Заявки - литература

Мураши

Велика ли ценность моей души?
За неё не купишь тепла и света.
Для тебя мы, Господи, мураши,
Ожидая зиму, не видим лета.

Копошимся, трудимся здесь, внизу,
И таскаем ношу свою послушно…
Вот и я свой крест на спине несу –
Обреченно, маетно… Сколько нужно.

Попытаюсь верить и ждать опять,
На тебя, Господь, уповаю слепо…
…Я всю жизнь, с рожденья учусь летать
И всю жизнь ползу по травинке в небо.

* * *

У клоуна сегодня выходной –
Он жалкий, некрасивый, несмешной –
В растянутом трико выносит мусор…

Седые пряди ветер ворошит,
Забыт парик и прочий реквизит,
Он медленно плывёт привычным курсом.

Свобода. Наконец побыть собой!
Сорваться с тормозов, уйти в запой,
Стереть дурацкий грим, сдирая кожу.

Упившись одиночеством своим,
Живущий по законам цирковым,
Снимает с плеч невидимую ношу.

Он – постаревший мальчик лет пяти,
От этого не скрыться, не уйти…
А если и сбежать, то на арену.

Ему уже не жить без света рамп,
Он душу продал цирку – пленник, раб,
Хотя аплодисментам знает цену.

Бредёт домой, неузнанный никем,
Нескладный, как оживший манекен,
И дети не кричат: «Смотрите, клоун!»

...А завтра к маске снова прирастёт
Растянутый в улыбке глупый рот.
И будет день. И снова будет шоу.

* * *
Такая маленькая и одинокая...
В объятиях черной бездны.
Твои пруды заросли осокою,
Островки никому не известны.

Твои океаны вздыхают сонно,
Песни китов протяжны...
Как пылинку на крыле махаона,
Замеченную однажды,

Тебя создатель приблизит,
Взвесит в своей ладони...
И, как ребенок, капризен,
Бросит под грай вороний.

Лети сквозь холод, не бойся,
К мохнатому Солнцу ластись,
Тебе хватает геройства,
Терпения, силы, страсти.

Израненная, живая -
Шрамы на тонкой коже.
Тебе помочь не смогла я -
Помоги тебе Боже...

Мама лежит сейчас тихо-тихо, свернувшись калачиком, дыхания почти не слышно. Даже под тонким пледом видно, какое маленькое, почти детское у неё тело. Ноги поджаты к животу, тонкие, полупрозрачные руки пытаются подтянуть плед поближе к горлу. Пальцы дрожат от слабости, выцветшие глаза смотрят безучастно... Щёки и глазницы ввалились, когда-то густые и красивые волосы жидкими прядками прилипли к голове. Видеть её такой невыносимо... Я буквально захлебываюсь от щемящей боли и жалости, мы как будто поменялись ролями, и теперь она — ребёнок, который полностью зависит от взрослых.

В детстве мама казалась мне большой и сильной, хотя я, как и многие дети, смотрела на родителей другими глазами и не замечала её яркой экзотической красоты. Мама же. Человек, который стирает тебе бельё, кормит пирожками и ругает за вредность, не кинозвезда на экране. Потом, со временем, я с удивлением поняла, что у неё хрупкая фигура, узкие плечи и неизбывный страх перед этим миром. А ещё... Она совсем не любила себя. Умела ли она любить вообще? Наверное... Каждая мать по-своему любит своего ребёнка, но я часто думала, что неродная в семье и меня точно взяли из детдома. Мы были совсем чужими — она не понимала моих увлечений, поступков, фантазий... Как курица-наседка, по ошибке высидевшая утиное яйцо, не понимает, зачем утёнку вода. Моё непослушание и упрямство приводили её в бешенство, и тогда хрупкая, невысокая мама превращалась в разъярённую фурию: хватала резиновый шланг от стиральной машинки и буквально вымогала у меня раскаяние. От каждого удара на коже оставались красные полосы, но я сидела, стиснув зубы, как партизан, молчала и скорее умерла бы, чем попросила прощения...

— Я думала, ты уже никогда не приедешь, так и умру, тебя не увижу перед смертью... — мамин голос шелестит чуть слышно, она смотрит без укора или обиды, просто проговаривает вслух свои мысли.
— Ну что ты такое говоришь, мам... — я сама ужасаюсь, настолько фальшиво звучит мой голос.
— Ты прости меня, мам, совершенно не получалось вырваться. Ты же знаешь — работа, сборы, соревнования... И ехать к тебе так долго, а бензин такой дорогой... Каждую копейку считаем, мам...
Мама машет маленькой сморщенной ладошкой, что означает «прощаю».

Я тоже её давно простила. За свою обиду и боль, за красные полосы от шланга на ногах, за выброшенные в мусорку открытки, которые я так старательно рисовала для неё к восьмому марта. За то, что она не захотела и не смогла разделить со мной радость, когда я выиграла такое важное для себя соревнование по лыжному спорту: «Всё ходишь туда-сюда с палками, ни семьи полноценной, ни профессии нормальной. У всех дети как дети, а ты...» Да, у меня нет ребёнка, это наше общее с мужем решение. Мы выбрали спорт. Сейчас занимаемся с чужими малышами, работа тренера не знает выходных. Я даже рада, что не родила — никто не увидит меня такой же беспомощной и слабой, какой я вижу сейчас свою маму.

— Ну, хоть отцом попрощаться успела... — она говорит это спокойно и без надрыва, всё-таки три года прошло.
Я молчу, вспоминая стеклянные папины глаза после инсульта. Мне кажется, он даже не понял до конца, что я приезжала.
— А ключ тебе Юра дал? Они с Олей утром приходят и вечером. Оля злая стала, устаёт очень...

Я киваю (надо бы сделать дубликат ключа, чтобы не унижаться больше перед этим... ). Мне стоило большого труда заставить себя набрать номер брата — долго не могла дозвониться до мамы, а наш последний разговор с Юрой закончился на такой ноте, что я навсегда вычеркнула его из своей жизни. Телефон тогда у него перехватила жена, долго орала на меня, обвиняя во всех смертных грехах: я плохая дочь, почему это именно она должна ухаживать за моими родителями (хотя и мама и папа тогда ещё были вполне самостоятельными), могла бы приезжать почаще... А когда я попыталась хоть что-то сказать в своё оправдание, просто бросила трубку.
Да, я редко звоню и ещё реже приезжаю — мы с мужем всё время пашем и пашем, как проклятые, это брат с женой давно пенсионеры с довольно приличной пенсией. Да, я выбрала другой город и другую жизнь, не захотела жить в вашем захолустье и проводить вечера за просмотром сериалов. Да, я скорее куплю билеты в театр, чем новую кофеварку или пылесос. Да, да, да... Почему же вас с Юрой так бесит моя непохожесть? Не потому ли, что вы сами так бездарно живёте свою скучную жизнь?

...Я смотрю на мамино страдальческое лицо:
— У тебя пролежни? Очень больно? Как-нибудь можно помочь?
— Оля мажет. Вон там, на столе рядом с памперсами все лекарства. Утром и вечером мажет. Кормит меня с ложечки... А так я весь день одна, телевизор смотрю, хотя совсем оглохла на одно ухо и вижу плохо. И телефон сломался. Мне новый не нужен — сколько мне тут уже осталось...
Она пытается повернуться на спину, кривится от боли. Наверное, пролежни похожи на полосы от резинового шланга. И болят так же сильно..
Муж, всё это время сидевший молча в кресле, вдруг подхватывается:
— Может, из еды чего прикупить? Что твоя мама ест?
Но маме трудно глотать, уже несколько лет она упорно не хочет идти к врачу, хотя какое-то время назад это ещё было возможно. Холодильник забит детским питанием и йогуртами. Муж мчит в ближайший магазин и покупает ещё с десяток ярких цветных коробочек и баночек. Что-то же мы должны сделать...
Мама устало прикрывает глаза — даже этот недолгий разговор отнимает у неё последние силы.
— Я ещё приеду, мам. Скоро праздники новогодние, вот и приеду. Ты же понимаешь, работа...
Выходим, сгорбившись от невидимого груза, из квартиры (не забыть сделать дубликат и вернуть этот проклятый ключ!), и, потом, уже в машине, муж начинает виновато оправдываться:
— Ты знаешь, не стал говорить тебе раньше, хотел сделать сюрприз: я путевки купил на новогодние. Помнишь ту турбазу в горах? Там отличные лыжные трассы.
— А как же ма... — отвечаю я и тут же осекаюсь: это же лыжи! Мы так давно мечтали о такой поездке!

Я приеду, мам. Попозже — весной или летом, когда смогу вырваться.
Я позвоню...

Фартук
бабушке М.М.
Только фартук истёртый, Мария, остался в углу,
где забытые временем вещи уткнулись в золу –
как слепые в окно.
Фартук помнит корову, подойник, гусей и зерно.
Не разгадан рисунок – подолом он весь темнота,
как в колодце вода.
Надевая его, я легка становлюсь и мала,
выхожу за скрипучую песню твоих половиц:
в это утро, в безмолвие птиц,
молоко и трава.
Сад зарос тишиной – так молчат не вернувшись назад,
поредела листва.
На ладонях у яблонь младенные яблоки спят,
собираю упавшие в фартук – мне каждое брат.
О тебе, прижимаясь к друг другу, они говорят,
глубоко им в подоле, что видно мерцанье во мгле,
и бока их в земле.

***
Кормлю в саду скворчиху и синицу
на бочке, перевёрнутой вверх дном.
Не бог весь чем –
тем, что смогло скопиться
в карманах:
крошки пополам с пшеном.

Сверхзвуковой ведёт по небу вычерк:
кого из книги вымарает он?
Разросся ежевичник,
как привычка –
ломать буханку или рвать батон.

На свежевскопанном не видеть семя,
не различать
за праздной беготнёй –
что ласточка опередила время –
и замерла, как точка,
надо мной.

***
В деревню к нам живые не идут.
Мигает солнце под телами туч –
Тревога греет медленный сургуч:
Тут и почтарь срезает свой маршрут.

Но воздух под ресницами дрожит,
Вздувает выцветшие чёлки штор.
Плетень пророчествует на весь двор.
Припав к земле, внимает шаг самшит.

У гаража змеёй шипит карбид:
Сад прячет ветви – саду нечем крыть.
Бежит по крыше, спрыгивает в сныть:
Сын человеческий, как дождь, стоит.

Секретик

Под стеклом засушенной ромашкой,
Вкопанный в дворовые пески,
Наш "секретик" надвоих с Наташкой,
Ковылей пушистых колоски.
Ветер стих, закончилось ненастье,
Жарит лето тихий старый двор.
Безотчëтное и солнечное счастье,
Будто бы "отчëтному" в укор.
Оттиск этот временной хранится
Где-то в самом дальнем уголке.
Детские смеющиеся лица,
Как секретик в золотом песке...

***
Так выболели крылья за спиной,
Что не летаю бесконечный год.
Мне шепчут рядом: "Потерпи, не ной!
Подует боженька на рану - заживëт".
Не пишутся стихи, молчит душа...
Как солнечные блики на воде
Искрятся, оживаю неспеша,
По крохам воскресаю что ни день.
Я, как дитя, что потеряло мать,
Скользящих чëток мелкие недели
Перебираю, хочется летать,
Но крылья для полëта ослабели...
***
Ледовой корочкой хрустя,
Я возрождаюсь из рутины.
Сугробы, как медвежьи спины.
Душа чиста.
Мой ангел впереди меня,
Оберегает и лелеет,
И жизнь становится длиннее
День ото дня.
Господь, поддай чуть-чуть огня!
Рассвет горит меж тонких сосен,
И свет янтарный медоносен
Внутри меня.

История нашего счастья
***
На земле мы друг друга не ждали,
Небеса о любви не просили.
Что есть силы, чтоб выжить, страдали!
Только жили, казалось, вполсилы…

И рожденьем страстей судьбоносных
Не обязаны были Шекспиру,
Но я одну тебя видел в ту осень
И с тех пор пою целому миру,

Как Ромео прелестной Джульетте,
Серенады любви безграничной,
Что зимою, весною и летом
Не покроется пылью страничной!

Я читал твою душу с пристрастьем,
Словно книгу, что мне лишь открыта!
Как тот самый булгаковский Мастер,
Повстречавший свою Маргариту…

Посетив времена и пространства,
Мы сумеем в них переродиться…
Но история нашего счастья
Книжной полке навряд ли сгодится!

Завтра новые будут романы:
Нежных томиков стройненький ряд…
Я о нас написал, как же странно:
Разве рукописи горят?

***
Фарватер души

Грозовыми порой временами
Мы теряем себя вопреки
Переменам, случившимся с нами,
Что становимся так далеки!

Словно в чей-то фарватер капризный
Мы вписались и мерно плывём,
Гордо веря, что несколько жизней
В этом плаванье мы проживём…

Но едва за бортом заштормило,
Осознав, что неправилен путь,
Всё ж надеемся робко на силу,
Что бесславно не даст потонуть!

Эта сила сродни талисману
Нам заветный подарит причал,
Чтобы каждый в кромешном тумане
Свой фарватер души повстречал!

Чтобы вдруг над ночным горизонтом
Обогрел огоньками маяк,
Светоч жизни, столь нужный спасённым,
Сила душ и твоя, и моя!

Грозовыми порой временами
Мы теряем себя вопреки
Переменам, случившимся с нами…
Эх, бесшабашные мы моряки!

Промокший день
***
Промокший день сонливо, вяло
Побрёл искать себе приют…
Под неба рваным покрывалом
Дожди колючие снуют…

Невыносимы их стенанья
Который день, который год
Как неизбывное признанье:
Плакучей осени приход!

От плача осени не скрыться
За занавеской бытия…
Тоске гнетущей покориться
Душа не тянется твоя!

Она не раз с дождём слетала
В дыру небесного ведра!
Её давно в ночи мотала
Невыразимая хандра!

Тоску отныне не приносит,
Не вызывает больше дрожь!
И осень словно бы не осень,
И дождь как будто бы не дождь…

Промокший день с улыбкой вялой
Обрёл заботливый ночлег.
Дождями осень забавлялась,
Ну где ты, первый робкий снег?

Яблочки

Помнишь яблочки горькие в тающем сахаре льда?
Мне бы снежные горы, чтоб мы возвращались из школы, -
Сапоги и перчатки, промокшие насквозь, когда
Их сушили в подъезде, и снег рассыпали по полу.
Или чай в воскресенье, когда целый день на ногах.
Ты приходишь с прогулки, а завтра – какое-то мая,
И у мамы на кухне – горячий кусок пирога,
И друзья под балконом кричат, а потом обнимают,
И домой ты не скоро, а, может, и завтра вообще,
И ни капельки сна, и веселье, и слезы от ветра.
Или дождь и прогулку в любимом, но старом плаще –
Если вспомнишь, скажи, почему мы утратили это.

Скелетики

Красиво: березки белые -
Скелетики на ветру,
В них косточки пустотелые
Натягивают кору.

Неслышно они постукивают,
И песенкой ветра вниз
Срывается с полутрупиков
Истаивающий лист.

И кажется мне без горечи:
Что косточки тянут вверх
Остовы усопших родичей,
Которые любят всех.

И каждым движеньем делая
Смятение в головах,
Скелеты - березки белые
Танцуют на похоронах.

Мои молодые кнутики
Когда-нибудь кто-то свой
Порубит в сердцах на прутики
И вывалит в сухостой.

Пусть так, мне не жаль и весело:
Мой свежий и сладкий сок
Связует нас в разнолесии
Деревьев, времен и строк.

И пусть молодые досочки
Звенят на пустом ветру.
Вода омывает косточки,
И временно все вокруг.

Милые строки

Где-то вдали, наполняя собой чертог
Пряничной крепости, солнце теплом пылится.
Ты подбираешь травинку, на ней цветок.
Кочки бугрятся травой и мелькают спицы.

Велосипед тяжелый, дороги нет,
Лязгают весело и шепелявят шины.
Завтра ты встретишь солнце в своем окне,
Глядя сквозь ветки тополя и рябины.

Сядешь на подоконник и будешь ждать
Колокол тихий из крошечной колокольни,
Чтобы писать о тонких лучах дождя
Милые строки, которых никто не вспомнит.

Петрозаводский художник Виктор Чижов после развода купил дешево в глубинке деревенскую избу.
Отчего так поступил?
Душа просила. Даже, не просила – требовала!
Тринадцать лет прожил с любимой женой, а так и не нашел с ней общего языка. Не понимала Танюша, что, кроме денег, шмотья и машины, есть другие ценности.
Вечные.
Духовные.
Витю с детских лет тянуло в искусство – рисунок нарисовать, динозавра из пластилина слепить, песню про Деда Мороза исполнить, в школьном спектакле роль сыграть, стишок сочинить…
Да, мало ли!
Хотел после школы в архитектурный институт поступить, но завалил проклятую математику, и пришлось идти на завод. Потом – армия. А в армии, благодаря своим способностям, стал оформлять наглядную агитацию: лозунги писать, плакаты рисовать, стенгазеты выпускать…
Так самостоятельно освоил изобразительное ремесло.
После армии позанимался в изостудии Дворца культуры, да и оказался волею судьбы на должности заводского художника.
Женился на молодой и красивой бухгалтерше. Была она в искусстве неопытной, а в быту – молчаливой. Поначалу…
Постепенно набрался Чижов художественного опыта и мастерства. И – созрел! Ощутил, что пора самому что-то эпохальное сказать в искусстве. Нравились ему и Микеланджело, и Куинджи, и Айвазовский, и Мане, и Дали, и Босх… А поскольку был Виктор Сергеевич самородком, никакие академические условности, школы и течения его не давили, чувствовал он себя раскованно, мыслил нешаблонно. К чему это привело? Кроме заводских заказов на темы перевыполнения плана и укрепления трудовой дисциплины стал для души работать над собственными полотнами.
Первая масляная картина «Очередь за бриллиантами в Кандалакше» приглянулась Танюше, хотя и вызвала с ее стороны в дополнение к нелепым дилетантским вопросам зачатки мечтаний о богатстве.
– А почему они так выглядят? – спросила она мужа. – Вместо рук – клешни рачьи? И лица – зеленого цвета?
– Аллегория, – пояснил Чижов. – Люди превращаются в животных при виде богатства. Понимаешь? Бриллианты, это – кандалы. Поэтому очередь – в Кандалакше…
– А-а, вот оно как, – протянула супруга. – Да, уж. У нас на работе ходит одна в платье от Кардена. Да какой «Карден», когда даже на Юдашкина не тянет? Типичная зеленая жаба, только что без клешней и кандалов. А у меня – ни одного брюлика. Кошмар! И за сколько мы эту картинку загоним?
Вот так и проявляется меркантильность!
Продавать полотно было жалко, но жена нашла покупателя, и тот – мерзавец! – столько предложил, что пришлось с «Очередью» расстаться.
Так и пошло: что Чижов не нарисует – всё находит клиентов. Денежных.
Техника у него, конечно, была слабоватая, зато темы – абсолютно необычные: «Вставай, поднимайся!», «Птеродактили прилетели» (по Саврасову), «Зябь», «Чаепитие с полонием вприкуску» (по Перову), «Тьма тем», «Иван Грозный убивает Петра Первого» (по Репину), «Странствующие осины»…
Одним словом, художественный примитивизм высочайшего уровня, этакий северный Рене Магрит напополам с Пиросмани!
Жена постепенно брала инициативу в свои руки. После смерти чижовской матери и доставшегося ему в наследства автомобиля «Жигули» четвертой модели, Татьяна стала мечтать о «Мерседесе». Ее абсолютно не заботили творческие искания супруга. Только – деньги, деньги, деньги!
А дети? А любовь? Да была ли она у нее? У него то – была: о сыне мечтал, а эта даже детей не хотела. Вот, ёпрст, и – красавица, Рубенс тебе под хвост!
Потом испарилось вдохновение. Или кризис среднего возраста наступил?
Картины покупать перестали; следом пошли ругань, вопли, визги, сопли и слезы.
Развелись.
И оказался Чижов один с чувством глубокого внутреннего неудовлетворения. Непонятым и тоскующим.
Эх, Танюша…
Так вот и купил в конце апреля у одинокой бабки домишко с огородиком. Типа – дачи для творчества. Место выбрал случайно, когда проезжал в тоске вдоль западного берега Уницкой губы. Думал тогда для восстановления духовной потенции рыбалкой заняться: даже проконсультировался со знакомым рыбаком о методах легальной ловли, и снасти по его совету купил.
Приехал на Онежское озеро, осмотрелся…
Лепота!
Берега высокие, лес елками да разными прочими деревьями глаз радует, воздух чистый. А небо какое! Бесконечные облака разным цветом играют: то солнце закроют, и пейзаж становится этаким серовато-нестеровским, можно даже сказать, саврасовским; а то – откроют солнце, лучи его осветят окрестности, и идут уже поленовские теплые тона, Шишкиным да Левитаном отдает…
И повело на лирику.
На кой она нужна, эта рыбалка? Вот здесь бы дачку заиметь для творчества! Может, купить домишко у кого из местных?
Проехал вдоль берега, и обнаружил деревеньку. Похоже, заброшенную…
Несколько больших избух-развалюх без признаков жизни, а над одной – дымок поднимается.
Подъехал.
Хозяйка – мелкорослая древняя бабка; горбатая, редкозубая, с жилистыми ручищами и щетинистой физиономией в бесчисленных морщинах.
Разговорились и – вот так удача! – выяснилось, что она как раз собирается съезжать из своей халупы, но покупателя найти никак не может. Бабья жадность – понятное дело… И жена бывшая за копейку готова была удавиться!
– Места у нас тут хорошие, жалко, что народ поразъехался. Давно уже все в город подались, – шамкала старуха художнику. – А тут столько ягод и грибков растет! И недорого возьму, милок.
Художнику место запало в сердце. И часовенка старинная на небольшом мыске стоит… Ну, просто – отдохновение от сердечных мук! Волшебный край. Как говорится, «У Лукоморья дуб зеленый…»
Здесь на природе, вдали от городской суеты такого можно наваять – Тициан позавидует!
***
– В монастырь ухожу, – объяснила ему владелица напоследок. – На Валааме грехи отмаливать пора. Я ведь с Жихарькой согрешала, милок. Он попервоначалу-то был добрым. Конечно – маленький, зато нрава веселого. Дите родила. И брагу гнала, ох, гнала, проклятую! До сих пор в погребе остатки стоят. Пока народ, значит, в деревне жил, многие нуждались. У меня ведь и рецепт был особенный, с клюквой да брусникой. Деньги, вишь, нужны были: пенсия наша маленькая, что твой нос. А голбешнику моему это не нравилось. Сам он – из непьющих. Серчал. Так вот счастье наше и кончилось. Шибко нервным он стал. А дочка – вся в него, меня не любит да ругает.
«И здесь та же проблема, – подумал художник. – Ушла любовь, увяли помидоры!»
В избе пахло мышами, кислой капустой, сушеными травами и еще чем-то специфическим и деревенским.
Старуха дальше несла едва различимый вздор, а Чижов рассеянно слушал ее, погруженный в грустные размышления о трудной доле истинного творца.
Жил был художник один…
И скучно, и грустно, и некому руку подать…
Устал я греться у чужого огня…
– Скотина то у тебя есть? – спросила бабка. – Свиньи, куры? Может – корова?
– Что? – переспросил Чижов, возвращаясь в реальность. – Ах, корова. Нет, коровы нет.
– Он лошадей любит, – пояснила бабка. – Чистоту и порядок поддерживай, не лентяйничай – этого он не выносит. Может наказать.
Тут она снова пустилась в нелепейшие рассуждения о ком-то (вероятно, имея в виду покойного мужа), кто не любит, если его не уважают.
Старческий маразм, известное дело!
– Будет стучать дверьми да окнами, кидать тарелки, надписи на стенках писать, может кошку сбросить с печки, пряжу попутать, – бормотала бабка, ковыляя из кухни в сени. – Не гневи, милок, дедку. Он ведь ночью может наваливаться, и пойдут у тебя потом перемены жизненные, али нездоровье приключится. На Троицу сплети венок и повесь в сенях. Избушка у меня справная, дрова ещё с прошлого года возле печки остались…
Чижов машинально кивал.
– Когда каравай испекешь, горбушку отрежь, посоли, и забрось под печь, – напутствовала бабка Чижова напоследок.
С тем и расстались.
***
Отпуск Чижов взял в начале июня.
Природа цвела и благоухала, погода благоприятствовала, боль от разлуки с Татьяной постепенно рассасывалась; пора было приступать к новым творениям, начинать этакий «розовый период» – как у Пикассо, например.
Он набил салон машины художественными альбомами, холстами, красками, растворителями, кистями, а также запасами еды и питья, решив полностью отрешиться от старого мира и цивилизации.
Месяц в деревне!
В конце концов, ему уже – тридцать пять; в эти годы все классики достигли высот, а Рафаэль даже успел умереть!
Еще взял с собой магнитолу и кучу компакт-дисков для вдохновения, а также несколько фотографий бывшей жены. Эх, милая, и чего тебе не хватало?!
***
День выдался жарким.
Заброшенный огород густо покрывали высокие желтоголовые сорняки, между которыми проглядывали также широченные лопушиные листы. Над огородными растениями порхали бабочки и пчелы; слышался стрекот кузнечиков и частые восклицания невидимых птах; петух сидел на заборе; ящерица грелась на тропинке, ведущей в уборную…
Замечательная атмосфера для ваяния шедевров!
Чижов установил мольберт в тени березы, что росла посреди огорода, сел на стульчик, и приступил к работе.
Сюжет в голове уже сложился. «Кающаяся Татьяна». Композиция, естественно – с известного полотна Тициана, а вместо Магдалины – портрет экс-супруги.
Он укрепил рядом с мольбертом крупную копию-плакат тициановской картины, и стал широкими мазками срисовывать первичный фон. Сначала – грубые формы: темные скалы с левой стороны холста, синее небо по правой стороне… Тут, кстати, можно и с настоящего неба дерануть: день-то какой солнечный! Ни облачка! Одиннадцать часов, а этакая жарища уже…
«Может, оголиться для прохлады, – подумал внезапно Чижов. – Все равно деревня заброшенная, никого вокруг нет. Это же не город! Вон, лишь петух одичавший ходит по мусорной куче, да таращится на картину. Первый зритель, так сказать. Ну, что ж, петюня, считай, что тебе повезло: присутствуешь при рождении шедевра!»
Через полчаса, закончив с фоном, он решился: сбросил одежду и, почувствовав оттого легкость, душевно повеселел. Эх, Танюша, еще привезу тебя сюда! Все у нас наладится! А пока… Надо бы сделать перерывчик небольшой. Нарзанчику попить.
Кстати…
А, почему, собственно говоря, только нарзанчику? Бабка же говорила, помнится, про брагу, что осталась в погребе? С клюквой и брусникой.
Говорила.
Отчего бы её не попробовать? День то – просто чудо! Песня!
Нормальные художники всегда для вдохновения принимали. Взять хоть Ван Гога, например. Хлопнул полбутылки, и нарисовал «Подсолнухи». А тут такая природа вокруг! Запросто удастся хоть десять «Подсолнухов» залудонить! Тем более никто не мешает, не отвлекает.
Надо еще будет музыку для полного кайфа включить. Георга Отса, например.
Чижов отошел от холста на несколько шагов и придирчиво посмотрел на начало творения. Нормально! Процесс идет в правильном направлении.
Устааааал я греееееться у чужого огняяяяяяяя…
Что там у бабки в погребе?
... С брагой, да под музыку, работа пошла значительно продуктивнее.
***
Очнулся уже ночью.
Первой мыслю было: где это я?
Затем: как тут оказался?
Почти ничего не было видно, так как лежал он на полу. Было жестко, холодно, и очень хотелось пить.
Во мраке чей-то тонкий голос пропищал:
– Всё равно он мне нравится. Замуж желаю.
– Дура! – прогундосил кто-то глухо. – Он же не из наших.
– Зато красивый. И это – большое!
– Кто здесь? – испуганно спросил в темноту Чижов.
Голоса оборвались, наступила тишина.
Чудится?
Слуховые глюки?
Бывает...
Приподнялся и ощупью нашел выключатель. В кухне стало чуть светлее.
«Ага, значит, я у себя, – понял Чижов. – На своей даче, стало быть. Правильно: я же картину рисовал. Помнится, жарко было… А-а, потому я и голый. То-то холод забирает! А где одежда?»
Постепенно фрагментами вспоминал события дня.
Значит, вначале все шло своим чередом. Приступил к творчеству. Сделал фон. Было жарко, да. Пришлось раздеться. Вот! Значит, одежда – на улице. На огороде, видимо, осталась.
Шатаясь, выбрался из избушки и побрел на огород.
Вон и погреб.
Эх, бабушка, бабушка…
В свете белой ночи легко нашел разбросанные свои вещи. Мольберт почему-то валялся на земле, рядом с ним обнаружилась магнитола с порванным шнуром от электропереноски, россыпь компакт-дисков, измятый плакат-картина «Кающаяся Магдалина», куски хлеба, давленые огурцы-помидоры, обертки от плавленых сырков, обглоданные куриные кости, огромная бутыль с темной жидкостью, нож, кружка…
«Да, крепко зелье у старухи, – подумал сокрушенно Чижов, – ох, крепко. Видно, выдержка большая!»
Его била от холода сильная дрожь, и он бегом вернулся в избушку. Все ж таки Север, это не южный берег Крыма! Надо затопить печку; дровишки то старушачьи, вот они, лежат.
А как ей пользоваться?
Эх, не спросил у ведьмы!
Тут надо пояснить, что Чижов – так уж получилось – отродясь не имел дела с печками. Вырос в городе, где сплошное центральное отопление; в армии тоже все было цивилизованно.
Просто напихать поленьев в нее и поджечь?
А куда пихать?
Он осмотрел печку.
Занятное сооруженьице.
Но нужное!
Какая-то заслонка…
Он отодвинул заслонку и обнаружил огромный да темный широченный зев. Вероятно, сюда?
Снял заслонку и стал швырять в зев поленья. Побольше накидать, чтоб стало жарко, как в бане!
– Эй, полегче! – внезапно раздался из темного зева гнусавый вопль.
Дрова стали вылетать назад, а за ними вылез…
Чижов моментально забыл про холод и жажду.
Ну и тип!
Рост – меньше метра. Бородища – почти до пола, да и сама рожа – вся в волосьях. Длинная подпоясанная красная рубаха, синие штаны; из штанов торчат ноги, покрытые густейшей шерстью – как у животного какого. Когти огромнейшие…
А уши – кошачьи! Ничего себе, котик!
Под глазом у типа стремительно рос синяк.
– Ты, что, скотина, безобразишь! – заорал бородач, уставив в Чижова когтистый палец. – Ты меня бревном чуть ока не лишил!
– Позвольте, – залепетал Чижов, – но я же не знал, что…
– Надо знать, пропойца! Почему на мусорной куче валялся, почему спать лег, не поужинав?
Обращение «пропойца» обидело Чижова. Отродясь таковым не был!
– Попрошу без оскорблений, уважаемый, – попробовал он урезонить краснорубашечника. – Меня даже наш главный инженер по отчеству называет. И, потом, какое вам дело, лежал я на мусорной куче, или нет? Где хочу, там и отдыхаю!
В печке хихикнуло.
– Да я же здесь обычаи блюсти поставлен, пропойца! – снова оскорбительно закричал карлик. – Прасковья нас бросила, так ведь она ж тебя предупреждала о традициях?! Я же слышал, как она говорила, мол, уважай дедку!
Претензии карлика стали раздражать Чижова.
Кто он такой, что права качает в чужом доме? Залез в печку, и думает, что ему все можно?
Нахал!
Может, беглый лилипут из цирка?
– Вы по какому такому праву в мой дом забрались? – заговорил художник строгим тоном. – Грабануть решили? На «Жигули» позарились? На магнитолу?
– Шельмец! – совершенно вышел из себя бородач и от ярости так засучил ногами, что скрежет его когтей вызвал на спине Чижова дрожь. – «Твой дом»? Накось-выкуси! Что, никогда про голбешников не слыхал? Печь никогда не топил!?
«Господи, что он несет, – подумал художник. – Вот аферюга, так аферюга!»
– Вы мне, гражданин, не вешайте лапшу! Коли лилипут цирковой, так думаете, вам все позволено? А если я полицию вызову?
– Тьфу! – плюнул злобно карлик. – Какие еще лилипуты цирковые? Сказано же тебе: до-мо-вой! Почему вещи на огороде расшвырял, пропойца? Забыл про порядок? Под березой лужу целую сделал, пьянчуга! А уборная на что?
– Я не обязан знать про всяких домовых, – медленно стал пугаться Чижов.
Что-то было в карлике уж слишком зловещее.
Ноги с когтями, уши кошачьи…
И претензии довольно странные.
При чем тут уборная?
– Тем более, наука доказала, что их нет, – продолжил он миролюбивее. – Стало быть, вы обычный карлик. Лилипут из цирка. Сбежали из труппы? Ладно, бывает – труд тяжелый, не спорю. Но, согласитесь: нехорошо по чужим печкам лазить, дедушка! Могли бы предупредить. И вид у вас, извините… Хоть бы побрились, а то физиономия, как у столетнего кабана!
Карлик побагровел:
– Ах, срамник! Лилипутом заслуженного голбешника обзываешь! Лизуном сделаю поганца! Будешь волосы у детей, да шерсть у овец зализывать!
– Не надо папаша, – пропищало из печи. – Лучше жени его на мне! Пусть запечником будет! Мы тебе внуков наплодим!
Тут уже настоящий ужас овладел Чижовым.
«Точно, – подумал он, – этот бандит не из цирка! Да еще и не один. Сколько их в печку забралось? Банда карликов! Из лагеря рванули? Сумасшедший уголовник… Запросто ножом пырнет!»
Чижов почувствовал в организме чудовищную слабость. В горле совсем пересохло.
– А могу и пастенем сделать, и будешь, скотина, тенью на стене, - усилил напор карлик и страшно впился своими недвижными буркалами в глаза Виктора Сергеевича.
«Он еще и гипнотизер, – мелькнуло у Чижова. – Похлеще Кашпировского будет, Вий проклятый!»
– Не надо, папаша! – снова провизжал бабий голос из печной утробы. – Нравится он мне. Детей хочу от него!
– Да он в печках ничего не соображает! Какой из него будет домовой? Уж лучше в петуха превращу, потом суп сварим!
«Господи, да неужто такое возможно, – заколотило Чижова. – Неужто этот и в самом деле – домовой?»
И тут он вспомнил старушачьи россказни.
Вот оно что!
Это, значит, она про него плела?
Не гневи, говорит, дедку, а то навалится…
А почему бы и нет?
Человеком то его назвать с такими когтями на ногах – язык не повернется…
Вот и навалился!
В петуха обратить хочет…
Ничего себе!
Вместо рисования картин – в кастрюлю!
Все эти мысли жутким вихрем пронеслись в мозгу Чижова, и нашли неожиданный выход в его судорожном возгласе:
– Не губи, папаша! Виноват, исправлюсь! Только – не в петуха!
– А печку изучишь?
– Богом клянусь!
- Тогда женю! Будешь знать, куда дрова кидать, сынок! – прокричал карлик, и тут нечто подняло Чижова и бросило с размаху в темное нутро печи. Там обхватили его незнакомые жаркие руки, и сделалось ему и тепло, и беззаботно…
А вот про Татьяну он тотчас же забыл!
***
С некоторых пор объявился в Заонежье умелец в подпоясанной красной рубахе и синих штанах. Ходит он по окрестным деревням и дачам, да предлагает бесплатно поставить или выправить жителям печь. Он не пьет и не курит, от денег категорически отказывается, проповедует экологию, порядок и семейные ценности, особенно упирая на любовь.
– Неважно, – говорит вдохновенно мастер, – как выглядит твоя избранница; красавица ли она писаная, или – наоборот, меньше метра в высоту. Главное – душевная чуткость и понимание. Никогда не надо ссориться и пить алкоголь. Если жена ценит мужа, а не деньги, если любит его всей душой, так она для него – и Венера, и – Магдалина в одном лице! Я, вот, например, раньше только на внешность смотрел, а потом понял – нет, не в ней дело! И представьте себе, нашел, таки, свое счастье! Деньги ей не нужны, и бриллиантов не просит; а зато как печёт пирожки в нашей печке! И тесть у меня замечательный, хоть и не носит обуви. Деток рожаем помаленьку. Нет некрасивых женщин, есть слепые мужчины!
Иногда мастер даже исполняет на прощанье арию Мистера «Х».
Работы выполняет идеально, да вдобавок украшает печки картинками на сказочно-любовные темы: Ивана-царевича с Василисой Прекрасной рисует, Царевну-Лебедь с князем Гвидоном, Царевну-Лягушку в подвенечном платье – рядом со счастливчиком Иваном…
А ещё обязательно рассказывает, как печью пользоваться, и чем горнило отличается от борова, под от свода, а подпечье от порожка.
Печки его не только греют отменно: по ночам к спящим на них людям прилетают высокохудожественные сны с сюжетами от Левитана, Поленова, Шишкина, Куинджи, Рериха, Васнецова и прочих гигантов живописи.
Лицом мастер напоминает бывшего петрозаводского художника Виктора Чижова, только с длинной бородой.
***
Чуть севернее заброшенной деревни, где присмотрел домик Чижов, имеется заповедная стоянка древних обитателей Карелии с десятками оставшихся после них артефактов да петроглифов. Исходит оттуда таинственная сила, и – по мнению самых авторитетных домоведов – именно духи тех мезолито-энеолитных людей превратились в гнеток, лизунов, стеней-пастеней, голбешников и прочих подлинных хозяев наших жилищ.
Обычно это незаметные добродушные шутники, которые не желают никому зла. Все, что требуется, чтобы жить с ними в согласии: при строительстве нового дома положить в подпол монетку (а лучше – четыре по углам), да еще от первого испеченного каравая отрезать горбушку, посолить ее, и забросить под печь. Ну и, естественно, соблюдать в доме порядок.

ЛИТЕРАТУРА И ЖИЗНЬ
Жизненной книги листая страницы,
Трудно сдержать изумленье свое:
Вдруг претворяются в явь небылицы
И обращается сказкой былье.
Может, мудрец ты, а может быть – дура,
Только понять не дано нам подчас,
Чем отличается литература
От прозы жизни, рисующей нас.
Рок иль Гомер «Илиаду» устроил,
Сделав завязкой богинь глупый спор;
А в результате – разрушили Трою,
Не восстановят ее до сих пор!
Что есть действительность? Фига в кармане,
Мир совпадений и книжных чудес:
Ленского кончил Онегин в романе –
Пушкина кончил реально Дантес.
Литература, иль жизнь виновата,
Что дядю Тома согнули в дугу,
Что мой сосед, гад, похож на Пилата,
Ну, а соседка – на бабу-Ягу?
Душит который уж век Дездемону
Мавр, проявляя и юркость, и прыть…
Ах, сколько ценного можно ОМОНу
В пьесах Уилла Шекспира открыть!
Жизнь продолжается повестью длинной
С Полем Чудес, и творит чудеса –
Вдруг деревянным ты стал Буратиной,
За нос ведут тебя Кот и Лиса,
Ключ Золотой обещая, и вроде
Больше уже не придется страдать,
И предлагает богатства Мавроди,
И Президент в уши льет благодать…
***
Литературно Судьба наша мчится
Между вселенскими Злом и Добром:
Кто-то нос  к носу встречает Жар-птицу,
Кто-то – Раскольникова с топором!

ПРОЩАНИЕ С ТУРБАЗОЙ
Вот и умолкли в коридорах
Веселый смех и голоса.
Еще вчера здесь пели хором
Про ночь, и черные глаза.
Здесь танцевали до рассвета
И казачок, и рок-ен-ролл,
А нынче выключены лампы,
И не блестит под ними пол.
На опустевшую турбазу
Пришла внезапно тишина,
И оказалася вдруг сразу
Такою грустною она:
От стука дальнего вагонов
Лишь дребезжит стекло в окне.
Храпит дежурный в старом кресле
Откинув голову к стене.
А сделать ничего нельзя,
Пусть мы б и очень захотели.
Уходят новые друзья,
С кем мы прожили две недели.
Прощай, турбаза, не сердись,
Нас вспоминая слишком строго…
Всего хорошего, друзья!
Пусть будет легкой вам дорога!

КОРАБЛИ
Корабли словно люди имеют отмеренный срок,
День рождения им отмечают шампанским – о борт,
Впереди ожидают бессчетные мили дорог,
Ну, а домом родным им становится пристань иль порт.
Нелегка, хоть всегда романтична судьба корабля
(Будь он лайнер, линкор, сухогруз, танкер, или баркас):
Море жизни его – с ним, как будто играя-шаля –
Подвергает смертельной опасности множество раз.
Капитанскую рубку порой просто сводят с ума
Налетевшие из ниоткуда, сменившие штиль,
Приносящие страшную качку тайфуны-шторма,
Так что, впору сдавать организм корабельный в утиль.
Поломаются мачты, сорвет шлюпки, рухнет труба,
На мели рваный бок изувечит жестокий прибой…
Корабля жизнь – не легкий маршрут, а борьба
Со стихией, со временем и со своею Судьбой!
Только, как ни борись, от Судьбы не спастись, не уйти:
Солнца луч над волнами закатно блеснет им вдали –
В Вечной Гавани ждет окончанье любого пути,
И, как люди, швартуются в ней навсегда корабли…

Пенсионер Петр Хук жил в однокомнатной квартире старого четырехэтажного дома.
Чем хороша жизнь пенсионера?
Денег мало, зато свободного времени полно, и мозги пребывают в состоянии необходимой творческой расслабленности.
Чувствовал Хук зов сверху, и к старости не утратил юношесткого горения, а продолжал работать для души над нетленками – потому важным было для него сохранять состояние свободного парения.
Ведь, что нужно истинному поэту?
Компьютер и вдохновение.
Да еще – душевный покой и свобода от житейских коллизий.
Жизненный опыт и склонность к созерцанию вели Петра к главнейшим вопросам: кто мы, зачем мы, откуда пришли, куда идем?
Писать в стиле поэтов-песенников было противно; хотелось выдать нетленку в духе Гете, Мильтона или Данте. Но как этого достичь? Искал подсказку у классиков: перечитал всех исполинов от Гомера до Бродского, ознакомился с рассуждениями гигантов философской мысли, попытался постичь каноны иудаизма, христианства, буддизма, но…
Великие поэты сами блуждали в поисках, философы опровергали друг друга, а у отцов-основателей религий было столько противоречий!
Ной собрал на свой Ковчег всех зверей, да еще и «каждой твари – по паре»… Для чего? От доброты душевной? Как бы не так – едим их мясо за милую душу! И если уж на то пошло, зачем спрашивается, было ему спасать от грядущего Потопа малярийных комаров и энцефалитных клещей?
А Будда вообще заповедал не есть животных, но...
«Я же сам, подлец этакий, не могу без колбасы или селедочки, – сокрушался Петр. – Тушеный кролик, или запеченный гусь – это же пальчики оближешь! Подлец, истинный подлец!»
Да, конечно: Бог есть Любовь, уверяли еще классики христианства. Только вот странная она: все сотворенное должно поедать друг друга. Даже растения занимают лучшее место под солнцем, затеняя и уничтожая конкурентов. Только камни никому не вредят!
Вот и надо все замкнуть и выдать нечто обобщенное, чтобы в качестве основы – буддийский подход, но в сочетании с идеями Христа и ветхозаветным осмыслением!
Так думал Петр, мучаясь над поэмой «Камень Всемогущего». Трудно она шла, ох, как тяжело!
***
Маня весила пятнадцать граммов, от носа до кончика хвоста имела длину семь сантиметров, и была – по мнению местных кавалеров – весьма привлекательной девицей. Она обладала классической красотой: блестящие глазки, аккуратные ушки, ровные зубки, шкурка-шубка с белым брюшком, элегантный хвостик... А характер – легкий и незлобивый: всех любила, всех готова была поддержать. Единственное, чего хотела от жизни – чтоб к ней относились так же.
Но окружающий мир был далек от совершенства, потому что строили всем козни злые духи.
Когда стала чуть-чуть соображать, мать пояснила, что следует опасаться холодов, дождей, крыс, ворон, мышей из враждующих кланов, и – особенно! – кошек.
– Но, почему? – удивилась Маня. – Мне, например, от них ничего не надо, я не желаю им никакого зла, наоборот…
– Так устроен мир, – ответила мать. – Все кого-то едят. Ты пока питаешься моим молоком, но пройдет немного времени – перейдешь на твердую пищу. Мы же – грызуны. Знаешь, как полезны насекомые? Стрескаешь паука, и сразу энергии добавляется, так что хочется размножаться!
– А паук не возражает, чтобы его… Трескали?
– Да кто ж его спрашивать будет?
В начале осени мать собрала выводок и объявила, что пришла пора готовиться к холодам и переселяться на зимнюю квартиру поближе к Кормильцам.
– Место это обретено еще предками, – пояснила она. – Они передали его вместе с обычаями и традициями. Там в жилищах Кормильцев ждут корки хлеба, пауки, тараканы, и прочая бродячая, ползающая и летающая тварь! Огромные двуногие Кормильцы готовят пищу, но они своенравны и непредсказуемы. Заботятся о питании, и при этом норовят нас же убить! Учтите: Сотворивший мир повелел нам плодиться и размножаться. Он сказал: «Берите в рот столько, сколько он вместит, и да будут у вас крепкие зубы, и быстрые лапы, и чуткий слух, и острое зрение, и да распространится род ваш по всей Вселенной от края до края! И будут служить вам все твари земные, но будьте осторожны, ибо все подвержены влиянию нечистых духов тьмы и подземного царства, и будут стараться нарушить мой Закон! Будьте праведны, не поддавайся соблазнам злых духов, соблюдайте мои установления, и тогда души ваши после временного телесного пребывания в тленном мире попадут в мир небесный, где вечное блаженство, где на хлебных колосьях растут сырные головы, а бездонные амбары полны животворящего солнечного зерна! Я заповедаю вам любить ближних, как самих себя, так как я есть истинная и безграничная Любовь ко всему, мной сотворенному!»
– Мама, – спросила Маня, – но почему Творец, любя всех, сделал так, что я должна есть паука?
– Опять ты – за старое, – смущенно ответила мать. – Мудрецы говорят, что Всемогущий в своей неизреченной любви всем предоставил право выбора. Все могут выбирать, и лишь мертвые камни лишены потребностей. А мы можем бегать или лежать, размышляя о смысле бытия. Пауку дано право жить, а нам дано право его есть! Это высшая справедливость! Ты, кстати, можешь питаться сухарями и крупой, а не обязательно чьей-то плотью!
Вот так и уяснилось в голове у Мани, что надо жить праведным вегетарианством, а не губить на корню чужие жизни.
Заселение жилища началось ночью: от Большой Песочницы перебирались стремительными короткими перебежками. Маня удачно проскочила перед самым носом трехцветной кошки и юркнула вслед за матерью в крохотную и неприметную на первый взгляд дырочку в стене.
Уцелевшие собрались в полостях надподвального перекрытия. Они тяжело дышали, стараясь унять бившиеся в бешеном темпе сердца.
– Главное: не суетиться, – пояснила мать. – Времени много, каждый сможет оборудовать гнездышко. Важно выполнить основной завет – плодиться и размножаться!
День за днем Маня с родичами обследовала перекрытия. Клан, поднимаясь по этажам к чердаку, постепенно осваивал подпольные пространства. Обустраивая зимние квартиры, мыши использовали все, что попадалось: обрывки газет и другие бумаги, тряпки, куски пластмассы и полиэтиленовых пакетов, и даже клочья шерсти смертельных врагов – кошек.
К концу осени первый этап закончился, и наступил момент истины: искать проходы к Кормильцам.
– У них, – объяснила мать, – есть даже деликатесы вроде копченого сала. Но существа они нервные и всегда стараются оградиться от нас. Некоторые – когда нас видят, поднимают истошные вопли, и начинают бросаться разными тяжелыми предметами. Это нехорошо и крайне опасно. Кроме того, они еще устраивают на нас засады-ловушки, и – верх низости! – содержат иногда при себе кошек. Поэтому: работать бесшумно, не скребстись!
Легко сказать: «не скребстись!».
А если хочется?
Если зубы и когти чешутся?
Маня сдерживалась, как могла и, памятуя о заповедях всеобщей любви, попадающихся в перекрытиях насекомых не трогала, а питалась, чем придется. Плодиться и размножаться, а остальное приложится!
Она добралась до подпольных перекрытий четвертого этажа и принялась искать выход из них наверх к Кормильцам…
***
– Что это ты, Семеныч, перегородил вход в биллиардную комнату доской? – поинтересовался Петр у семидесятилетнего соседа со второго этажа.
Они сидели на кухне и предавались беседе обо всем за рюмкой крепкого сорокоградусного чайку.
Сосед ответил с сокрушенной гримасой:
– Мышонок у меня в ней завелся. Так и юркает, а поймать не могу. Вот, хоть отгородился. Это их Галя с третьего этажа притащила. Ходит по помойкам, вот и притащила. Будь проклят Ной!
– Ной? – изумился Петр.
– А кто же еще? Сам же говорил, что он зверей на Ковчег притащил! А потом они везде и расселились.
– Ну, ладно, – пробормотал Петр. – Будда учит, что надо всех тварей любить. Я вот, между прочим, думаю ему подражать. Ну, за Будду!
Он наполнил рюмки и влил жидкость в рот.
– А что ж ты, буддист, мясо животных ешь? – ядовито спросил сосед. – Салом закусываешь.
– Да, неправильно, – согласился Петр. – Борюсь, но пока не могу. Организм, подлец, требует. Но ты же знаешь: прежде, чем стать святым, надо как следует погрешить! Мне вот поэму тысячелетия закончить, и – в потерянный Рай можно, как Данте к Беатриче.
***
Маня уже несколько ночей подбиралась по пустотному ходу в перекрытии к дырке, что прямиком вела в жилище Кормильца. Она вслушивалась в новые звуки, внюхивалась в новые запахи, и пыталась понять, что ждет ее там.
Понять было трудно, поскольку пахло сверху по-разному и обычно очень аппетитно, свет же, то пробивался, то исчезал, а звуки настораживали: бывала и тишина, бывало и негромкое бормотание, а иной раз проникала в отверстие оглушающая музыка и к ней – дребезжащее пение…
Однако, надо было рисковать.
Дождавшись, когда в ночной тишине все наверху смолкло, Маня полезла в дырку. Естественно, делала она это максимально бесшумно, хотя, следует признать, пару раз все же раздалось в квартире легкое шебуршание.
Вылезла, перевела дух, осмотрелась.
Необычно все, ничего не скажешь! Она находилась между стеной и отошедшим от нее плинтусом, к которому примыкало нечто деревянное, уходящее вверх параллельно стене. Сверху и сбоку раздавалось приглушенное сопение, но пока для беспокойства причин не было.
Осторожно и бесшумно пробралась на свободное пространство и очутилась на мягкой приятной поверхности. Это был палас, купленный Петром лет десять назад. Сам он храпел на продавленном диване и смотрел беспокойный сон о том, как в образе поющей китайской мыши скребется на кухне у соседа…
Маня медленно обошла комнату, а потом, ощущая приятные запахи, направилась на кухню. Там на полу обнаружила много просыпанных хлебных крошек, полиэтиленовый мешок с картофелем и морковью, полусгнившую головку лука, а также лужицу жидкости резкого неприятного цвета, что натекла из лежащей на боку раскрытой бутылки.
Попробовав хлебные крошки, пришла к выводу, что есть смысл обустроиться тут надолго. Надо найти лишь надежное убежище, чтоб не показываться на глаза Кормильцам; и чтобы было оно рядом с дыркой в полу: мало ли что, и вдруг придется убегать!
***
Сон оборвался внезапно, и Петр некоторое время приходил в себя.
Слава Богу, что это не наяву! И почему постоянно идут такие нелепые сны?
Он ощутил жажду.
Да, чаек дает о себе знать!
В темноте послышался легкий шорох.
Что это?
Показалось спросонья?
Прислушался.
Снова шорох.
Еще.
А потом – легкое поскребывание.
Неужели мышь черт принес? Как к Семенычу?
Опять шорох.
«Все, теперь покоя не будет, – понял Петр. – Теперь тварь не даст творить, будет шебуршать по ночам, в самое рабочее время. Какая поэма тысячелетия, когда все внимание на нее будет уходить!»
Кашлянул и громко заворочался, надеясь запугать и изгнать мышь, чтобы хоть сегодня поспать без проблем. Сон – лучшее из того, что дал нам Творец…
Поскребывание прекратилось, и Петр мысленно воздал просьбу к Всемогущему, чтобы тварь навсегда покинула квартиру. Иначе надо будет перестановлять мебель и искать дыру-щель, а это – при его нынешней пенсионерской вальяжности и крупном животе – дело крайне хлопотное. Да и, вообще: невозможно представить, чтобы Пушкин или Лермонтов тратили драгоценное время на борьбу с мышью! И когда им было бы писать «Евгения Онегина», или «Белеет парус одинокий»?
Опять напряг слух: ушла?
Черта с два: снова раздалось шебуршанье!
***
Маня быстро освоилась в квартире Кормильца: сообразила, что живет он один, что часто отсутствует в течение целых суток, когда ничто не мешает ей гулять даже в светлое время по мягкому паласу и оставлять на нем следы-метки.
Иногда она звала в гости подружек и друзей из клана, и, удобно устроившись на кухне за поеданием крошек, они делились мыслями о жизни. Маню и товарок в наибольшей степени волновало будущее материнство, а вот братьев-мышей – глобальные вопросы Бытия: кто они? что они? зачем они? В жарких дискуссиях не все из них соглашались с мнением матери о том, что мир создан Творцом. Некоторые договаривались даже до того, что все это – выдумки, и вовсе его нет, а есть только одна вечная Природа, которая сама по себе, путем эволюции произвела и мышей, и всех остальных существ из случайности и пустоты.
Маня в споры не встревала: главное – тепло, еда имеется, и можно безбоязненно размножаться.
А однажды учуяла новый и крайне возбуждающий запах. Накануне днем перед уходом Кормилец двигал всю обстановку в квартире, и с долгим усердием обследовал околоплинтусное пространство.
Маня, спрятавшись в стопке снятых им из шкафа книг, наблюдала за этими действиями со смешанным чувством настороженности и любопытства: неужто ищет нору?
Нору он нашел, издал в конце несколько громогласных воплей, и удалился.
И вот – новый запах.
Откуда?
Приблизилась к источнику аромата и обнаружила, что Кормилец уложил небольшую картонку, в центре которой лежит аппетитное нечто.
***
– Ну что, буддист, – разливая чаек, спросил сосед, – опять салом будешь закусывать?
– Придется, – вздохнул Петр. – А зато я...
Он замолчал.
– Чего?
– Я сало не только ем, – чуть извиняющимся тоном стал пояснять Петр. – Ночью осознал... Неправильно мы живем: жрем животных, убиваем... А многие еще охотятся для забавы.
– Сволочи! – кратко поддержал сосед – Убивал бы таких на месте!
– Ну, убивать – это уж слишком. Так вот... Решил я, Семеныч, с себя начать. Под Будду работать буду.
– Как?
– Мышь кормить. Сальцом. Пора человеком становиться.
– Чего?
– А что такого? Держат люди собак, кошек, птиц, даже хомяков. Чем мышь хуже хомяка? Тем более, она сама ко мне пришла. Божий знак, Семеныч, так то!
***
Неизвестно по какой причине, а только стал Двуногий ласковым и добрым. Каждый день кормил вкусностями, и даже место для отдыха Мане оборудовал – постелил перед норкой маленькую мягкую тряпочку, и блюдце с водой поставил.
Она чувствовала себя как в том самом небесном Раю, о котором рассказывала мать: тепло и сытно. Пора было думать о размножении.
А у Петра словно второе творческое дыхание открылось: не только поэма двинулась вперед, а даже и простые лирические стихи стали возникать – не хуже любого поэта-песенника.
И теперь вечерами он – вернувшись в приподнятом настроении от соседа – частенько в полудреме на диване напевал рождающиеся песни.
А от мягкой тряпочки со стоящим рядом блюдцем слышалось при этом тоненькое подпевание...

СТАРАЯ ФОНАРЩИЦА

Земля совсем уже седая...
Но лишь снаружи, не внутри.
Когда закаты увядают,
Я зажигаю фонари.

Пусть каждый вспыхивает жаром!
Огонь размножиться готов,
Ведь я иду по тротуарам
Моих неспящих городов.

Шагаю сдержанно по «зебрам»,
Блуждаю шатко по дворам
И захожу в такие дебри,
Где станет страшно и ворам.

Хотя я в гетто не впервые,
Дрожу от ма́кушки до пят.
Ну что сказать, и тут живые
Ночами двигаться хотят.

Я вспоминаю их законы,
Давно поросшие быльем.
А ветер треплет на балконах
Бесстыдно-грязное белье.

Раз нет на прошлое управы,
Я оставляю все, как есть:
До труб разрытые канавы,
Любой кошмар, любую жесть.

Воображение здесь будет
Все превращать в сплошной абсурд,
Покуда пламя, словно чудо,
Я под плафон не занесу.

Но вот становится светлее,
И пропадают страх и стыд...
Маняще тянется аллея,
Фонарь задумчиво горит.

Тут перемешаны беспечно
И современность, и винтаж.
Стоит у вывески аптечной
Знакомый конный экипаж.

В ночных кафе сидит орава,
Они лишь днем полупусты.
И дирижабли величаво
Плывут по небу, как киты...

В моей руке – простые спички,
Подмышкой – лестница и шест.
Я продолжаю по привычке
За шагом шаг, за жестом – жест.

Земля совсем уже седая...
Но лишь снаружи, не внутри.
Когда мне все надоедает,
Я зажигаю фонари.

ЭФФЕКТ ПЛАЦЕБО

Сегодня вечер покажет фильмы,
И на балконе осталось место.
Здесь, не пугайся, немного пыльно,
Немного странно, немного тесно.
Но тут случайных почти не будет,
И в этом тоже – эффект плацебо:
Сюда приходят смешные люди,
Что успевают смотреть на небо.

Пока другие живут, как в коме,
Бредут устало, лежат во мраке,
Им просто хочется по-другому
Дышать, смеяться, любить и плакать.
Не через силу и не с одышкой,
Пока цветное не станет белым.
А так, как будто не гаснет вспышка,
И словно парус к спине приделан.

Здесь можно долго сидеть и слушать,
Как неофиты хрустят попкорном.
Смотреть и видеть, как чьи-то души
Взлетают медленно и покорно,
Как их дробленые оболочки
Совсем без веской на то причины
Вдруг собираются по кусочкам, –
И боль становится излечимой.

Снаружи – небо, на небе – поле.
Внутри – свобода, а глубже – чудо.
Все больше света, все меньше боли.
Закат не гаснет, и он повсюду.
И свет струится, горит подкожно,
На мозг не давят многоэтажки.
Смешные люди – здесь все возможно –
Бегут по небу и рвут ромашки...

БЕЛАЯ НОЧЬ

Прозрачен мрак: посмотришь и провалишься.
Да выберешься из дому таки.

С тобой найдут на улицах пристанище
Поэты, музыканты, чудаки
И прочие, и прочие, и прочие,
Нечаянно спустившиеся с крыш.

Пусть длится ночь, как длится многоточие...
Ты целиком лишь ей принадлежишь.

Гроза

В небе грянуло, за околицей
Разгорелся багряный лес -
Осень нам возвращает сторицей
Ветро-грозо-грибную смесь;

Бьются ветры на небе пасмурном,
Бьются лоси в тени дубрав,
Нет покоя и нет согласия -
Дикой осени алый нрав!

Ливень - слёзы любви и ярости,
Чище майской степной росы -
Сладко-горькой холодной ясностью
Омывает лесную сырь...

И закружится лист смородины,
Опускаясь в горячий чай -
И запахнет печальной родиной,
И заплачется невзначай...

***
Я шла по шумной улице центральной,
Где все спешат: и люди, и машины,
Я вышла прогуляться, и случайно
Влилась в поток, и тоже заспешила;

Как вдруг меж двух домов сквозняк пробился
И мне в лицо дыхнул сырой прохладой -
И шаг мой торопливый тут же сбился,
И мне туда вдруг очень стало надо.

Я выбралась, невольно спотыкаясь
Из негодующей толпы гудящей,
Нырнула меж домами, и, признаюсь,
Оторопела в тишине звенящей...

Там, где не слышен гомон улиц шумных,
Покой как вор в убежище ютится;
Полезно в гонке наших дней безумных
В прибежище таком остановиться.

Итак, дома, белённые снаружи,
А со двора в щербинках, как в морщинах,
Скрывали за собой пустырь, поросший
Американским клёном и лещиной.

Вела в густые заросли тропинка,
И листья клёнов, голову мне гладя,
Тихонько, словно гости им в новинку,
Подолгу обсуждали что-то сзади...

Приятно в людном городе наткнуться
На маленький оазис безызвестный,
И так же интересно повернуться -
И стены обнаружить в чаще леса!

Тропинка привела меня к кирпичной
Полуразрушенной старинной кладке:
Когда-то дом здесь был вполне приличный,
И вот - торчат обломки в беспорядке.

Фундамент крепкий выглядит усталым,
Сквозь кирпичи его пробилась к свету
Берёзка тонкая и к небу распластала
Листочки нежного как юность цвета...

И на душе спокойно и печально,
Я чуть дышу - я вздохом не тревожу
Союз конца и нового начала,
Простой, как жизнь, и, как она же, сложный.

***
Взять бы старую телегу,
Починить еë и смазать,
Выкрасить белее снега
И - проехаться по грязи!

По весенним лужам смело -
Чтоб вокруг сверкали брызги,
Чтобы чëрное на белом -
Как агатовые искры!

Править прямо по ухабам,
Чтоб колëса заскрипели,
Чтоб запачкались на славу -
Не стоять же им без дела!

Пронестись бы вдаль бесстрашно,
И кричать, смеяться вволю -
Потому что ветер пахнет
Молодым весенним полем!

Маскарад

Кружится масок пестрота,
И вычурность роняет блестки,
И даже бледная Луна
Сегодня в роли вертихвостки.

Колеблет огоньки свечей
Пронесшаяся мимо пара,
"Вы чей партнер?", "Увы, ничей", —
И вот они в объятьях бала.

Хозяйка-Ночь берет бокал
И поднимает за веселье,
С азартом рукоплещет зал,
Жеманно распивая зелье.

Она пройдет среди гостей,
Летящих в грациозном вальсе,
И дамы разом перед ней
Замрут изящно в реверансе.

Ночь смотрит пристально в окно,
Рассвета шелковые нити
На небесах плетут панно,
Рассвет…но кто его увидит?

А за спиною звонкий смех,
С толпой заигрывает скрипка,
Ночь развлечений и утех,
И на губах ее — улыбка.

Повсюду масок пестрота,
Вино манящее в графине,
Здесь, в этом зале, навсегда
Они останутся отныне.

Гений и Смерть

Блестит холодных клавиш белизна,
Когда-то их отогревали руки
Твои, и мрачной драмы глубина
Темнела в каждой ноте, в каждом звуке.

Горячее касание, надрыв,
Сливается мелодия со скорбью,
На нотный лист трагический мотив
Из сердца вытекал кипящей кровью.

Твой гений полыхал сильней огня,
Он согревал меня в тот миг далекий,
Там, у рояля, где стояла я,
Теперь стоит мой призрак одинокий.

Город забвения

Летят с небес обрывки паутины,
Их хлопья устилают тротуар,
Там, за спиной, — реальности руины,
А впереди — безжизненный бульвар.

Витрины наблюдают равнодушно,
Остановив на чужеземце взгляд,
Пусть каждый выбирает то, что нужно:
Кто — горький ром, кто — темный шоколад.

Безлюдно. Нет дорожек на пороше,
Пунктиров торопящихся следов,
Из-за угла не вынырнет прохожий,
Приветствуя скупым кивком, без слов.

Сквозняк в пустынном доме скрипнет створкой,
Смахнет рукой с карниза лист сухой,
Сюда приходят: кто с печалью горькой,
Кто с неуемной темною тоской.

Бульвар подобен черному тоннелю,
Цветных неонов испарился свет,
"Останься здесь на миг или неделю" —
Гласит лежащий на земле буклет.

Пестрят облезшей краской двери бара,
Через квартал — кинотеатр "Жизнь",
Лохмотьями повисло над бульваром
Поблекшее напутствие: "Держись!".

Даруй забвенье, обветшалый город,
Зажат в ладони путника буклет,
Седые хлопья падают за ворот,
Но на отеле надпись: "Комнат нет".