала напоминать тряпичную куклу. У меня в груди зашевелилось незнакомое чувство – хотелось затискать это существо будто маленького ребенка.
Но, как говорится, звездные дороги непредсказуемы и полны разной жести, так что я вернула котёнка к ее братьям.
— Кормить нечем.
— Кошка себе везде поесть найдёт. Слышала, как кошки спасли Аркан?
— Так это же детская сказка.
Мужчина засмеялся:
— У всех космических сказок есть реальная основа. Вот слушай.
Незнакомец закрыл коробку с котятами.
— Когда много тысяч лет назад первые люди высадились на Аркане с его непроходимыми джунглями и убийственной экосистемой, у них испортилась вся еда. А лабораторное оборудование сломалось. Стали люди умирать от голода.
И были среди них три кошки, три сестры из одного помёта. Сказала старшая: «Пойду я на запад и поищу еду для людей». Отправилась в путь и забрела в болотный край. А там водились хевы, похожие на мышей. У кошки заурчало в животе, и решила она поймать хева. Выследила, съела — и умерла от отравления.
Ждали ее младшие сестры и не дождались. Тогда в путь отправилась средняя. Шла она, шла, и забрела в горный край. И встретила там шестиглазого ерма. Обнюхал ее ерм и предложил стать ему женой. Кошка согласилась и не вернулась к людям.
Тогда в путь отправилась младшая. Шла она семь дней и семь ночей, пока не оказалась в сердце джунглей. Схватили ее местные твари и притащили Царю Зверей Аркана. Сидел Царь на высоком троне из красных лиан, а на коленях у него лежал «Каталог всего живого». «Ага, — подумала Кошка. — Вот это мне и нужно!». Долго смотрел на Кошку Царь Зверей Аркана и молвил: «Никогда я такого зверя не видел среди моих подданных!», а Кошка ему ответила: «А я с неба упала, там гуляла среди звезд и была единственной в своем роде». «Если ты единственная, — спросил Царь, — то, как же ты рожаешь котят?». Тогда Кошка начала вылизываться, да так, что с нее шерсть полезла.
«Вот, — сказала Кошка, — я слизываю с себя шерсть, а из нее вырастают другие кошки. На, погляди поближе, увидишь». Царь Зверей Аркана нагнулся, чтобы разглядеть шерсть, а Кошка вцепилась ему в морду когтями! Потом запрыгнула на трон, схватила каталог и побежала прочь из джунглей. Принесла каталог людям, и с тех пор жители Аркана знают, что можно есть, а что нет. А на планете повелось с тех пор: когда садятся за стол, сначала пускают к нему кошку, чтобы она взяла все, что пожелает. Потому что едят люди Аркана кошкину добычу.
К этому моменту я уже стеснялась спросить, как его вообще зовут и что он делает на этой станции в старой форме космофлота, да еще со срезанными погонами.
— Да не могу я, блин, взяла бы с радостью всех троих. Если бы могла. У меня корабль маленький. Я там сама еле помещаюсь, жилая зона — десять метров.
— Хильда, не надо всех троих. Тебя вот эта выбрала, ее и бери.
— Слушай, мне пора уже, — я указала пальцами на запястье, где отсчитывали стандартное время старомодные часы.
— Давай еще расскажу, — старик меня не отпускал. — Когда-то давно кошки бродили по галактике сами по себе, — начал он. — Но в космосе холодно и страшно, поэтому кошки решили: надо завести хозяев. Решили кошки пойти к алайатам: «У них тепло, влажно, а в паутинах — жирные мышки!». Поскреблись в шлюз, но алайаты сказали: «Уходите! У вас противные голоса!». Расстроились кошки и пошли к барозам. «Барозы хищники, как и мы. Они нас точно примут!». Но и барозы прогнали кошек: «Уходите, нам не нравится ваш запах!». Кошки совсем опечалились и вдруг увидели человеческий корабль.
Подумали зверьки и решили попытать счастья. А у людей в тот день большое горе случилось: умерли от болезни их дети. Кошки забрались на корабль и стали утешать людей, мурлыкали, ластились, тыкались мордочками в заплаканные лица. И поэтому люди попросили кошек остаться. Так и повелось: кошки забирают у людей грусть и печаль, а взамен – к ним относятся, как к детям.
Старик выжидающе смотрел на меня, то и дело поглядывая на информационный экран.
Я всю жизнь провела в космосе. Лечу от планеты к планете, из квадранта в квадрант. В грузовом отсеке везу электронные носители с книгами и фильмами и продаю их на дальних рубежах, куда не дотягивается космонет. К одиночеству я привыкла – звездоплаватель вообще профессия не компанейская. Но, после слов незнакомца, мне стало не по себе. Одна, всегда одна. И так уже много лет.
Может, черт с ним и взять это мурчащее нечто с собой?
— А, смотрю, глаза заблестели. Ну, тогда слушай последнюю сказку.
Данным давно, когда Человек еще жил на Земле, сидел он ночью и смотрел на звёзды. И вдруг чувствует, лапкой его зверь дикий трогает. Потянулся за копьём, а Кошка ему и говорит: «Полегче, человече! Дело у меня к тебе есть!». «Ну, рассказывай», — ответил Человек. «Я хочу, чтобы ты меня кормил и к теплому костру пускал. И собакам не давал на меня лаять!» «А что я получу взамен?» «А я буду ночью лежать у твоей головы и шептать в ухо умные мысли». Человек согласился – зверек ему очень понравился.
В первую ночь Кошка нашептала человеку, как вспахать поле. На вторую – как построить город. А на третью ночь Кошка рассказала, как свои мысли записывать, чтобы они не забывались. Так и стали жить — Человек и Кошка.
И вот прошло много-много лет, и изобрел человек Гипердрайв. Теперь ему все дороги были открыты: хочешь — лети к Бетельгейзе, хочешь – к черной дыре! И захотел человек похвастаться, поэтому пошел к Собаке. Но Собака расстроилась, что человек теперь её бросит, и убежала выть на Луну. Тогда Человек пошел к птицам, но птицы посмеялись над ним и улетели зимовать на юг. Человек пошёл к рыбам. «Ну и скатертью дорога, — сказали они. — Нам больше воды достанется». Человек опечалился и вернулся к себе домой. А там, на компьютере, грелась Кошка. Человек сел в кресло и сказал: «Дай хоть тебе расскажу. Изобрел я Гипердрайв. И теперь могу лететь куда глаза глядят!». А Кошка потянулась, зевнула и запрыгнула ему на плечо: «Говорила я тебе, что буду умные мысли шептать. Собирай вещи и отправляемся в путь!». Обрадовался Человек, что Кошка его понимает, взял немного вещей и пошёл с Кошкой по звёздной дороге. Так и идут с тех пор, бок о бок.
Я внимательно смотрела незнакомцу в глаза, которые казались одновременно молодыми и очень старыми.
— Ты же от меня не отстанешь?
— Не отстану. Каждой кошке – свой человек.
… По пути на звездолёт котёнок заснул. Открывая шлюз, я пустила его на борт вперед себя, и питомец начал деловито обнюхивать койку, камеру гибернации, шкаф с едой и экран, с которого я читала книги. Потом залез на панель управления и вытянулся на спине, демонстрируя свой живот.
Я чихнула, когда мне в нос попала шерстинка.
— Ну и угораздило самого пушистого взять, — беззлобно ругнулась я и села в кресло пилота.
Забавное дело. Не знаю, как бывало на Земле, но в космосе никто никогда не заводит кошек. Они заводятся сами – пробираются на корабли и колонизируют планеты так же, как делают люди. И иногда на далёких аванпостах тебя дергает за рукав пожилой мужчина или женщина и сует тебе котенка. А затем растворяется в толпе, как астероид, влетевший в звёздную корону.
— Ну и как мне тебя назвать? – я погладила кошечку по белому животу, и та заурчала, — Урчалка. Будешь Урчалкой?
Котёнок зевнул и свернулся в клубок напротив мерцающей звёздной карты.

Капкан

Ухоженный город, огни тротуаров,
Бетонный покров выстилает маршрут.
Подрезаны клёны на сизых бульварах,
Венчая культурного центра уют.

Колышутся тихо обрубки деревьев.
Но чёрные иглы на срезах кричат
О том, как, лаская кольчужные перья,
Комфорт обращает орлов в страусят. 

Немеют когда-то могучие крылья,
А головы прячутся в синий экран,
Где сцены пленительного изобилия
Нам ставят намазанный мёдом капкан.

Где радость доступна нажатием кнопки,
Баюкая волю в холодных клешнях,
Скудеет душа в нескончаемой гонке, 
Как кроны деревьев при слабых корнях.

Безжалостно нити рвёт новая эра. 
Но стонет нутро и куда-то влечёт.
Осколками звёзд так пульсирует вера
В естественный свой первозданный полёт.

Воля

Дикая лошадь на пастбище мчится,
Пыль под копытами в вихрях травы. 
Мягкими волнами грива струится,
В чёрных глазах ее пляшут костры.  

Быстрые ноги стучат неустанно, 
Ритмы чеканит природный квартет. 
В тонких изгибах горячего стана
Переливается солнечный свет. 

С детства не знала она усмиренья,
Всадник с поводьями ей не чета. 
Вольная лошадь еще при рождении
С ветром степным навек обручена. 

Тихо глядит на мечту укротитель, 
Сено в руке, на запястье - лассо. 
Действовал плавно, почти по наитию,
Он приручил - был засушлив сезон. 

Шляпки, шампанское, дама с собачкой,  
На ипподроме ликует толпа. 
Если вся жизнь – это резвая скачка, 
Пусть лучше будет на воле она. 

Монумент

Он из огромной высечен скалы, 
Что любовалась синей далью моря,
Твердыни, знавшей мощь и гнев волны,
В краю муссонов, где рождались зори.

В его скульптуре – стать и простота,
Тепло нагретого под солнцем камня.
В глубоком взгляде шпаги острота
Сражает мудростью своей, не раня. 

Его встречала раньше, только где?
Быть может, в моих снах или тетрадях,
Иль на известном с детства полотне,
Где был написан он в кругу собратьев?

И вот стоит недвижный монумент,
Прекрасен облик, ярко освещённый. 
Лишь прошептала робкое «привет»,
Глаза его сверкнули оживлённо. 

ТУМАН

Убежало на плите молоко:
Растеклось, расползлось далеко,
Разлилось за окном по тропинкам,
По деревьям, асфальту, травинкам...

И не видно мне соседнего дома,
Расплескалось молоко по балконам!
Это ж сколько молока убежало,
Что Тольятти накрыло туманом.

КОТЫ-ХУДОЖНИКИ

В городе T ночь наступает,
Прячутся совы, собаки не лают,
Все знают, что ночью выходят они:
Повелители красок- коты.

Берёт котик кисть - и крыша краснеет,
Другой белый кот красит дом и аллеи,
А пара искусных котов-рыбаков
Рисует в тумане больших судаков.

Кто-то качается на качелях из тучек,
Старый художник владеть кисточкой учит,
А пара пушистых хвостов на заборе,
Ни чуть не смущаясь, вальсируют стоя.

Но только блеснёт за горами заря,
Коты испаряются словно роса.
И ждут тёмной ночи, чтобы снова раскрасить -
Цветным покрывалом свой город украсить.

ЕСЛИ Б Я БЫЛА ПРИНЦЕССОЙ

Если б я была принцессой,
Писала бы для театра пьесы,
Благоухала лемонграссом,
Носила шляпы, перья, стразы.

Зимой жила бы там, где лето,
Каталась на кабриолетах,
Носила б с жемчугом браслеты,
Читала под луной сонеты.

Я б увлекалась рисованием,
Шитьём, мозаикой, вязанием,
И для уроков фехтования
Нашла бы место в расписании!

Но я живу в обычном мире,
Где нет принцесс, а есть кумиры,
Где под окном – не звуки лиры -
Звенят бутылки с темным пивом.

Но есть секрет. А вы не знали?
Принцессой может быть любая!
Достаточно сиять глазами,
Дружить немного с чудесами,
На мётлах не летать ночами -
Но это не точно. Попробуйте сами.

Поздравление для солдата

Благодарю тебя, солдат
За Новый год под нашим мирным небом.
Спасибо, что снаряды не летят,
Мы дома, а не на войне свирепой.

А дома здесь тепло и безопасно.
Благодаря тебе, любимый наш солдат.
Мы молимся о всех вас ежечасно,
И ждём, когда вернётесь вы назад .

Сейчас все в суете предновогодней,
Мы украшаем дом, гадаем, что дарить.
А ты, возможно, в блиндаже холодном,
В любой момент готовый к бою приступить.

Я подарю на Новый год подарок дочке,
И передам ей от тебя большой привет.
Запишем мы желание на листочке:
Чтоб наш солдат был пулей не задет.

Чтоб наш солдат скорей домой вернулся,
Чтоб объявили всем, что кончилась война,
Настал чтоб день - не от прилёта ты проснулся,
От смеха детского, чем комната полна.

Родной наш, с Новым годом поздравляем,
За всё спасибо, пусть Господь тебя хранит.
Ты береги себя - тебя мы умоляем,
Мы точно знаем, что Солдат наш победит.

Сказка

Мне очень много лет, а я всё верю в сказку,
И каждый раз я жду чудес под Новый год.
В течении дней пытаюсь разглядеть подсказку,
Которая изменит моей жизни ход.

Внимательно смотрю в глаза прохожих:
А вдруг мой принц пойдёт навстречу мне.
Вот только мы не знаем планов Божьих,
Где, с кем, когда - нам быть наедине.

Мы так хотим, чтоб было под контролем,
Под нашим чутким всё, что есть у нас:
Когда серьезным быть, когда чуть-чуть весёлым,
Какую маску мне надеть сейчас

Каким быть должен в жизни мой ребенок,
И как должен вести себя мой муж.
Мы знаем, кто хороший, кто подонок,
Кто заработал сам,или сорвал случайно куш.

Мы знаем, что подумают другие,
Хотя откуда мы пол это можем знать?
И сколько мы НЕ сделали впервые,
Чтобы внимания людей не привлекать.

Так чудесам к нам в дверь не достучаться.
Стена такая!!! - сказке не пролезть.
Боимся пробовать, боимся ошибаться,
Боимся потерять нами придуманную честь.

Давайте просто жить и верить в чудо,
Любить друг друга и дарить тепло.
Доверии жизни Богу, не кому-то,
По нашему пути шагать будем легко...

Душа

Проснись Душа от многолетней спячки
И вслух скажи о том, что хочешь Ты.
Себя интригами и злостью не испачкав,
В себе увидишь столько красоты!!!

Нам нужно всех простить, то были лишь уроки,
И Ты усвоила уроки те сполна.
Пускай порой они были жестоки,
Но Ты всё так же и прекрасна, и нежна.

Пускай порой Твои ломались крылья,
Ты не сломалась, стала лишь сильней.
Твои не зря приложены усилия,
Теперь, Душа, намного ты взрослый.

И всех простив, благословив, мы отпускаем,
У нас с Тобою новый, яркий путь.
Бог нам поможет, это точно знаем,
Расправил крылья, пыль с них отряхнув.

Тихо и диагонально. Тянет куда-то под углом и по дворам. Разрушенные внутренности и целая офисная отделка придают зданию апокалиптический вид. Чем дальше по дворам - тем глубже в ощущение детства. В ногах прыгучесть, хочется куда-то залезть. Волжские чайки истерично кричат перед дождем, а на углу улиц энтузиастов и школьной два сорокалетних мужика ловят крысу. Хороший угол. Карусель на самой дальней площадке тоже хорошая. Мальчик с мамой молча грызут семечки, работники болгаркой спиливают качели. Накрапывает, разговоры навевают воспоминания и тоску. Ливень опускается и останавливает под козырьком. Работницы кб говорят снять кеды и идти прыгать по лужам. Работницы кб понимают в этой жизни больше. вода теплая. Что в очках, что без - ничего не видно. Жар от асфальта удушает. Лестница на крышу шаткая и мокрая, дом невысокий, но вид красивый. Мужик снизу орет: "Кино снимаете?" Ага, кино...

Летний Бийск для меня - это щелчок, сладкий запах открывшейся баночки “Sprite” в салоне папиной хонды. Всё вокруг тягучее, воздух тяжелый, словно можно потрогать рукой, а в машине прохлада. Ледяной напиток обжигает язык, искрится пузырьками.
А Бийск живет, подгоняемый апельсиновым закатом, спешит так, как может спешить провинциальный городок: словно десятки маленький муравьев высыпали на улицы лишь за тем, чтобы добежать до своего прохладного муравейника.
А нам в машине отлично, кондиционер тихонько шепчет собственную мелодию лета. Улыбка отца греет сильнее закатного солнца. Да, Бийск он не сам по себе, он семейный, он свой. Свой для каждого.

Шестакова А.Ю. (родом из Бийска, Алтайский край)

«Форточки»
В форточку курит уставший сосед,
Летит в неё жар от вкусных котлет.
Вся жизнь нараспашку, так и живём,
Летят наши души в открытый проём.

Растут города, умирают посёлки,
Знакомой души не найдёшь на просёлке.
И в форточку больше не крикнет никто,
Что ты наизнанку накинул пальто.

Захлопнулись форточки, окна немые,
Кругом лишь бетон и дома все чужие.
Не дышит квартира, замшела душа,
И в ней человек умирал не спеша.

Где форточки наши и ставни резные?
Глаза, где знакомые, лица родные?
Исчезли те форточки, что нараспашку,
Нет больше души под холщовой рубашкой.

«Куда ты прячешь все печали?»
Не устаю я восхищаться
И удивляться, каждый раз.
Ах, как ты можешь улыбаться,
Невзгодам жизненным подчас.

Куда ты прячешь все печали?
Усталость, слёзы и хандру?
Не хочешь ты, чтоб мы всё знали,
В улыбку прячась по утру.

Свой хрупкий мир скрываешь в силе,
Любовь и нежность – в строгости.
Таких не знаю в этом мире,
Среди вранья и подлости.

Раскрой секрет, прошу я, мама!
Как быть в ресурсе, жить без бед?
У нас у всех одна программа,
Любой ценой достичь побед.

Но, мама мило улыбнётся,
Погладит нежною рукой.
И мир во мне перевернётся,
Наступит нега и покой.

***
Мне новый день поет рассветом,
Затихло все и ветра нет.
А за окном не пахнет летом,
Осенний лист мне шлет привет.

И забавляет меня белка,
Что на березе во дворе.
Под ней слегка качнется ветка,
Махнув листом мне в сентябре.

Так много красок дарит осень,
Листа шуршание, тонкий лед.
И облаков, плывущих проседь,
Разгонит смелый самолет.

Я не грущу, что лето быстро,
Промчалось будто бы экспресс.
Оно звенело, как монисто
И звон касался до небес.